Карта сайта

А.МОРИЗЭ - У ЛЕНИНА и ТРОЦКОГО

МОСКВА 1921

ПРЕДИСЛОВИЕ

Л. ТРОЦКОГО

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО

Н. ДУДЕЛЬ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА    

1923 ПЕТРОГРАД

К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ.

Предисловие мое к французскому изданию этой книги было написано в то время, когда автор ее еще был членом коммунистической партии. Не так давно Моризэ вышел из ее состава. Этот факт требует кое-каких пояснительных замечаний. Моризэ—мэр одного из предместий Парижа—так можно охарактеризовать его не только в «служебном», но, такъ сказать, и в политически-моральном смысле, ибо мэры рабочих предместий Парижа сложились в некоторую корпорацию с очень определенным обликом. Карьеризм, как известно, вообще чрезвычайно свойственный французским политическим нравам, в том числе и нравам прежней социалистической партии, воспитал свои особые кадры, так сказать, по роду оружия. Высшую категорию в этой области составлял парламентски-министериадистский социализм, более (кромную — муниципальный, увенчанием которого является пост мэра. Андрэ Моризэ был самой природой создан для поста социалистического мэра французского предместья эпохи парламентарного социализма. Моризэ — журналист, не лишенный дарования, ио без всякой глубины и даже без претензий на таковую. Социализм вооружает его орудием в повседневной критике, которой бойкий газетный стиль сообщает извест-тный блеск.

В то же время Моризэ попечительный глава своего прихода и все вопросы Франции, в последнем счете, стоят для него иод знаком Булонской мэрии.

Бурное развитие событий после войны, приведшее к решительному сдвигу ? всей французской партии влево, сделало и Андрэ Моризэ—на время—членом III Интернационала. Эта эволюция была ему не вполне по душе, и он, в сущности, нс скрывал этого: Моризэ вошел в III Интернационал вместе с большинством своей партии, как пленник этого большинства и уж никак не инициатор новой ориентации. Симпатии его к русской революции были, однако, вполне искренни. Он хотел только одного: чтобы революция в России не обязывала ни к чему «чрезмерному» французскую коммунистическую партию, не ставила под знак вопроса ее традиции, привычные навыки и методы работы и, в частности, взаимоотношения булонского мэра с его избирателями. В пределах этой ограниченности Моризэ был вполне искренним. Когда же оказалось, что коммунизм обязывает не только к сочувствию Советской России, но и к определенному образу действий у себя, во Франции, в Париже и в припарижской Булони, — тогда Моризэ вышел из коммунистической партии и тем самым из Интернационала.

Таков автор настоящей книги. Это левый французский обыватель, волной событий доброшенный в известный момент до кремлевского зала заседаний Коммунистическбго Конгресса. Этим определяется смысл и интерес его книги: книга «просвещенного» французского мэра, левого обывателя, социалиста, который знакомился с революцией России, по-своему очень внимательно, с большими симпатиями к ней и разве что чуть-чуть свысока, как и полагается просвещенному и культурному булонскому мэру.

10/11—23 г.

Л. Троцкий.

 

К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ.

Дорогой товарищ Моризэ!

Сообщение о подготовляемой Вами к печати книге о Советской России меня искренне обрадовало. Вы были в России, как друг. Вы имели возможность осмотреть все, что заслуживало Вашего интереса. Вы служите делу французского и мирового пролетариата, следовательно, Вами может руководить только стремление говорить трудящимся массам правду о первой республике труда. А это самое важное и ценное.

Вы знаете лучше моего, как много о нас лгали. Международную капиталистическую и социал-демократическую ложь о Советской России можно разбить на две категории. К первой относятся продукты злобной и не бескорыстной фантазии: сообщения о том, как пиршествуют советские сановники, как они арестуют друг друга, как артиллеристы «национализируют» женщин буржуазного класса и пр., и пр. Эта ложь внутренне противоречива, однообразна и глупа. Ей верят только наиболее отсталые консьержки и некоторые министры. Ко второй категории лжи относятся картины, составленные из кусочков правды. Это ложь более высокого порядка. Ее поприще обширнее, ее источники богаче. Революция—очень суровый процесс, в особенности, в стране, где есть десятки

миллионов отсталых крестьянских масс. Если вооружиться фотографическим аппаратом и злой волей, то можно сделать много снимков из жизни нынешней Советской России, которые в совокупности своей доставят большое удовлетворение каждому реакционному буржуа. Революция есть разрушение во имя нового созидания. Понять революцию как в ее возвышенных, так и в ее мрачных чертах может только тот, кто берет ее в ее внутренней неизбежности, в борьбе се живых сил, в логической последовательности ее этапов. Этим я вовсе не хочу сказать, что революция непогрешима. Но для понимания ее ошибок, как и ес творческих завоеваний, необходим большой исторический масштаб.

Когда мы приступили к созданию армии, значительная группа французских офицеров еще находилась в России; они были свидетелями первых усилий Советской Республики на военном пути. Они относились к этим усилиям с высочайшим скептицизмом. Не сомневаюсь, что их донесения в Париж заканчивались неизменным выводом: ничего не выйдет. Мелкие буржуа в форме не видели в революции ничего, кроме разрушения, жестокости, беспорядка и хаоса. Все это в революции есть. Но в то же время в революции есть нечто большее: она пробуждает к жизни миллионы отсталых народных масс, она вооружает их большими политическими целями, она раскрывает перед ними новые пути, она пробуждает в них дремлющую энергию. Именно потому она совершает чудеса. Казалось бы, этого ненужно доказывать перед аудиторией народа, который имеет в своем прошлом Великую Революцию.

Много раз за эти последние годы я носился с мыслью изучить английскую печать эпохи Великой Французской Революции, речи тогдашних министров и их политических лакеев, тогдашних Клемансо и тогдашних Эрвэ—только для того, чтобы сделать сухое сопоставление реакционной клеветы правящей Англии конца XVIII века с той клеветой, которую «Temps» и его подголоски распространяли за эти годы о Советской России. К сожалению, у меня до сих пор нехватило для такой работы времени. Но я заранее не сомневаюсь, что совпадения получились бы, поистине, замечательные. Можно не сомневаться, что радикальные английские современники Робеспьера искали в свое время совершенно законных аналогий с английской революцией XVII столетия; а это опять-таки неизменно должно было ’вызывать негодующие протесты благочестивых реакционных историков: английская революция, несмотря на свои «излишества», была-де великим явлением, тогда как французский террор есть просто мятеж невежественной и кровожадной черни... В конце концов реакция, даже вооруженная самой злой волей, не изобретательна. Официозная французская клевета против Советской революции есть, помимо всего прочего, литературное воровство, жалкий плагиат у литературных поденщиков Питта.

С особенным злорадством Мерргеймы и их патроны ссылаются на наши затруднения в хозяйственной области. Теперь они с ликованием провозгласили на весь мир, что мы вернулись к капитализму. Они слишком торопятся злорадствовать и ликовать. Советская Республика социализировала банки, промышленные предприятия п земли. Для того, чтобы вернуть все это бывшим владельцам, нужно опрокинуть революцию и раздавить ее. Сейчас мы от этого дальше, чем когда бы то ни было. Вы можете это с полной уверенностью сказать французскому пролетариату. Но верно то, что мы изменили методы социалистического строительства. Сохраняя предприятия в руках рабочего государства, мы, для проверки их выгодности или невыгодности, применяем методы капиталистической калькуляции 'И рыночного оборота. Руководить всеми предприятиями из единого центра, правильно распределяя между ними необходимые силы и средства по заранее составленному государственному плану, можно будет только на несравненно более высокой стадии социалистического развития. Нынешняя стадия имеет подготовительный характер. Рынок сохраняется. Промышленные предприятия государства в известных пределах ориентируются самостоятельно, продают и покупают, создавая, таким образом, жизненные опоры для будущего единого социалистического хозяйственного плана. Правда, наряду с этим мы идем на сдачу отдельных предприятий капиталистам на концессионных началах. Хозяйственная отсталость России и ее неисчерпаемые естественные богатства оставляют широкое поле для применения концессионного капитала. Государство сохраняет в своих руках основные, важнейшие предприятия промышленности и транспорта. Мы допускаем, следовательно, соревнование между чисто капиталистическими концессионными предприятиями и однородными предприятиями социалистического государства, при неоспоримом перевесе этих последних. Но весь вопрос в соотношении сил. Реформисты питали в свое время надежду на то, что кооперация постепенно поглотит капитализм. До тех пор, пока власть оставалась в руках буржуазии, охранявшей частную собственность на средства производства, такая надежда являлась чистейшей утопией. По отношению к России мы можем сказать, что до тех пор, пока власть остается в руках рабочего класса и все основные отрасли промышленности сохраняются в руках государства, «незаметное» и «безболезненное» восстановление капитализма при помощи концессий немногим более осуществимо, чем социалистическое перерождение капитализма при помощи кооперации. Говорить о возвращении к капитализму нет причин. Мы имеем лишь изменение методов социалистического строительства. Наш опыт и наши выводы на этом пути принесут величайшую пользу рабочему классу всех стран.

Мы многому научились за эти пять лет революции. Но мы ни от чего не отказались. Я не думаю, чтобы капиталистический мир, каким он вышел из ада войны и каким он живет перед нами сегодня, давал нам повод для пересмотра наших основных воззрений. Капитализм исторически осужден.

Будущее принадлежит коммунизму.

С братским коммунистическим приветом

Л. Троцкий.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА.

В июне—июле 1921 года я поехал в Россию на третий конгресс третьего Интернационала, как член делегации от партии французских коммунистов.

Все зафиксированное в этой книге — впечатления человека, убеждения и прошлое которого могут служить залогом его положительного отношения к Русской Революции.

Считать ли эти впечатления односторонними? Не думаю. Мне кажется, что я внес в мои исследования то беспристрастие, которое от меня требовалось. Но оговоримся.

В данном случае нет места спокойному наблюдению. Никто не может в настоящее время следить объективно за всем тем, что происходит в Советской России.

Между Москвой и остальным миром идет война уже 4 года. Каждый вносит свои страсти, каждый участвует в большей или меньшей степени в борьбе, в которую вовлечен весь мир. Никто из современников не может говорить о переживаемых исторических событиях так, как о них будет говорить будущий историк. И тот, кто претендует на объективный анализ, просто-напросто не хочет выявить свою политическую физиономию.

Я же о своих взглядах заявляю во всеуслышание. Пусть предупрежденный читатель судит с своей точки зрения. Если он найдет необходимым, он будет корректировать мое изложение, учитывая тот коэффициент страсти, который я вношу.

То, что я видел,—велико и печально. Печально? Увы! Русский народ, творя Революцию, идет к свободе через страдания и несчастий.

Велико? Да. Когда народ говорит вам: «Мы умеем жертвовать собой для будущего, для потомства»,— говорите, что хотите, но это прекрасно.

Во всяком случае, как бы ни подходить к этому вопросу, развертывающиеся события в России для всякого мыслящего человека являются волнующими.

Там демонстрируют перед всем миром опыт, который никого не может оставить равнодушным.

Конечно, есть люди, желающие, чтобы этот опыт не удался. Они хотят, чтобы торжествовала вечная несправедливость. Другие—жаждут его удачи, потому что от этого зависит всемирное счастье. И в то время, когда можно сказать, что опыт этот окажет по меньшей мере влияние на демократическую эволюцию всего мира, мы о нем почти ничего не знаем. Мы многого не знали о России. Когда начинаешь изучать то, что составляет ее структуру,—а эта идея мне пришла в голову после моего возвращения из Москвы,—то с изумлением замечаешь, что по этому поводу ничего не, было написано кроме: «Власть царей»—Анатоля Леруа-Б'олье, вышедшая в 1882 г., и «История России»—Рамбо, почти того же периода. Эти издания представляют почти вето библиографию о России; а между тем даже о центральной Африке у нас имеется неизмеримо большее количество работ.

С 1917 года дело обстоит еще хуже. У нас процветала ложь о России, и мы занимались коллекционированием выдумок. За неимением серьезных информаций,—благодаря блокаде,—общественное мнение вводилось в заблуждение памфлетами, в которых ненависть заменяла критику. Правда, несколько иностранцев приехали в Россию (Рансом, Рёссель, Уэльс, Лансбёри, Брельсфор, Шеридан) и только они пролили кое-какой свет на истинное положение вещей. Ездили в Россию и другие, но то, что они писали, не заслуживает никакого внимания.

В последнее время вернулась из Москвы m-lle Вейс. Ее впечатления—первые, с которым и можно еще считаться. Но m-lle Вейс не будет на меня в претензии, надеюсь, когда я скажу, что хоть ее женская чувствительность была потрясена бедствиями голода, но очень ценных для нас сведений о вождях России и их творческой работе мы от нее еще не получили.

Я и мои товарищи провели два длинных месяца в России. Время недостаточное, чтобы узнать ее вождей в совершенстве, но достаточное, чтобы составить себе мнение об их значении. Я попробую набросать силуэты, по крайней мере, некоторых из них. В течение девяти недель нельзя изучить ни России, ни русских, но в том неведении, в котором находимся мы, всякий вклад полезен, и тот, кто хоть что-нибудь видел, должен рассказать об этом.

Я писал эту книгу с единственным желанием исправить ошибки и рассеять легенды. Не думая о том, чтобы понравиться тем или другим, я вдохновился словами, произнесенными на заседании конгресса в Москве товарищем Троцким: «Тот, кто приходит сюда искать доказательств против коммунистов,—противник, с которым нужно сражаться; тот, кто собирает здесь впечатления, чтобы потом только восхвалять нас с энтузиазмом,—плохой коммунист». Если мне удалось, изложив просто то, что я видел и слышал, рассеять сомнения некоторых беспокойных натур, разрушить предвзятую ненависть, а, может быть (как знать), и привлечь скрытые симпатии,—я буду считать себя удовлетворенным. Своим трудом я хотел, по мере моих сил, оказать слабое содействие исключительному освободительному движению, какое история когда-либо видала со времени Французской Революции.

Л. Моризэ.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА 1).

Предлагаемая книга представляет интерес для русского читателя с точки зрения того, как француз-коммунист преломляет быт Р. С. Ф. С. Р.

Она ценна еще и другим: для многих читателей она является календарным воспоминанием того, что они сами пережили и историческими очевидцами чего они были.

Для зарубежного читателя эта книга—исключительно ценный материал.

Написанная в свое время французским коммунистом, мэром одного из предместий Парижа (Булонь на Сене), она не может не внушать доверия общественным слоям Французской республики.

Очевидец с доступной ему объективностью и полной искренностью освещает ход событий и рассеивает чудовищные легенды о «белых медведях» политической жизни Р.С.Ф.С Р.

Подкрепляя свои впечатления фактами и документами, автор далек в этой книге от свойственной французам аффектации. Здесь все проверено и точно сформулировано.

____

1 Тот материал, с которым русский читатель может познакомиться по официальным документам, в переводе опущен.

 

Яркая характеристика вождей, добросовестное изучение учреждений, нравов, жизни Р. С. Ф. С. Р. —все это должно заставить иностранного читателя задуматься над измышлениями продажной клики Антанты. В этом заслуга автора. Нельзя только забывать того, что книга написана в 1921 году.

Моризэ сейчас не член Коммунистической Партии.

История шагнула вперед...

Многое в этой книге еще и сейчас не утеряло интереса сегодняшнего дня.

Многое ушло в область прошлого...

Н. Дудель.

 

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

В ПЕТРОГРАДЕ и МОСКВЕ

 

По возвращении из России.

Здесь, в начале моей первой главы, где я резюмирую свои главные впечатления, я воспроизвожу статью, опубликованную мною во французской газете «L’Humanité» 10 августа 1921 г., па следующий день после моего возвращения во Францию,

Вот уже три месяца, как мы уехали, как мы покинули паши семьи, наших друзей и расстались с обычным образом нашей жизни. Нас сильно тревожила мысль о том, что мы можем быть отрезаны от всего, что осталось позади нас.

В Россию! Только единомышленники слова и борьбы могут понять непреодолимое влечение этих слов: в Россию! В страну, где развевается красный флаг, в страну, где впервые рабочий класс взял в руки власть и пытается провести в жизнь принципы, во имя которых мы живем!

В Россию...

Правда, я так же, как и мои товарищи, поехал туда, охваченный не только эмоциональным подъемом, что было бы понятно в свое время. Сейчас этот момент прошел.

Из причин, воодушевивших меня, на первом плане,— как это видно из моих записей,—страстное стремление очутиться в среде коммунистов, горячее желание жить в гуще величайшего социального движения, какое когда-либо развертывалось.    

С такой же силой говорило во мне и простое любопытство все видеть и обо всем быть осведомленным. Я вспоминаю беседу, которую мы вели с товарищем во время нашего пятидневного пребывания на корабле между Штеттином и Ревелем. Мы понимали, что час мистической веры пробил и что наступило время критики. Мы понимали, что взяли на себя тяжелую ответственность, согласившись поехать в Россию собрать материал и изучить то, что для наших товарищей до сих пор было только символом веры.

Путешествие наше от Ревеля до Петрограда было довольно длинным; оно не отличалось особенными удобствами. Но от поездки в такое время в Россию нельзя было, конечно, ожидать комфорта.

С самого восхода солнца мы следили за северным пейзажем, таким новым для большинства из нас, так меланхолически и нежно вырисовывающимся на бледном небе полян, берез и прудов. На нашем длинном пути нам попадалось бесчисленное количество воронок от снарядов и разрушенные могилы, которыми Юденич, один из последних палачей стана Антанты, усеял дорогу в 1919 г. при наступлении на Петроград.

Показалась русская граница в виде заставы, у которой остановился поезд. С одной стороны, эстонские солдаты, прилично одетые в английскую форму. С другой— два часовых Советской армии, в худой одежде, босые, с перекинутыми за плечо на веревке ружьями. На штыке развевается лоскут материи, бывший когда-то красным, сейчас ставший от .времени бесцветным.

Один прыжок—и мы на земле. Крепко пожали руки солдатам; они довольно спокойно ответили на наше горячее рукопожатие.

Как ждали мы этой границы! Мы думали, что при виде ее у нас вырвутся громкие звуки Интернационала. Но когда мы приблизились к ней, мы были настолько взволнованы, наши сердца настолько сжаты, что звуки этого гимна прозвучали слабо.

Совсем другое было, когда поезд вновь остановился, и мы вступили на русскую территорию. Начальник конвоя приветствовал нас с высоты небольшого пригорка. Это был старый, седой человек, одетый в длинную до пят черную шинель с красными отворотами. Держа шапку в руках и опустивши глаза, он нам просто и с чувством сказал:

«Я не Ленин, чтобы приветствовать вас речью, я хочу сказать просто, от души. Все мы прекрасно знаем, что если сейчас у нас существует мир и мы можем заниматься творческой работой, то этим мы обязаны пролетариату всего мира. В вашем лице мы приветствуем их делегатов и вы являетесь желанными гостями в первой мировой республике братства».

Искреннее приветствие вырвалось у нас, когда- наш друг Глозман перевел нам эти простые и красивые слова. На этот раз громко и сильно прозвучал Интернационал. Солдаты Красной армии приветствовали его.

Запечатленная, неповторяемая минута. Правда, впоследствии мы пережили еще много других моментов глубокого восхищения и энтузиазма...

Сейчас мы на своей родине, я бросаю взгляд на прошлое, на эти два с половиной тяжелых, утомительных месяца нервной продолжительной напряженности. Но все это полностью искупается многочисленными новыми ощущениями и удовлетворенным любознанием.

Я убежден, что наше путешествие было чрезвычайно полезным, так как оно дало нам возможность объяснить нашим товарищам, что существуют глубокие причины, заставляющие любить Русскую Революцию и обязывающие искренне всеми силами защищать ее.

С чувством глубокого уважения и сочувствия мы относимся к русскому народу, который так же стойко переносит все бедствия революционной стихии, как и преступления Антанты, и который на своем историческом пути не миновал ни одного этапа тяжелой Голгофы. Низко же поклонимся ему и будем помогать ему всеми нашими средствами и всеми силами. Больше чем когда-нибудь, будем стараться разрушить между нациями нелепые преграды, созданные ненавистью и эгоизмом капитала.

Во время моего пятидневного путешествия, проделав 3000 километров, которые разделяют Москву от Парижа, я на протяжении всего этого пространства воочию убедился в том, какая бестолковщина царит там, где не установлен еще революционный порядок.

Равнины, покрытые белыми березами, бесконечные поляны, старые тевтонские поместья, однообразные пространства Пруссии, с прирейнскими промышленными крепостями от равнины Мааса до Уазы—все это улыбается даже своими развалинами. Какое богатство и какое разнообразие красок!

Мистическая, пленяющая Россия, «святая Россия». Она не прилагает никаких усилий, чтобы покорить, по очарованию ее не может противостоять ни одно существо. Германия—грубая, угрюмая. Она изумляет тем., что народ ее, применяя к жизни свои исключительные методы, создал наиболее чудесную производственную страну. Франция, моя родина—страна умилительной тонкости, страна нежного великодушия, прекрасная страна, ее нельзя не любить, несмотря на все ошибки и глупости, которые она допускает.

И неужели все эти разновидности своеобразной красоты не дополняют друг друга, как преломленные в призме цвета?

Когда же, наконец, пароды поймут, что они нуждаются друг в друге, и что гармонический, братский мир, рожденный социализмом, подобен белому цвету, который получается только в результате соединения всех цветов радуги.

Первые впечатления.

У меня нет желания вести дневник путешествия. Я просто хочу отметить для ясности, что наша делегация 1), оставив Париж 17 мая 1921 г., Берлин—24 и Штеттин—25, высадилась 29 в Ревеле, 1 июня в Петрограде и 2 в Москве; что я приехал в Петроград в июле с несколькими моими товарищами, что я оставил Москву

___

1 Делегация французской коммунистической партии па конгрессе III Интернационала состояла из Люси Колл пар (делегированной для пропаганды), Делагранж (адъютант мэра,. Перша), Га (Бордо), Андре Жульен (для пропаганды в Алжире), Люси Лссиаг и Лорпо (от Главного Комитета), Андре Моризэ (мэр Булонь па Сене), Нежелен (Бельфор), Бориса Сува-рния и Том а сп (от Главного Комитета), Банан К утирке (депутат).

1 августа, чтобы через Ригу, Вильно и Кенигсберг вернуться в Париж 7-го. К этому я больше не вернусь. Мало уделю внимания нашим приключениям вообще, остановлюсь только на тех впечатлениях, которые определяют духовную эволюцию моего миросозерцания.

* *

Первые ощущения, которые испытываешь, аналогичны ощущениям «тонущего» человека.

Около трех недель я испытывал такое состояние. Когда привыкаешь к логике и когда не можешь жить без известного метода, правил, то отсутствие этого доставляет много тяжелого. И только постепенно как бы всплываешь на поверхность и начинаешь понимать по крайней мере то, чего до сих пор не понимал. Понемногу отдаешь себе отчет в том, почему совершающееся в России не соответствует тому, что происходит у нас, почему одни и те же слова не имеют одного и того же смысла. Начинаешь понимать, что люди думают и рассуждают не так, как у нас.

Россия так обширна, что там теряешь понятие о пространстве. Что же вы хотите? От одной столицы до другой 600 верст, немногим более 600 километров— пространство от Парижа до Бордо. Это самое среднее расстояние.

Если дело идет о поездке с севера на юг,—необходима неделя передвижения от Архангельска до Одессы. С запада на восток—нужно затратить несколько недель, чтобы добраться по железной дороге от Балтийского моря до Тихого океана.

Если у русского нет понятия о пространстве, то в такой же мере у него отсутствует понятие о времени.

ЛЕНИН делает заметки на ступеньках эстрады (Конгресс в июле 1921 г.).

ТРОЦКИЙ, Народный Комиссар армии и флота.

Для него ничего не значит путешествовать без конца и прибыть на место днем раньше или днем позже. Попытайтесь вы потерять представление о времени, попробуйте исключить его из вашего существования. Я думаю, что вам, западно - европейцу, не удастся даже представить себе, что из этого выйдет. Вся ваша работа, вся ваша жизнь регулируется часом. Русский об этом не заботится—он странное и фантастическое существо. Вы же—существо уравновешенное. Попробуйте же найти здесь нечто общее между вами? Ничего...

* *

Славянский мир для латинского народа, это—целый океан впечатлений, и я жалею тех, кто, погружаясь в него, не имеет какой-нибудь опытной «морской руки», чтобы с ее помощью вынырнуть на поверхность.

Говорят, что Россия это—страна мистики. Да, я не оспариваю славянского очарования, мы его все испытали, читая Тургенева или Достоевского, слушая Римского - Корсакова или Бородина. А сколько раз я был охвачен этим очарованием в столкновениях с людьми, наблюдая различные явления во время моего путешествия по этой оголенной, но захватывающей стране.

Но в практической жизни предпочтительнее некоторая ясность.

Приехав в Москву, я думал встретить там моего старого друга Садуля, но он был в длительной командировке, и за все время нашего пребывания в Москве мы уж нс надеялись его встретить.

К счастью, в Советской России имется группа французов, к которой мы имели возможность обратиться.

Некоторые из них—«моряки Черного моря» из рода Марти и Бадина 1).

Другие, как Садуль,—члены военной миссии. Когда эта миссия вернулась во Францию, она вся стала на сторону революционной России и этим вызвала не малое восхищение в среде наших русских товарищей. Сколько раз я слышал, как тот или другой из них говорил с глубокой нежностью к республиканской Франции, несмотря на ее современную политику, следующее:

«Во время войны здесь перебывало много миссий всех союзных стран. Но только ваша оставила нам людей. Только ваш народ знает истинный идеализм».

Из тех товарищей, которые остались в Москве в 1918 г., только один принадлежал к нашей партии еще до войны. Другие вовлечены были в ряды партии, заразившись атмосферой окружающего энтузиазма. Многие пришли к нам издалека.

Пьер Паскаль, выдающийся ученик Нормальной школы, был верующий католик. Рене Маршан, племянник очень хорошо известного Кальметта, в 1914 г. в Петербурге представлял ультра - консервативное «Фигаро».

Я останавливаю несколько больше свое внимание на этих двух товарищах не потому, что я питаю к ним особую дружбу. Все «московские французы» заслуживают одинаково нашу любовь и уважение так же, как и москвичей, которые знают их бескорыстие и абсолютную преданность делу.

___

1 Два черноморских моряка, Дюран и Леланд», были убиты в Киеве в 1919 году в рядах Красной армии. Другой француз, Барбара, пал в Одессе, сражаясь как доброволец.

 

Но Паскаль и Маршан, как и Виктор Серж, хотя и русский по происхождению, но совершенно офранцузившийся, сделались нашими неутомимыми руководителями. Часы, которые Паскаль посвящал мне и Жульену в перерывах между своей работой, то, что дал Маршан мне и Нежелену в своей комнате в «Метро-ноле», отдыхая от архивных раскопок, все это было драгоценными уроками для таких учеников, как мы. Прогулки и посещения вместе с Сержем, которому удавалось урвать время после редактирования «Интернационала», стоили самых полезных «предметных уроков».

Трудно было бы найти руководителей, более осведомленных в языке, знающих больше людей и среду, более культурных и с более здоровой логикой. Если мы в два месяца усвоили что-нибудь из этого другого мира, то это благодаря тем, кто. нами руководил и нас просвещал. Не всякий, попав в чужую страну, может очутиться в таком счастливом положении. И сейчас'’ мне очень приятно послать отсюда моим далеким друзьям братский привет и сказать им, что я свято храню воспоминания о светлых часах, проведенных с ними.

Прибытие в Россию не совсем обычное явление.

Мы ехали два дня из Ревеля в Петербург. Нас поместили в купэ для четверых. Питались мы консервами, купленными еще при отъезде, утоляли жажду нескончаемым чаепитием из самовара, который наполняли кипятком на каждой станции.

В Петрограде—три часа ожидания на Балтийском вокзале до появления грузовика для переправы делегации в отель.

Бешеная езда на пирамиде из чемоданов и саквояжей, по дороге в выбоинах, которые шоффер с удивительной ловкостью объезжал.

Приезжаем. Переодеваемся, наконец! Обедаем. Быстрая прогулка к темному, таинственному Зимнему дворцу и по набережной Невы.

Новая поездка с одного конца на другой по Невскому проспекту. Въезжаем на Николаевский вокзал. Вновь однообразие путешествия, прерываемое чаепитием.

Наконец, Москва! Новое ожидание? новый грузовик, новые «русские горы».

Нас помещают в общежитие «Интернационал». Мы направляемся туда. Но там идет ремонт. Ни кроватей, ни умывальника—ничего.

Мы бежим за разрешением, за бумагами. Мы знакомимся с институтом «пропусков», т.-е. удостоверений личности, которые отныне должны быть при нас. К ночи мы кое-как пристраиваемся по три-четыре человека. А на другой день все начинается сызнова. «Французы должны направиться в гостиницу «Люкс». Хорошо! Теперь все дело только в грузовике, который нас туда доставит. Мытарства возобновляются. В конце концов мы устраиваемся.

Гостиница «Люкс», это—космополитический караван-сарай, где останавливаются делегаты, приезжающие на периодические конгрессы. Европа там сталкивается с Азией, там смесь черного, желтого и белого, там смешение вавилонских языков. Мы расположились лагерем, да, именно лагерем. На трех досках, покрытых тонким матрацом, застланным простыней и одеялом, мы ложились спать среди относительной тишины. С четырех часов до одиннадцати она нарушалась карканием московских ворон. Утром, днем и вечером мы спускались в общую столовую и съедали там то, что можно было, из довольно плохо приготовленных блюд, хотя это и считался улучшенный стол для гостей.

Отсюда мы каждый день уходили на конгресс, заседания, за различными справками. Одевались мы, благодаря невыносимой жаре, все более и более просто...

После конгресса мы тем же путем, как и приехали сюда, отправились обратно в Петроград. Там, в другом большом отеле, мы стали вести такую же жизнь. Внешнее, материальное существование в России оставило во мне, в общем, в смысле своего комфорта, впечатление бивуачной жизни, но не в траншеях, а в лагере.

В среднем, условия жизни там и здесь аналогичны.

 

Улица.

Вид улицы везде одинаково живописен и интересен. Московские мальчишки не уступают нашим. И весь этот народ таит так много ласкового добродушия в манере своего разговора, в своих замашках. Чувствуешь, что он пропитан духом равенства и простоты. Он демократичен по своему существу, потому что революция разразилась здесь еще слишком недавно, чтобы он сумел усвоить традиции, которых нет даже у народов Европы.

У нас рабочий-победитель афишировал бы всем своим существом гордость своей победы. Когда он входил бы в «Дворянский клуб», где сейчас находится Дом Союзов, на Биржу, где сейчас Горный Совет, в какое угодно здание, приспособленное к новым функциям, он почувствовал бы потребность дать понять, что он является господином положения. В нашем иерархическом обществе классовый интерес, еще слишком живуч, чтобы оно могло быстро отделаться от предрассудков. Часто, на митингах, происходивших в Большом театре, я и мои товарищи наблюдали рабочих предместья, которых случай забросил в царские ложи. Какими спокойными и равнодушными казались они. Если бы на их месте очутились парижские кумушки, сколько гордого удовлетворения было бы в них! В России малочисленный правящий класс исчез сразу, и переход от одного режима к другому, казалось, нс оставил глубоких следов. Он водворился вполне естественно. Исколесив в течение двух месяцев всю Москву днем и ночью, мы можем утверждать, что мы никогда не присутствовали ни при одной драке, ни даже при одной ссоре. Вопреки глупостям, которые рассказывают наши журналы, Москва и Петроград наслаждаются спокойствием, которому может позавидовать наша столица.

Мы должны также заявить, что мы ни разу не видали ни одного пьяного. В России пьют только воду и чай—то, чего никогда не было при царизме, который культивировал разврат мужика и этим сам держался То, на что не осмелилось ни одно государство в Европе,— осуществил большевизм. Революция убила алкоголизм, и те, кто с высоты своего величия ей преподносят ежедневные уроки, могли бы в этом отношении, как и во многих других, сделаться ее учениками.

Улица печальна. Всюду чувствуется крайняя нужда, ио менее, чем где бы то ни было, она заметна на одежде проходящих людей. Мы думали, что увидим людей, одетых в лохмотья, но наши предположения были ошибочны. Правда, одежда их не блещет своей свежестью, а радость, проявляемая теми, которые имеют возможность сменить ее, доказывает, с каким трудом приобретается что бы то ни было.

Однако худо ли, хорошо ли, но каждый достигав! того, что имеет приличный вид. Мужчины—обыкновенно в чистых блузах, и большая часть из них —в высоких «классических» сапогах. Женщины остаются, как везде, кокетливыми, и невольно задаешь себе вопрос, каким чудом, в стране, где каждый кусочек мыла является кладом, они умудряются поддерживать белизну своих простеньких платьев, которые так красиво облекают их гибкую, тонкую фигуру. Если недостаток в одежде не особенно заметен, то—что ужасно поражает—это внешний вид людей. На лицах и в фигуре читаешь физиологические лишения и хроническое недоедание.

Проходящая женщина, согнутая под тяжестью своей ноши, мужчина, останавливающийся, чтобы прочитать приклеенные к стене «Известия», мальчишка, продающий подсолнухи,—как все они еще держатся на ногах, как не падают без сознания! Каким чудом живут они? Непостижимо. Несколько базаров открыты то там. то здесь. Продавцов, торгующих здесь, прежде разгоняли, потому что свобода торговли была запрещена, Но сейчас она вновь введена благодаря новой ориентации. Вот рынок на Трубной площади... Это жалкое место, где каждый несчастный отдает остатки

своего имущества одежды в надежде реализовать некоторую сумму для поддержания своей жизни. На громадном пространстве расположены в шесть-семь рядов палатки. Крестьянин, этот фаворит революции, пользуется правом бесплатного проезда до пятидесяти верст, чтобы привезти на рынок масло, белую муку. Мелкие ремесленники, кустари раскладывают там свои изделия, резные вещи из дерева, окрашенные в пестрые цвета. Около них располагаются лавочники, оставшиеся без лавок. Они стараются сбыть свои какие-то необыкновенные остатки товаров: чашки, гвозди, испорченные бритвы, вышивки и микроскопы—все это в причудливых кучах находится в их руках. Нужда прет отовсюду и говорит за себя.

В тесной толпе толкаются беспрерывно то мужчина, который держит на руке поношенные брюки, то женщина, безмолвно предлагающая старомодные часы, серьги, не имеющие цены, но с которыми она расстается со слезами.

Я не знаю ничего более раздирающего, чем это скопище всей московской нищеты, это место развязки тех интимных драм, которые можно себе легко представить...

Видя все это, вспоминаешь наших добродушных буржуа-эгоистов, холодно обрекающих на голод народ, неспособный еще одолеть свою нужду. Вспоминаешь также наши гнусные журналы, которые подкупом поддерживают глупости всех наших филистеров, вспоминаешь, наконец, наших ограниченных политиков, которые произносят пышные речи о проволочных заграждениях и блокаде.

Исчезновение лавок.

То, что больше всего сейчас бросается в глаза как в современной русской столице, так и в других провинциальных городах,—это исчезновение мелкой торговли. Представьте себе город без лавок. Вообразите пустые витрины, закрытые магазины .... По улицам города пешеходы проходят, не останавливаясь, мимо быстро-бегущих советских машин и медленных извозчиков.

Тротуар потерял свой торговый вид и улицы свое наиболее яркое оживление. Невский проспект в Петрограде походил, будто бы, на наши бульвары. В настоящее же время только одни витрины больших банков превращены в государственные книжные магазины и своими агитационными плакатами дают время от времени яркое пятно. Морская и соседние улицы, где когда-то была масса элегантных магазинов, напоминают сейчас сказку о спящей царевне с се мертвыми аллеями.

Изумлению нашему не было границ, когда мы, приехав в Россию, ходили по Петрограду. Нас охватило какое-то щемящее чувство, хотя никто из нас не знал Петрограда в его старом виде. Чувство это позже притупилось, а может быть эволюция, о которой я ниже буду говорить, давала себя уже чувствовать с этого момента.

Москва, в которой осталось больше жителей, чем в Петрограде, — место пребывания правительства, — гораздо живее. Но и тут, с исчезновением мелкой торговли, все магазины, кроме советских, закрыты и запущены.

Для того, чтобы понять какую роль играет в жизни города торговля, нужно пройтись по тем кварталам, где в прежние времена концентрировалась вся деловая жизнь.

Около Кремля находится Китай-Город, окруженный древней стеной; там, в узких улицах, было расположено большинство торговых домов. На Ильинке находились банки, на Никольской—многочисленные лавки всякой церковной утвари.

В Гостином Дворе—такой же имеется в Петрограде— большой базар собрал продавцов драгоценных камней, бриллиантов и тканей со всех концов страны. Те же, которые хотели устроиться несовременному, заняли три стеклянных галлереи, сооруженных лет 30 тому назад вдоль Красной Площади 1)—настоящий муравейник в три этажа. В настоящее же время Китай-Город впал в полную летаргию. Базар закрыт. В банках, как, напр., отделение «Лионского Кредита», фукционируют советские учреждения. В некоторых галлереях основался Наркомиро д (Народный Коммисариат Продовольствия).

Оживление, о котором говорит даже только один вид этих мест, остановилось, как ио мановению волшебной палочки, и жизнь сразу замерла.

Нужно ли по этому поводу радоваться или печалиться? Я не останавливаюсь сейчас на этом. Став па точку зрения новой экономической политики, большевики признали, что они слишком поспешили запретить мелкую торговлю и промышленность. Круп-

____

1 Название—Красная площадь—не явилось следствием революции; она всегда так называлась.

 

ная государственная промышленность при современной разрухе в стране не может дать активности мелкой торговле. Мы еще вернемся к этому вопросу. Сейчас я останавливаюсь на внешних описаниях, и с этой точки зрения нельзя не отметить, что с исчезновением лавки исчезает в городе и специфический дух оживления и веселья. Можно пожелать городам будущего це таких источников оживления, как меркантилизм, но до тех пор, пока он ничем не заменен, его отсутствие оставляет пустоту, которую с тоской ощущаешь и в Петрограде и Москве. Но в конце концов новая экономическая политика большевиков начинает воскрешать этот труп. Мы были в России как раз в эпоху поворота, и я был свидетелем первого пробуждения мелкой торговли.

Слабые проявления, почти наивно смешные! В витрине длиной в 10 аршин расположены друг против друга две старомодные шляпы. Дальше— пара ботинок в поединке с парой туфель на переднем фасаде. На выставке вновь открытого ресторана висит копченая сельдь и для большего соблазна гастрономов рядом висит трубочка сахарина.

Но, тем не менее, даже в таком виде эти торговые проявления важны, потому что они способствуют видоизменению города, а их быстрый рост на другой день легализации дает возможность предвидеть скорое возрождение мелкой буржуазии. Говорят, что за последнее время это воскрешение было молниеносным, и что города, поразившие нас своим спящим видом, сейчас только одно воспоминание.

 

Как революция совершилась.

Проходя по улицам Москвы, мы часто обнаруживали следы революционных выступлений на стенах домов и .оградах некоторых зданий.

Ворота Китай-Города, ограда Кремля на Красной площади испещрены отверстиями, которые не оставляют сомнения в своем происхождении. Подле Ильинских ворот прекрасная церковь с голубым куполом вся испещрена пулями. Даже такие учреждения, как гостиница «Метрополь», Дума, повреждены снарядами. На Тверском бульваре несколько домов, разрушенных артиллерийским огнем, напоминают пейзажи наших северных деревень.

«Теперь, когда мне знакома топография города,— сказал я однажды одному из моих товарищей,— объясните мне, как здесь совершилась революция?»

«—Здесь не было революции в том смысле, как вы думаете. Здесь, конечно, происходил бой, но небольшой. Борьба была короткой. Большевики в общем смятении захватили власть, которую тогда, едва у них оспаривали.

«Вы помните, что первые выступления произошли 3 и 4 июля 1917 г. после последнего наступления Керенского. Паша партия не присоединилась к восстанию. Троцкий и Луначарский были арестованы. Ленин и Зиновьев должны были скрываться. Рабочие петроградских заводов действовали стихийно, возможно под влиянием анархистов. Ц. К. находил выступление преждевременным.

«С этого момента Ц. К. открыто стал подготовлять восстание. Зиновьев, Каменев, Рыков еще колебались, но Ленин, Троцкий, Бухарин были за немедленное выступление, и Ленин открыто объявил о том, что час настал.

«24 сентября, во время выборов в Московскую Городскую Думу, «партия восставших» получила половину голосов. В конце месяца, на заседании Ц. К., которое состоялось в Петрограде у меньшевика Суханова, решили воспользоваться первым случаем.

«Положение настолько определилось, что за 10 дней до 25 октября на конференции партии большевиков в Москве—Семашко, Осинский, Смирнов, Ломов, Бухарин и Яковлева доказывали своей аудитории, что если не произойдет перемены правления,— Россия погибнет от приостановки движения и голода. И собрание, в удивительном спокойствии, единодушно голосовало за выступление.

«Никогда революция не была еще проделана в час, заранее определенный1), или, иначе говоря, предсказанный. Революция 25 октября разразилась точно к предсказанному времени.

«Керенский требовал отправки на фронт революционных полков—они отказались. Ораниенбаумские

____

1 «Дата революции'была открыто фиксирована заранее па 25 октября (7 ноября нового стиля). И революция произошла как раз в ото время. История знает большое количество революций и восстаний, но такого примера восстания угнетенного класса, которое произошло бы так точно в установленное время и так победоносно, история еще не видала. Октябрьская революция—единственная в своем роде» (Троцкий. Correspondence Internationale. 9 ноября 1921).

 

юнкера шли на Петроград, по по дороге они таяли. Волнение в столице росло.

«Вы видели Петроград? Нева пересекает город полукругом, так же, как Сена—Париж. Зимний Дворец, где пребывал Керенский, так же, как министерства, расположены на левом берегу. Чтобы изолировать предместья от правого берега, Керенский вздумал развести мосты.

«Он не подумал, что этим самым он дал пароходам возможность курсировать по реке. Матросы канонерской лодки «Аврора» остановились перед Зимним  Дворцом и выпустили в него добрых полдюжины снарядов. Этого было достаточно. Керенский отступил без сопротивления. Ц. К., водворившийся в Смольном, и Военно-Революционный Комитет взяли власть в руки, заняли почту и дворец, которые охранялись женским батальоном.

«Революция в Петрограде совершилась 25 октября в несколько часов так же просто, как я вам об этом рассказал.

«В Москве бой продолжался несколько дольше. Ц. К. большевиков оспаривал власть у Городской Думы, где меньшевики и социалисты-революционеры имели большинство, и где председательствовал правый социалист-революционер Руднев.

«Но в районных Думах новые выборы повлекли за собой раскол партий центра. В четырнадцати из семнадцати—большевики и кадеты столкнулись лицом к лицу. Большевики соединили все районные Думы, образовали Совет Дум, который объявил распущенной Городскую Думу.

«Руднев ответил 24-го созданием комитета Общественного Спасения, состоявшего из социалистов-революционеров и нескольких кадетов во главе с Астровым и Кишкиным.

«25-го Советы Солдатских и Рабочих Депутатов выбрали Военно - Революционный Комитет. 394 голосами прошли большевики Усиевич, Муралов, Смирнов и Ломов, 106—меньшевики Николаев и Тейтельбаум и один делегат из какой-то второстепенной группы Единства—Константинов. Последние ушли из Комитета через три дня.

«Таково был положение, когда 26-го дошла весть о событиях, развернувшихся накануне в Петрограде. Делегация от Совета явилась к Рудневу. Последний потребовал роспуска Военно-Революционного Комитета и грозил бомбардировкой дома, где находился Совет.

«Вооруженная борьба стала неизбежной. Она продолжалась в течение недели.

«Руднев располагал десятками тысяч людей иод начальством полковника Рябцева. Ядро этого войска составляли юнкера с пулеметами и бронированными автомобилями. На стороне народа находился пехотный полк, расквартированный в Москве, первая артиллерийская бригада с шестью легкими и несколькими тяжелыми батареями, баталион самокатчиков и солдат, прибывших из Двинска, Павловска и Костромы.

«Юнкера маневрировали с целью окружить Советы и отрезать их от районов. 29-го им удалось это, а 30-го они были оттеснены.

«Битва, главным образом, происходила в Кремле; большевистские солдаты охраняли его, а юнкера занимали ворота. 28-го они убедили коменданта-латыша Берзина, что они хозяева Москвы, и дали ему 25 минут для капитуляции. Введенный в заблуждение, Берзин сдал позицию.

«Юнкера, в свою очередь, увидели себя окруженными. Кремль сначала не решались бомбардировать, но, в конце концов решились 1). 2 ноября Руднев возбудил вопрос о перемирии, и в 4 часа войска сложили оружие. Революция торжествовала.

«Народ, как всегда, проявил слишком большое великодушие: он даровал жизнь и свободу юнкерам, которые воспользовались этим, чтобы затем поднять восстание в Ярославле, Донецкой области и на Волге.

«И в то время, когда этот народ проявлял беспредельное милосердие,—то, что впоследстии называлось красным террором, началось значительно позже под давлением необходимости,—буржуа, мелкие буржуа, студенты выказали себя свирепыми. Белые патрули убивали направо и налево, чтобы утопить революцию в крови. В Кремле, после капитуляции Берзина, юнкера расстреляли весь гарнизон 56-го и 193-го пехотных полков. Даже рабочие арсенала, которые держались в стороне от битвы, были убиты перед Чудовым монастырем, разрушенный фасад которого восстанавливают в настоящее время.

«Вы знаете могилы, которые тянутся вдоль Кремлевской стены, на Красной площади. Жертвы белых находятся там. На могилах цветы, за которыми мы с благоговением ухаживаем».

____

1 Об этом эпизоде см. начало главы о Луначарском.

 

Диктатура пролетариата. Ч. К.

С момента Октябрьской революции, са времени событий, которые я описал, Россия начала становиться на путь упрочения коммунистической власти. Водворилась «диктатура пролетариата».

Диктатура пролетариата—этислова послужили источником большой полемики о революционной России!

Как будто они явились новостью! Как будто Маркс и Энгельс в своем «Коммунистическом Манифесте» 1848 г. не провозгласили их. Как будто бы все партии, которые вот уже 60 лет как объявили себя марксистскими, не вписывали эти слова в свои программы.

В действительности, разве можно понять переход от одного режима к другому без временного правительства? Когда дело идет о перемене не только политического строя, как это было в прошлых революциях, но о коренном изменении социального порядка,—к чему стремится наша партия,—разве можно не предвидеть, что захват власти, то, что мы называем революцией, будет роковым образом сопровождаться переходным периодом? И люди, облеченные доверием победоносного пролетариата, во время этого переходного времени будут диктаторски пользоваться властью.

Это должно быть неоспоримо. Я хорошо знаю, что обыкновенно придают меньшее значение самому принципу диктатуры, чем тому, как эта диктатура применяется в России, за исключением нескольких анархических групп.

Если послушать нашу милую прессу, то в России «красный террор» свирепствует, большевики будто-бы в течение четырех лет топят в крови свою страну. Ч. К„ страшное Ч. К. учиняет преступления за преступлениями, и в Советской Республике люди живут только в тяжелом предчувствии будущих преследований.

Каждое народное движение, даже самое кратковременное, самое спокойное, клеймят жестокостью. Одна и та же легенда реет над всем.

А период от революции 48 года до Коммуны 71 года! Какие легенды выдумывали о нем! И распространяли их те, которые были ответственны за июньские убийства и за зверства майской недели.

Не нужно, следовательно, удивляться, что большевистская революция подверглась тем же оскорблениям, как и ее предшественницы. Русская эмиграция и консерваторы всех стран располагают достаточными средствами для оплаты своей прессы. А ненависть к коммунизму сплачивает вокруг этой продажной прессы недомыслящих всего мира.

Большевики казнили людей! Подумаешь! Уже четыре года заговоры следуют за заговорами, восстания за восстаниями. Всякая попытка наступления белых авантюристов встречала помощь изнутри. Как же не защищаться? В июле месяце, в день, когда я осматривал знаменитую Петропавловскую крепость, в которой были повешены декабристы и где столько «нигилистов» погибли в темнице Алексеевского равелина, я сам видел, как солдаты привели дюжину человек, которых арестовало Ч. К.

Что же было дальше?..

Серьезная постановка вопроса не в том, что кровь проливается; она проливается на войне, она проливается во всех революциях. Вопрос в том, не проливается ли она напрасно, не кроются ли тут за неизбежным исполнением долга мотивы другого порядка: злоупотребление, месть или вымогательство.

Я пришел к убеждению, будучи информирован людьми, заслуживающими доверия, что история «красного террора» есть одна из тех шумных и наиболее бесстыдных клевет, к которым прибегали противники коммунизма. Большевики в своих репрессиях, как и во всем остальном, совершали то, что было возможно совершать теми средствами и силами, которыми они располагали.

Аппарат, который они создали—Чрезвычайка, Чрезвычайная Комиссия или, как ее сокращенно называют, Ч. К. Точно она называется так: Чрезвычайная Комиссия по борьбе против контр-революции, спекуляции и преступлений, совершаемых должностными лицами во время исполнения своих обязанностей.

Ее задачи не ограничиваются только подавлением заговоров. Ч. К. активно помогает работе экономического восстановления страны. Она обнаруживает скрытое сырье, наблюдает за правильной охраной труда, преследует недобросовестных работников. И этой работе она отдается все больше и больше по мере того, как ослабляется важная задача защиты революции. И на примере, который я привожу в главе «Электрофикация», можно убедится в том, что ее вмешательство является очень полезным.

Существует Чрезвычайная Комиссия при Совете Народных Комиссаров—Ве-Че-Ка, существует она и в каждой губернии при Совете. Во главе Комиссии находится президиум, более или менее многочисленный, состоящий в В.Ч.К. из 15 членов, назначенных гуда Советом Народных Комиссаров, а в губерниях— Исполнительным Комитетом Совета.

Президиум сам разбирает дела, которые он получает от судебного следователя, или же передает их Революционному Трибуналу, если желает их обнародовать .

Члены президиума—это известные, незапятнанные партийные работники. Председатель В. Ч. К. Дзержинский—тип аскета. О нем рассказывают, что когда он сидел в германской тюрьме, он исполнял наиболее неприятные работы, чтобы показать, что коммунист всегда должен служить примером.

Народный комиссар внутренних дел, председатель Донецкой Комиссии, Дзержинский в настоящее время только официально возглавляет В. Ч. К. Он замещен Уншлихтом, бывшим членом Военного Совета на западном фронте, всеми уважаемым старым членом партии.

Губернские Ч. К. сложились таким образом: в 1920 году в Москве состоялась конференция их председателей и заместителей. На 69 присутствовавших насчитывалось 45 рабочих, 13 крестьян и 11 интеллигентов. Все—члены партии и 28 из них—подпольные работники. Конечно, не в этой плеяде революционеров, преданных своей идее, можно было натолкнуться на нежелательный элемент. Не легко подбирается, к сожалению, технический подсобный персонал. Имеются, правда, между ними и коммунисты, но не все.

Не нужно забывать о том, что говорил Зиновьев на конгрессе в Галле. Накануне организации немецкой коммунистической партии он говорил, что большевики потеряли более 300.000 своих людей в войнах, и добрая часть революционной старой гвардии исчезла. Большевики сейчас недостаточно многочисленны, чтобы обойтись своими силами, и часто должны прибегать к старым чиновникам и к коммунистам новой формации, которые перешли в партию с тем, чтобы использовать все выгоды власти. Те, кому известно, что Чрезвычайная Комиссия часто расстреливает десятками своих агентов, не будут сомневаться, что между ними находятся следователи, секретные агенты и другие, способные очень часто злоупотреблять своей властью.

И злоупотребления, действительно, происходили. Низшие кадры служащих, благодаря невысокому культурному уровню, не были на высоте, но все же нельзя доверять тому, что создала легенда вокруг Ч. К.

Если верить европейской белой прессе, то можно подумать, что большевики расстреливали сотни и тысячи людей. Но это очень далеко от действительности. Пьер Паскаль, о котором я уже раньше говорил, удивительная правдивость которого равна его критическому уму, опубликовал статистику казней, совершонных в 1918 и 1919 г.г. 1).

«Но всей России,—пишет он,—в продолжение двух лет революции, после раскрытия пятисот контр-рево-

____

1 В „Красной России44, Пьера Паскаля. Брошюра издана L, Humanité».

люционных заговоров, пятидесяти бандитских нападений, после систематических покушений 1918 года на наиболее уважаемых коммунистов 1), после попыток шпионажа и измен со стороны старых полицейских, офицеров и собственников, в самый разгар внешней и внутренней борьбы, когда Советская Россия подвергалась смертельной опасности, Чрезвычайная Комиссия расстреляла 9.641 человек, Революционный трибунал вынес менее 500 смертных приговоров, в большинстве условных и не приведенных в исполнение».

Ио для того, чтобы стать на правильную точку зрения, нужно еще расшифровать эти цифры.

Итак, па 9.641 расстрелянных Чрезвычайной Комиссией около 2.600 приходится на долю преступников, крупных спекулянтов, чиновников-саботажников и особенно опасных неисправимых бандитов— печальный продукт плохо организованного общества. Особенно опасны они в период потрясений. Революционный порядок требует их безжалостного истребления.

Итак, расстреляны по всей России в течение двух лет 7.068 заговорщиков, шпионов, организаторов мятежей и других активных контр-революционеров, застигнутых на месте преступления.

На это количество 5.513 приходится на 1918 год и только 1.555 на 1919 г. Семь тысяч политических казней в два года, в такой момент...

Я пытался добыть аналогичные цифры для двух следующих лет, но не мог. Приблизительные данные

___

1) Против Ленина и Зиновьева, против Урицкого, председателя Ве-Че-Ка, и Володарского. Два последних были убиты, Ленин—опасно ранен.

 

я получил от людей, заслуживающих полного доверия. Самый большой пессимист может насчитать 12, 15 тысяч казненных за 4 года революции. Конечно, и эта цифра достаточна. Понятно, что можно пожалеть и одного расстрелянного, но если стать на объективную точку зрения, нужно принять во внимание, что революционная Россия могла либо победить, либо умереть. Нужно еще помнить, что она насчитывает у себя 130 миллионов жителей. Тем, кто не захочет стать на такую объективную точку зрения, большевики могут противопоставить цифры жертв, убитых врагами революции.

Для моих соотечественников, которые так шипят против красного террора и совершенно забывают о белом,—а он был всегда на много свирепей,—я ограничусь следующим напоминанием: если советская революция расстреляла в течение четырех лет от 12 до 15 тысяч русских, то французская армия в Версале в 1871 г. уложила на мостовых Парижа 35 тысяч коммунистов в 8 дней.

 

Чем была царская полиция.

Я не могу оставить главы о Чрезвычайной Комиссии, не окинув беглым взглядом тайную полицию при царском режиме и охранку. Тайной полиции в довоенное время уделялось много внимания. Приходилось очень часто сталкиваться с сс действиями, скандалами.

Однажды утром, во время нашего пребывания в Петрограде, мы поднялись на верхушку св. Исаакия чтобы при солнечном сиянии полюбоваться развертывающейся панорамой. У наших ног, между Невой и церковью, раскинулся сад, где Екатерина II водрузила памятник Петру Великому—прекрасное конное изваяние, скульптура Фальконэ. Серж т), наш неутомимый проводник, нам объяснил, что этот сад в 1825 г. был местом собраний декабристов, заточенных впоследствии Николаем.

Здесь — адмиралтейство, там — св. синод, дальше сенат.

«А, сенат! — сказал он, — необходимо, чтобы я свел вас туда. Здесь находится архив царской полицииI!» Можно себе представить, как это нас привлекло!

Как только мы спустились на землю, мы немедленно отправились туда.

Старое, без стиля здание, как большинство официальных учреждений старого режима. Зал заседаний с портретами царя и царицы, покрытыми газетами и заботливо охраняемыми большевиками, как всякая историческая или художественная ценность. В общем, ничего особенного, но...

Но в ящиках, в скрытых местах! Если кто-либо из хранителей захочет открыть двери шкапа,—как это сделал служащий, которому мы представились,—какое богатство документов обнаружит он там!

Здесь вся история русского революционного движения. Охрана, эта мрачная охрана, благоговейно реги-

___

1 Виктор Серж опубликовал в номерах "Bulletin Communiste" 10 и 17 ноября 1921 года исследование о методах и приемах русской полиции.

 

етрировала ее здесь день за днем. Она подбирала карточки и классифицировала их для нужд старого режима.

Вот сначала «комната провокаторов». Те, кто охраняют ее, произносят это название еще и сейчас, понизив голос. Шестьдесят ящиков, не больше, нс меньше, наполнены маленькими карточками, на которых отмечены одна или несколько кличек человека и его настоящее имя. По этой карточке ищут дело его. Все же дела находятся в до-верху переполненном панками шкапу. Нам наугад открывают некоторые из этих дел. Я вижу бумаги попа-изменника Талона, Ландейзена, знаменитого Ландейзена, который замышлял в 1890 году заговор во Франции, был присужден к двум годам тюрьмы, которых нс отбыл, .возвратился в Россию, потом... вновь прибыл во Францию, уже как французский посол, под- фамилией Гартииг и, не знаю каким министром, пожалован орденом Почетного Легиона.

А вот папки с делами революционеров, за которыми следили провокаторы. Какой прекрасный порядок, какая система! Письма, которыми обменивались поднадзорные, перехвачены, переписаны, скопированы, расположены каждое на своем месте. Они отовсюду: из Базеля, Женевы, Мюнхена. Можно подумать, что почтовые чиновники всего мира принадлежали к тайной полиции.

Между письмами есть заказные, шифрованные, написанные химическими чернилами. Словом, все, что исходило из рук русских революционеров, имело сейчас же свой дубликат, который и помещался там. Его читали, копались в нем, разбирали, отмечали.

Каждое дело имеет свою схему. От кружка—интересующее лицо—отходит линии к другим кружкам— его корреспондентам. В каждом кружке значок—синий, красный или желтый—обозначает социал-демократа, социалиста-революционера, анархиста. Номер на каждом значке дает возможность познакомиться сейчас же с соответствующими делами.

Заподозренный меняет свое местожительство? Проведенная черта это отмечает: уехал в X... тогда-то. Вокруг кружочка разноцветные значки указывают членов той или другой партии, которых поднадзорный посетил. С первого взгляда таким образом можно проследить за жизнью человека и узнать его связи.

Итак создавалась для каждой партии, для каждого города папка с аналогичными схемами, так что можно было следить за жизнью целых партийных групп, знать их состав, их собрания, угадывать их проекты.

Другой указатель, более общий, направляет к папкам с делами людей всех стран и всех правительств, которыми царская полиция интересовалась. Этот указатель внушителен, и маленькие карточки, из которых он состоит, наполняют много коробок и много ящиков. С трудом они помещаются в нескольких комнатах, и столы гнутся под тяжестью бумаг. Один из наших проводников говорит мне, что здесь можно всех найти: высокопоставленных чиновников, придворных, даже членов царской фамилии, политических руководителей и иностранных социалистов.

— Посмотрите сами наугад,—добавляет он.—Вы, наверно, найдете знакомых.

Нежелен, который был со мной, сказал мне смеясь. «Поищи раньше всего свое имя. Чем чорт не шутить.

И правда! Девять-десять лег тому назад я добыл себе паспорт и отдал его Рубановичу для одного русского товарища, который должен был вернуться на родину. Впоследствии его повесили под моим именем. Вот узнать бы, не найду ли я здесь следов моего повешения. Мы роемся... Есть! «Моризэ, Париж». Вот моя карточка. Но тут дело идет не об упомянутой истории. Мне сейчас же переводят: «Дело, открытое в 1898 г. Письма 1903 г.». Что это могло означать? 1898 год? Я принадлежал к группе студентов, коллективистов,— здесь было много русских и, вероятно, охранка за нами следила. 1903 год? Я смутно вспоминаю, что переписывался до конгресса в Амстердаме с Плехановым. Папку ищут. Посмотрим. В ожидании нам показывают библиотеку, которая содержит драгоценную коллекцию запрещенных журналов и брошюр. Некоторые из них рукописи,—очень старинного происхождения. Вот знаменитый подложный «Манифест Александра И» 1863 г., который провозглашал народу уничтожение налогов. Вот прокламации, которые выпустила героическая группа—«Народная Воля»!

А вот в другом шкапу еженедельный журнал и годовые отчеты, которые охранка представляла царю помимо частных докладов. Ни одни том не пропал с начала 1896 г. Все выстроены в ряд, в прекрасных переплетах. Во всяком томе, взятом наудачу, можно увидеть заметки, сделанные царской рукой. Если пет такой заметки на полях, то можно заметить черту, проведенную красным карандашей,—традиционную заметку, которая неизменно показывала, сколько постоянного внимания уделял августейший, дурак изучению полицейских докладов. Сколько потерянного усилия и времени и во имя чего!

Александр II, посвятивший себя этой работе в течение 26-ти лет, тем не менее, пал под ударами тех, которых он преследовал. Николай И, после 23 лет подобной бестолковой работы, тем не менее, потерял свою корону и свою жизнь.

А Плеве, а великий князь Сергей! И сколько таких!

Разве преследования и казни когда-нибудь чему-нибудь помешали?

Если бы те, которые создали, развивали и поддерживали этот изумительный механизм, следы которого сохраняются в этих архивах,—если бы они затратили меньше силы на работу своей полиции,—какой нацией была бы Россия сейчас!

Мы обменивались этими размышлениями, спускаясь по лестнице. Когда мы были уже внизу, меня окликнул кто-то: «Товарник товарищ, ваше дело...»

Верно, я про него забыл.

«— Оно уничтожено и следов его нельзя найти...»

Увы, увы!—я не узнаю никогда, чем я мог заинтересовать охранку.

 

Материальная жизнь.

Пайки.

«—Я вижу,—-сказал я однажды своим друзьям,—как организован политический строй в России. Советский механизм не представляет сложности и им в общем все довольны. Я беседовал с противниками советского строя, и с этой точки зрения они его не критикуют. Кажется, что политически этот вопрос решен окончательно. Во всяком случае, что касается меня, то этот вопрос для меня ясен. В вопросах же экономической жизни есть вещи, которых я не постигаю. При капиталистическом строе людскими отношениями руководит личный интерес. При коммунистическом - законы основаны на интересе общественном и на чувстве справедливого правосудия, что обеспечивает каждому то, чего личная инициатива не может ему доставить. Однако, я вижу, что деньги продолжают иметь свою ценность, правда, очень ослабленную, но все же продолжают регулировать торговые сделки. Я вижу открытые рынки, мелких коммерсантов, которые, правда, торгуют в ограниченном масштабе, но все же торгуют. Че-Ка преследует спекулянтов, следовательно, они существуют. Рабочие получают жалование.

«Я знаю отлично, что коммунизм не совсем еще установился, что вы только делаете усилия, чтобы его упрочить, и что вы сами первые говорите о том, что это будет не так скоро. Но в то же время я нахожу противоречия, и они меня удивляют, потому что я не вижу ясной ориентации и плана действий власти».

Мне на это ответили:

— Если вы не видите достаточно ясно всего положения дела, успокойтесь, это не потому, что вы слепы. Сама ситуация представляет действительно некоторую неясность.

«До конца 1920 года мы неуклонно шли к коммунизму. Были опубликованы проекты об уничтожении денег. Свободные рынки были закрыты, а там, где их терпели, их обкладывали бесчисленными разорительными

налогами. Оплата труда выражалась в очень незначительных цифрах, особенно, сели считать возрастающую дороговизну жизни. Стремились к тому, чтобы денежная оплата труда была заменена оплатой натурой.

«Квартиры, освещение, передвижение, продовольствие, театры—все было давно уже бесплатно. Мы скорее национализировали, чем социализировали. Развитие очень рельефно, очень определенно шло прямой дорогой к желанной цели.

«Кульминационная точка ориентации к полному коммунизму фиксируется датой январь—февраль 1921 года.

«С этого момента необходимо было, к сожалению, остановиться. Экономическое положение было далеко не блестяще. Сейчас оно сделалось совсем печальным; пайки, которые доставались на долю каждого трудящегося, постепенно уменьшались.

«Чтобы не умереть с голоду, рабочие и служащие должны были тайно доставать хлеб; они обменивали у крестьян на муку все то, что у них оставалось из их богатств: мебель, одежду и т. д. Они, по нашему выражению, спекулировали всеми способами.

«Нужда нс подчиняется закону. Нужно было опять 'разрешить рынки, увеличить жалование. Мы отступили в первый раз. Это—«новая политика». Это—вынужденная остановка в ожидании нового, быстрого наступления.

«Вот секрет тех действительных противоречий, которые вы уловили».

«—Хорошо, я понимаю,—сказал я.—Ваши возможности далеко нс согласованы с вашими желаниями. Нужно с этим считаться, по я хотел бы знать от вас, как протекали события до наступившего кризиса, который изменил прежний порядок вещей.

«Предположим, что человек приехал в Москву и живет уже 6 месяцев. Скажите, что он должен был сделать, чтобы устроиться?»

«—Это легко. Вот пути, которые он для этого должен был пройти. Сначала он записался бы на Биржу труда; ведь в России, рабочий, прежде всего производитель, а затем гражданин. Биржа послала бы его в профессиональный союз, где бы он зарегистрировался.

«Закончив эту запись, он дальше уже находит все ему необходимое.

«Чтобы питаться, он получает паек. Дальше я вам объясню, что это значит.

«Чтобы поселиться где-нибудь,— жилищный отдел должен предоставить ему помещение по ордеру того учреждения, где он служит. Каждый имеет право только на известное количество кубических метров. На практике это равносильно одной комнате на человека.

«Чтобы быть одетым, он должен итти, опять-таки с ордером, в Московское Потребительское Общество, которое отправляет его в один из своих магазинов. Что касается проз-одежды и инструментов, то он их получает из своего синдиката.

«Чтобы отапливать помещение он получает дрова из своего учреждения. Я говорил вам только что о пайке, т.-е. о той части продуктов, которую получают натурой, вместо того, чтобы питаться в общей столовой.

«Существуют 4 категории таких пайков. Совнаркомовский, полу совнаркомовский для ответственных работников, обыкновенный паек и паек для больных— это тот же паек, но только увеличенный. Дети

— на особом режиме сообразно тому, принадлежат ли они к категории нормальных или недоедающих. Если вы хотите быть точным, прибавьте, что эти пайки сообразно условиям меняются. Красноармейцы получают добавочную порцию—лишний фунт хлеба еще и сейчас. Артиллеристы и автомобилисты—даже фунт с половиной.

«У рабочих тоже существует категория привилегированных пайков — ударный, образцовый для рабочих образцовых заводов; в действительности собственно таких заводов в Москве только один. Все они получают каждый месяц, как прибавление к пайку, 7 фунтов мяса или рыбы, 30 — 40 ф. муки, кроме 15 ф. для каждого из своих детей.

«Прибавьте еще к этому, что каждый работающий ночью имеет прибавку в 1/2 ф. муки, 5 золотников жиру и 15 папирос.

«Но все это, к несчастью, в большинстве случаев остается в теории.

«Помещение, одежда, топливо не могли быть никогда обеспечены полностью. Нужды удовлетворялись, только относительно, в постепенно уменьшающихся пропорциях.

Что касается пайка, то он менялся сообразно наличию снабжения. Иногда нс хватало мяса, иногда другого продукта. Распределением икры, сардин, орехов и другой провизии заменялась выдача недостающих в данный момент постоянных продуктов.

«Благодаря тому, что государство не было достаточно обеспечено, удержалась система жалования и торговли. Мы должны были закрывать глаза на многие злоупотребления, допускать, чтобы каждый изворачивался наи

лучшим способом. Только злостные злоупотребления карались. Представьте себе, что с 7 мая по 7 июня 1921 г., в один месяц, в 232-х различных учреждениях, комиссия по ревизии продовольственных карточек нашла, как говорят «Известия» от 16 июня, 34.395 фиктивных карточек,—карточек «мертвых душ» по Гоголю.

«Понимаете ли вы теперь смысл противоречия, которое вас удивляет?

«Вы услышите на конгрессе, вы слышите уже в течение некоторого времени о новой экономической политике. Новая экономическая политика—это средство, которое мы пробуем для защиты себя от переживаемого кризиса.

 

Око Москвы.

Съезд Интернационала.

Съезд Интернационала, из-за которого мы, собственно, прибыли в Россию, должен был открыться в начале июня, но открылся только в последних числах месяца.

Русская точность, увы! Причина задержки кроется, конечно, и в этом, но все же нужно принять во внимание, что собрать около 1.500 человек со всех концов мира не так-то легко, особенно, когда враждебные силы всех стран стараются помешать этому.

Задержка открытия конгресса нас не огорчила. Мы знали, что поехали в Россию самое меньшее на два месяца. Затем, мы еще думали совершить путешествие, как сделали это Кашей и Фроссар в 1920 году. Времени после конгресса было

мало. Но свободное время, которым мы располагали до съезда, позволило нам, во-первых, познакомиться друг с другом, а затем изучить хорошо вопросы, с которыми, в силу обстоятельств, мы до сих пор не были знакомы.

Конгресс, ио обыкновению, состоялся в Кремле, в этом маленьком городе дворцов и церквей, который так охотно описывают путешественники, восхищающиеся его любопытно-древним видом.

Я не думаю, чтобы за последнее время физиономия его очень изменилась. Кремль был всегда несколько сонлив, если не считать церемониалов, связанных с редким приездом царей в Москву, и только революция внесла некоторое оживление. Военная школа занимает бывшую казарму, перед которой стоит царь-пушка, окруженная пушками великой армии 1812 года. Ленин живет в здании судебных установлений, Троцкий занимает одно из помещений царского дворца.

Внизу помещается столовая Совнаркома. Кабинет Луначарского находится напротив. То здесь, то там живут несколько должностных лиц.

В общем, мало оживления. Старая крепость не является центральным очагом государственной жизни, как можно было бы себе это представить. Она хранит свою историю в тишине и спокойствии.

С южной стороны—царский дворец и знаменитый собор Ивана Великого, архангела Михаила, Успения, Благовещения—составляют мертвую часть Кремля.

Церкви в России остались всецело в руках духовенства. Закон об отделении церкви от государства передал их религиозным общинам, которые пользуются

полной свободой богослужении вплоть до того, что устраивают даже религиозные шествия по улицам. Часовни открыты, как когда-то. Между двумя воротами, ведущими на «Красную площадь», в крохотной часовне— икона Иверской божьей матери принимает под свое покровительство коленопреклоненных прохожих, которые с таким же почтением склоняются затем перед другой «иконой», помещенной в скульптурной раме с надписью: «Религия—опиум для народа»1).

Большевизм терпим к религии. Красиков, член коллегии Наркомюста. с которым я имел случай коснуться этого вопроса, объяснил мне, что партия коммунистов ведет антирелигиозную пропаганду — он сам издавал специальный журнал по этому вопросу «Революция и Церковь», но партия не пользуется государственным аппаратом для стеснения религиозного сознания и вмешивается в церковные дела только в случае обнаружения заговора.

Если церкви Кремля закрыты, то это вовсе не потому, что правительство желает стеснять верующих. Эти церкви и до нового режима обслуживали рели, гиозиую жизнь только царей, начиная от их крещения до похорон.

Ныне они потеряли это значение, и двери их закрылись с тем, чтобы сохранить их сокровища. Драгоценные камни гробниц, золото иконостасов не блещут уже всеми огнями, когда какая-нибудь кучка неверующих, вроде нас, выражает желание посмотреть их.

____

1 Рапсом уже упомянул об этом, но я, признаюсь, подумал, что это шутка, до того дня, как я сам наблюдал это зрелище.

 

Площадка, открывающая вид на реку Москву,-— пустынна; от когда-то воздвигнутой статуи Александра II на стороне, обращенной к реке, остался только пустой цоколь. Теперь ученики военной школы играют в мяч и теннис там, где в свое время производились пышные парады. Что касается самого дворца, то, я думаю, что он оживляется только каждое лето во время конгресса Интернационала.

Он некрасив. «Терем»,—единственная часть жилища первых Романовых, которая избежала пожара 1812 г.,— был в XIX веке обезображен нелепой окраской.

Многочисленные приемные залы, перестроенные в 1810 году, отличаются холодностью.

Зала св. Георгия—белая, с золотом, которая служила нам местом бесед, зала св Ал. Невского—розовая с золотом, где помещалась пресса, зала св. Андрея— голубая е золотом, где происходили заседания конгресса. Как они все мало симпатичны! Забавно, правда, видеть делегатов Интернационала в зале, где давал аудиенцию могущественнейший самодержец.

Безусловно великим символом звучат готова коммуниста, которые раздаются с эстрады, где некогда стоял царский трон. Забавно, конечно, собирать наши комиссии здесь, в этих комнатах, всегда украшенных парадной мебелью, куда ездили короноваться цари.

Однажды, бродя по залам я заметил над широким сводом залы св. Андрея куда уносились звуки, исходящие из трибуны, глаз, вписанный в треугольник.

Око Москвы!...

И вес же эти места меня не особенно тронули.

Конгресс, описывать который я не собираюсь в этой книге, обращенной к широкой публике, дискуссии, которыми могут интересоваться только члены партии, познакомили нас со многими волнующими вопросами. Но, когда я переношусь памятью в самый дворец, меня охватывают холодно-печальные воспоминания.

А между тем сколько прекрасных мест в нем! Из залы открывается вид на правый берег Москвы: предместья с садами; то там, то здесь возвышаются круглые купола бесчисленных церквей, а на горизонте четко выделяется зеленеющий силуэт Воробьевых гор.

Мы часто прогуливались там во время наших нескончаемых споров.

Сколько знакомств мы завели, сколько интересных бесед мы провели в этом прекрасном месте, как и в зале св. Владимира, где мы обыкновенно пили чай. Чопорная уборщица,—остаток старого персонала,—быстро изгоняла нас оттуда, не допуская даже, чтобы дым папиросы оскорблял это священное помещение.

«— Разве вы не чувствуете, что эти стены говорят?»— спрашивала она нас с воодушевлением.

Достойная женщина, для которой даже реставрированный Кремль останется всегда Кремлем, почитаемым центром святой России.

Большинство из нас в первый раз познакомились с вождями красной России, имена которых возбуждают столько ужаса в умах западно-европейской буржуазии. А как просты эти люди! У нас такой простоты не встречаешь. Ленин, Троцкий, всегда занятые, появляются на конгрессе только на трибуне. Иногда мы их видали у нашего стола, когда они должны были побеседовать, или когда Троцкий, изысканный дипломат, после речи Ленина, с которой, по нашему предположению, он был не совсем согласен, подходил к нам улыбаясь и говорил: «Я вам переведу его слова».

Зиновьев, обыкновенно председательствовавший, также не посещал часто кулуаров конгресса.

Совершенно случайно мы встретили там Радека с его верным товарищем Бела Куном, с которым мы не раз схватывались во время заседаний и которому, казалось, больше нравилась компания наших немецких товарищей.

Но кто всегда готов был вести сердечные беседы с нами—это милейший Бухарин, редактор «Правды», и Стеклов, редактор «Известий». Иногда Каменев, оторвавшись от работ в Московском Совете, приходил обменяться с нами старыми парижскими воспоминаниями. Лозовский, секретарь Совета профессиональных союзов, во всех углах горячо спорил о позиции французских синдикалистов, не желавших объединиться с коммунистами. Лидеры рабочей оппозиции — Шляпников и Коллонтай—нам доказывали, что большевизм недостаточно считается с требованиями рабочих организаций.

Раковский, Мануильский, Семашко, Карахан, Луначарский, Кеммерер и много других с улыбкой подвергались «мучениям» наших интервью, а мы, в свою очередь, отдавали себя в их распоряжение. Если наше стремление знать о русских делах было неиссякаемо, то их жажда новостей о Франции не уступала нашей.

Кроме русских товарищей, я встретил в Кремле еще старого, славного товарища Ролан Хольста, и уважаемую Клару Цеткин, которых я видел на конгрессе II Интернационала. От них я узнал много нового.

Сюда стремились все, как и мы, движимые общностью идеалов, желанием разрешить трудные проблемы, которые мировое положение выдвинуло перед нашей партией вслед за войной. Здесь, на этом конгрессе III Интернационала можно было встретить различных представителей молодой азиатчины, которые своей живописностью разнообразили обычных посетителей конгресса. Молодые представители этих стран были вовлечены конгрессом в самую гущу мировой политики.

Конечно, более близкое знакомство с теми и другими представителями, с III Интернационалом, было бы весьма ценно. Но я собирал материал только о русских, и ограничусь в своей работе русскими вождями и их деятельностью

 

„Утки" французской прессы.

Как плохо у нас знают обо всем том, что мы видели в России, и о тех людях, с которыми мы там сталкивались. Из каких нелепостей сфабриковано европейское мнение! Какую удивительную коллекцию «уток» можно было бы составить, если бы захотеть собрать все нелепости, которые печатаются во Франции о России. У нас это не так поражает. Там так мало осведомлены обо всем том, что происходит в России, что чудовищность распускаемых слухов не поражает читателя с первого раза. Если он глуп—он верит им, если же нет—

он улыбается и не считается с ними. В России иное дело. Очутившись здесь, попадаешь в положение воина, который, сам находясь в траншеях, может по достоинству оценить всякие писания господ Баррэ или Шефиль о траншейной жизни. Информация из Риги и Гельсингфорса, или Варшавы, которая осведомляет нашу «милую прессу» о делах Советской республики, производит такое же впечатление, какое на солдата теоретические рассуждения господина Руса о штыковой атаке и неразрывающихся германских снарядах.

Пример. Не успели мы прибыть в Москву, как парижские газеты известили нас через своих балтийских корреспондентов о следующем: «Иностранным делегатам, прибывшим на III конгресс Интернационала, большевики измерили череп для определения их умственных способностей». Я уверен, что наши товарищи во Франции, как и в других местах, отнеслись должным образом к этой интересной «утке». Но находится, наверно, и достаточное количество глупцов, которые их смакуют.

Мы, конечно, только забавлялись такими выдумками. Но несколькими днями позже мы прочитали в серьезном «Journal des Dcbats» следующую телеграмму из Гельсингфорса, датированную 13 июня: «В Петрограде имели место большие волнения ио поводу отмены раздачи хлеба. В некоторых местах города были кровавые столкновения. Несмотря на террор большевиков— рабочие организовали митинги, где свирепо осуждалась власть большевиков. Совет отдал распоряжение арестовать всех зачинщиков этого анти-большевистского движения, но выполнить это распоряжение невозможно было, так как количество восставших было слишком велико. Дано было распоряжение, чтобы поезда, курсирующие из Москвы в Петербург и обратно, не останавливались ни на одной станции. Они сопровождались отрядом пулеметов».

КАЛИНИН, Всероссийский Староста, разговаривает с крестьянами.

ЗАСЕДАНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ПАРТИИ.

В первом ряду слева: втор.—Калинин., трет.—Бухарин, шестой—Каменев, девят.—Ленин.

 

13 июня? Это почти в то время, когда мы путешествовали из Петрограда в Москву. Прогуливаясь в то время по берегу Невы, мы никак не думали, что находимся в гуще кровавых выступлений. А когда во время нашего длинного путешествия мы сошли с поезда, чтобы выпить чаю, мы вовсе не заметили, что наш поезд мчится без остановки.

Ни одного, ни одного слова правды в информации «Debats». Ни тени точности!

Но отправляйтесь-ка из Парижа и проверяйте эти слухи! Выдумка в таком же роде появилась через несколько дней относительно Москвы. Газеты «Temps», «Matin»—по зачем останавливаться па некоторых,—все, все утверждали, что в Москве, в июне, были серьезные волнения. Никто из нас этому, конечно, не верил. Но было «напечатано», как говорят наши бабушки, следовательно, верно. К этой выдумке прибавляли еще, что китайские отряды жестоко расправлялись с бунтовщиками.

Ах, эти китайские отряды, эти ужасные китайские отряды! Какие только кровавые деяния не приписывались им! Для успокоения совести я пытался набрести на след, откуда наши изобретатели выдумали это. И я нашел следующее: когда в начале войны решено было закончить Мурманскую железную дорогу, чтобы открыть новый путь через Ледовитый океан вместо Балтийского моря,—в Манчжурии для этой цели было набрано несколько тысяч китайских кули. Эти несчастные работали из-под палки и кнута. Они затаили столько злобы против своих господ, что две-три тысячи из них в начале революции, когда организовывались первые группы волонтеров, записались в добровольческую армию, чтобы сражаться со своими угнетателями. Они боролись с таким жаром и энтузиазмом, что несколько их полков вскоре были перебиты. Все, что осталось от них, несколько дюжин человек, как мне сказали в штабе, рассеялись давно уже по армиям. Но это не мешает нашей официальной прессе утверждать, что Советская республика набирает нужные ей полки только в Китае. С одинаковой достоверностью патриотические русские журналы сообщают, что по официальным данным пи одно учреждение нс может обойтись без контроля немецкого офицера, и что генералы Красной армии поставляются Берлинским главным штабом. Мне показали номер 290 («Последних Новостей», выпускаемых Милюковым в Париже. В нем, среди других нелепостей, есть телеграмма из Риги, которая гласит о переходе в Нарву 50-ти прусских офицеров вместе с их семьями.

В номере 287 было уже опубликовано и то, что , Троцкий отдал распоряжение уничтожить все население  Кронштадта с шести до шестидесятилетнего возраста. Как будто бы цифры казненных мятежников мартовского восстания не были опубликованы. Спрашивается, за каких дураков принимают своих наивных читателей европейские газетки.

Но в чем эта пресса доходит до геркулесовых столпов, это—когда дело касается внутренней жизни партии большевиков и тех личных разногласий, которые, если ей верить, возникают между народными комиссарами. 14 июня, когда Ленин и Троцкий готовились к конгрессу, который должен был открыться несколькими днями позже, когда у пас были точные сведения об их

полном согласий в вопросах, выдвигаемых в порядке дня, «Debats» взял на себя ответственность за телеграмму из Риги, которую мы с восхищением читали:

«Мы получили новые известия о дискуссии, которая поднялась между фракциями коммунистов. Троцкий спешно вызвал в Москву знаменитого врача-психиатра Бехтерева, чтобы освидетельствовать психическое состояние Ленина. Эта новость говорит о той горячей борьбе, которая идет между двумя лидерами большевизма».

Горячая борьба! 27 июня, накануне того дня, когда эти два человека на наших глазах работали в самой большой согласованности, «Russunion»—агентство, которое, беру на себя смелость сказать, информировало контр-революционеров в Берлине, передало в наши большие газеты:

«Если верить «Голосу России», который получает информации из Ревеля, Троцкий накануне конгресса III Интернационала пытался заставить Ленина уехать в Ильинское, бывшее имение великого князя Сергея,— под предлогом лечить свои нервы. Троцкий будто бы явился к дому Ленина в сопровождении десяти чекистов и своего конвоя и потребовал допустить его к Ленину, но стража отказалась и вызвала первый коммунистический полк. Столкновение миновало только благодаря Ленину, который разрешил пропустить Троцкого. После полуторачасовой беседы, последний должен был оставить Кремль вместе со своей семьей и личной канцелярией».

Одновременно, по другим версиям, тот же злостный Троцкий в момент, когда пустился на этот ночной подвиг, был безнадежно болен.

«Извещают из Москвы,—говорит 19 июня газета «Гельсингфорс»,—что Троцкий заболел раком легких,^ и что положение его очень серьезно».

Очевидно, болезнь этого большого, сильного человека была преувеличена, потому что одновременно с тем, как он умирал, силясь в то же время запереть Ленина, последний, в свою очередь, дал распоряжение заключить его в тюрьму.

Телеграмма из Варшавы в «Temps» от 7 июля сообщала следующую новость:

«По вполне достоверному источнику Троцкий был, по распоряжению Ленина, арестован в июне месяце». Но каким соображениям наши журналы сражаются с советским режимом, публикуя эти нелепости, компрометирующие их же самих, я не берусь это объяснить. Но во время всего нашего пребывания в России нам приходилось читать много подобной чепухи. 27 июня, «Matin» известило французов через агенство «Гавас», что Чичерин в опале и замещен Литвиновым. Это в то время, когда я просил Чичерина составить мне ноту, врученную им мне месяцем позже.

В этот же день «Russunion» возвестил миру: «В Москве и уже несколько недель свирепствует холера. Насчитывают до двух тысяч больных в день. Эпидемия проникла уже в Петроград. Между тем большевистская пресса не говорит об этом ни слова». И действительно, большевистские газеты не обмолвились ни одним словом о несчастий, о котором никто в Москве и не подозревал. 28 июня гельсиигфорский корреспондент той же «Russunion» сообщает:

«События в Сибири вызвали в среде большевиков большую тревогу. Государство объявило обязательную мобилизацию всего населения до 40 лет». В то же время Красная армия возвращала революции молодые возрасты, резервы которых всегда были достаточны для ее самых насущных нужд.

А какие бредни внушал нашей неистовствующей прессе конгресс!

И в то время, когда он протекал в большом согласованном спокойствии и русская секция была единодушна, как всегда, «Temps» от 28 июня утверждал, что между большевиками идет жестокая борьба:

«Согласно телеграмме из Гельсингфорса, конгресс III Интернационала должен кончиться решительной победой Ленина над его противниками—Троцким и Бухариным. Эти последние яростно нападали на Ленина и утверждали, что час поражения всемирного капитализма наступил, и что компромиссная игра с иностранным капиталом должна быть немедленно прекращена. Ленин ответил двухчасовой речью, в которой он нс только опровергнул аргументацию противников, ио еще убедил конгресс и особенно партию русских коммунистов в необходимости создать Исполнительный Комитет, в некотором отношении независимый от III Интернационала.

«Радек яростно оспаривал этот проект, но предложение Ленина было большинством принято».

«Debats» от 5 июля удостоверяет, в свою очередь, что Бухарин выставил против Ленина убийственные обвинения.

«После этих выступлений,—говорила газета,—оппозиция жестоко обвиняла Ленина и его приверженцев, утверждая, что своими уступками они придают силу противникам. Заседание продолжалось 17 часов. В эту же ночь собралась вся оппозиция, чтобы выработать план действий и открыть систему безжалостных преследований».

На этом я закончу свои цитаты. И этого достаточно, чтобы составить «прекрасный букет».

Что же вы хотите? Необходимо жить. И чтобы поддерживать свое продажное существование, современная пресса вынуждена помещать то, что ей велят ее покровители. В свое время эту подкупную прессу поддерживал царизм, и начинял мозги читателей выгодной ему чепухой. Наш товарищ Рене Маршан передал мне перевод двух телеграмм, довольно любопытных с этой точки зрения. Он сам перевел их с оригинала, хранящегося в национальном архиве. Каждый из нас взял себе копию, так как мы были заинтересованы в том, чтобы тексты их были непременно прочитаны во Франции. Другие копии были отправлены почтой, и газеты «Рабочая Жизнь» и «L’Humanite» напечатали эти две телеграммы еще перед тем, как мы сами имели возможность передать их нашим журналам. В первой господин Нератов, товарищ министра иностранных дел, приглашал господина Извольского, русского посла в Париже, высказаться по поводу предложения о субсидировании газеты «Temps». Приводим текст.

Секретная телеграмма послу в Париже. Конфиденциально. Петроградский корреспондент «Temps» по предложению своей редакции поднял вопрос об ассигновании этой газете ежегодной субсидии в 150.000 франков, сроком на два года. Взамен этого газета обязуется помещать ежегодно семьдесят две телеграммы из Петрограда, которые бы освещали вопросы внешней политики в выгодном для нас смысле. Осуществление этого предложения будет поручено балканскому телеграфному агентству, которое должно открыть бюро в Петрограде.

Помимо того, Ривэ высказал уверенность, что редакция согласится печатать заметки и корреспонденции о внутренней русской политике, которые будут отвечать взглядам правительства. Эта сделка могла бы быть выгодна для нас, особенно в момент обсуждения условий мира.

Нам было бы желательно знать, насколько сильно влияние «Temps>, в виду того, что мы опасаемся, что только поколебавшийся во Франции финансовый кредит газеты мог заставить редакцию сделать нам такое предложение и так настойчиво его поддерживать.

Благоволите сообщить ваш взгляд на этот предмет, при чем имейте в виду, что вышеназванная газета уже косвенно поддерживается нашим министерством финансов и что, кроме этого, расходы на телеграммы из Петрограда оплачиваются нами.

Подпись: Нератов.

Ответная телеграмма посла в Париже 1916 г. № 666. Получил вашу телеграмму № 3934.

С момента смерти редактора «Temps», сенатора Гебрара, два года тому назад, газета переживает кризис. Ее тираж, заметно подскочивший к началу войны, резко понизился с этого момента. Идут слухи о переживаемых ею финансовых затруднениях. Ее главные сотрудники отдают себе отчет в создавшемся положении. Они уже не считают себя связанными с газетой и начинают работать в других органах. С точки зрения внутренней политики эта газета себе повредила непримиримым отношением к подоходному налогу. Несмотря на все вышесказанное и на то, что, по мнению многих, положение газеты безнадежно, все-таки не найдется ни одного органа, который мог бы занять ее место как в настоящее время, так и впредь до окончания войны и мирных переговоров. Это—одна из наиболее влиятельных газет в сфере внешней политики, и с этой точки зрения предложенная сделка может быть, в случае надобности, выгодна для нас, но только в отношении некоторых вопросов.

Однако, как это можно заключить из вашей телеграммы, невозможно будет учесть сочувствие газеты в некоторых вопросах, верное освещение которых является, с нашей точки зрения, наиболее ценным, как, например, польский вопрос и особенно еврейский.

Изложив настоящее положение дел, не решаюсь высказаться за принятие предложения газеты «Temps >, принимая во внимание, что в случае разоблачения, факт подкупа нами газеты в союзной стране произведет неприятное впечатление на французское правительство и общественное мнение.

Принимая во внимание последнее соображение, считаю, во всяком случае, необходимым, чтобы посольство было посвящено в это дело.

Подпись: Извольский.

«Temps», конечно, оспаривал факты, о которых говорят телеграммы. Но иначе он и не мог поступить. По злой иронии, каждый раз, когда падает какое-нибудь правительство, сменяющие его правители выуживают из его архива следы тех сумм, которые уплачивались этому злосчастному журналу.

Когда младо-турки, например, свергли с престола Абдул-Гамида, они нашли в шкафах Ильдис-Киоска лист, в котором была обозначена сумма, выданная султаном этому видному органу французской буржуазии. Там указано: «6.000 франков за статьи, опубликованные восемь раз на тему о неподкупности турецкой администрации. 10.000—за статьи, напечатанные 24 раза в продолжение года против младо-турок. 20.000 франков за статью, выпущенную перед провозглашением конституции, о том, что Комитет «Союз и Прогресс» есть не что иное, как ассоциация разбойников». И т. д., и т. д.

Неир-и-Хакита из Монастыря и Шурай-Иммет из Константинополя обнародовали этот лист 10 марта 1910 г., и когда парижский «Le Courrier Europeen» опубликовал этот документ, «Temps», конечно, оспаривал его. Но это никого не обмануло. Правдивость текста вышеупомянутых двух телеграмм «Temps» тоже отрицал.

Если эта газета не доверяет документам национального архива в России, она должна обратиться с протестом к его ответственному хранителю Чичерину. До этих пор мы все эти документы будем считать точными и констатировать, что они дают истинное освещение смысла той кампании, которую европейская пресса ведет против Советской Республики. Если бы большевики подкупили несколько больших органов разных столиц, если бы они предложили им ту манну небесную, которую так охотно раздавало им царское правительство 1), возможно, что тогда «общественное мнение» по отношению к советской власти было бы совсем другим.

___

1 В то время, когда я исправлял корректуру этой работы, вышла из печати «Черная книга»—сборник официальных телеграмм, извлеченных из национального русского архива, и переведенных Ренэ Маршан. Эгот сборник содержит многочисленные доказательства продажности французских журналов.

 

Они этого не сделали. Приветствуя эту честность, всегда свойственную народным правительствам, не будем удивляться последствиям такой политики.

Действительно же удивляет то, что капиталистическая пресса, располагая такими большими средствами, достигает таких ничтожных результатов.

Корреспонденты Риги, Гельсингфорса, Варшавы— все они лоистиие страдают отсутствием воображения. А их читателям! Как мало нужно им, чтобы быть удовлетворенными!..

 

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

ЛЮДИ И УЧРЕЖДЕНИЯ

Ленин и „новая политика".

Доклад Бухарина.

Еще до открытия конгресса, на котором должен был выступить Ленин но вопросу о внутреннем положении России и изложить принципы новой политики, доклад на эту же тему сделал Бухарин. Это послужило нам руководящей нитью в интересующем нас вопросе. Бухарин произвел прекрасное впечатление и сразу нас покорил. Маленького роста, тщедушный. Тонкое лицо, большой широкий лоб. Всем своим видом он напоминает молодую, гибкую лисицу, которая так и манит вас поиграть.

В России считают его теоретиком, будущим вторым Лениным.

Сын надворного советника, старый студент Московского университета, ответственный редактор официальной партийной газеты «Правда»—он самый настоящий интеллигент в штабе большевиков.

Выступая со своим докладом в Доме Союзов, он, не переставая улыбаться, старался нам втолковать сложные проблемы современной России.

«Для того, чтобы понять перемену нашей ориентации, надо отдать себе отчет в том кризисе, который мы пережили в последнее время.

«Марксисты теоретики думали, что, взяв политическую власть в руки, они одновременно возьмут и экономическую. Но опыт показал, что революция влечет за собой разрушение в производстве; необходимо его восстановить на новых началах, а это вызывает временную задержку.

«Экономическая иерархия разрушена. Борьба происходит не только на улицах, она развертывается на заводах. Производство временно падает. Правда, Бауэр и Каутский надеялись на беспрерывность работы—это было бы прекрасно, но, к несчастью, они предсказывали глупость»,—произнес с улыбкой Бухарин.

«Упадок производительности проявляется тем больше, чем сильнее сопротивление. Поэтому в стране, где начинается революция, упадок достигает максимума, потому что приходится одновременно вести внутреннюю и внешнюю войну.

«Мы испытали этот максимум упадка производительности. 75% того, что мы производили во время войны, уходило на Красную армию. Почти ничего не оставалось для удовлетворения нужд населения.

«Полное отсутствие производства в городах—нечем снабжать крестьян в обмен на их хлеб. Борьба классов осложнилась разрывом между деревней и городом, а город все же надо было кормить. За неимением запасов мы должны были применять либо принуждение, либо убеждение. Мы применяли то одно, то другое. Пока продолжалась война, крестьянин понимал необходимость этих мер и соглашался с нами, так как мы ему вернули 82% земли. Он чувствовал, что необходимо защищаться, и, если для него это и не было совсем ясно, он все-таки подчинялся, в известной степени, насилию. В настоящее время реквизиция не применяется. Крестьянин, которому не угрожал уже приход крупного помещика, старался производить только то, что необходимо для его собственного потребления; и вот для нас наступил момент, когда хлеба совсем не стало, когда города умирали с голоду, и когда возрождение страны казалось невозможным.

«Вот почему этой весной разразился кризис.

«Прибавьте к этому, что кризис экономический сопровождался кризисом социальным.

«Рабочие, которых мы не могли снабдить самым необходимым в достаточной степени, сами выделывали на заводах разные мелкие предметы и торговали ими, чтобы увеличить средства своего существования. Пролетариат деклассировался. Рабочие были на пути к тому, чтобы превратиться в мелких буржуа и ремесленников.

«Класс рабочих поэтому обессилел. Он достаточно перенес во время войны. С каждым днем увеличивалась эмиграция в деревню, где жизнь была сравнительно легче. Тех же, кто уходил от административного аппарата, приходилось заменять рабочими. Все это вело к уменьшению наших пролетарских рядов. На заводах людей оставалось все меньше и меньше; наиболее ценные уходили.

«Крестьяне же, наоборот, постепенно подкреплялись. Революция дала сельскому населению землю и скот. Красная армия послужила им прекрасной школой, где они обучились и осознали свои интересы. Они требуют свободы торговли, и всякое стеснение в этом отношении со стороны правительства их тяготит.

«Мелко-буржуазная идеология развилась в них так же, как и в деклассированных рабочих,—идеология, которая выразилась в следующей формуле: «за беспартийные советы, против диктатуры коммунистов». Эта формула была лозунгом кронштадтского восстания.

«Мы победили это восстание мелкой буржуазии в Кронштадте, которое было показателем наивысшего кризиса. Нам нужно было его укротить, мы не колебались. А дальше? Дальше необходимо было разрешить вопрос по существу, иначе мы бы пали, как пали в Венгрии, или же, оставшись у власти, очутились бы в безвыходном положении.

«Прежде всего, нужно было сохранить диктатуру пролетариата. И мы решились сделать уступку на почве экономической с тем, чтобы не пришлось сделать ее на почве политической.

«Что касается крестьян, мы пошли им навстречу. Мы заменили разверстку продналогом.

«Результаты сказались немедленно, потому что засеваемая площадь, которая уменьшалась с каждым годом, в нынешнем году в некоторых местах стала много больше, чем в дореволюционное время.

«Спокойствие восстановилось. Банды на Украине исчезают, положение улучшается. Будущее улыбается нам.

«В чем нас упрекают? Мы согласились на уступки капитализму? Да, мы на них согласились. Мы вернули свободу мелкой торговле и промышленности, но мы держим в своих руках тяжелую индустрию, заводы, транспорт, недвижимое имущество; и теперь, когда мы обеспечены спокойствием и хлебом, мы восстановим крупную промышленность.

«Сейчас идет состязание между мелкой буржуазией и рабочим классом. Если она нас перегонит, если ей удастся восстановить себя раньше, чем мы будем готовы—революция падет. Если, наоборот, раньше восстановится крупная промышленность, и мы вступим в непосредственный обмен с крестьянином, минуя посредников в лице мелкой торговли и промышленности, революция восторжествует.

М. ГОРЬКИЙ.

ХРИСТИАН РАКОВСКИЙ, Председатель Украииск. Совета Народн. Комиссаров.

 

«У нас. много данных для победы. Рождающаяся электрификация даст нам возможность применить новую технику. А кроме того мы держим в руках правительственный аппарат. Всем, кто упрекает нас в сделанных нами по необходимости уступках и обвиняет в сохранении армии и милиции наподобие буржуазных правительств, нужно напомнить одну вещь, которую они забывают:

«В наших руках политическая власть.

«В этом все».

 

Ленин и эволюция большевизма.

Наконец, мы его увидели.

Его не всегда увидишь, как других комиссаров. Это не значит, что он прячется. Легенда о киргизской, башкирской и китайской страже, по поводу которой французские журналы подняли столько шума, все это чепуха. Но все же друзья его предпочитают, чтобы он был поменьше на виду.

Со времени 1918 г., когда на него было покушение со стороны социалистки-революционерки, пустившей в него нулю, от которой он мог умереть, предосторожности естественны.

Уйди Лепин—революция, конечно, будет продолжаться, но он—символ, он—«шеф», и его охраняют от малейшсй случайности. Ленин живет в Кремле, бывшем здании судебных установлений, стены которого испещрены октябрьскими пулями. Очень скромное помещение. Мы могли бы легко пройти туда. Но зачем тревожить человека, у которого такая огромная работа?

Мы знали, что увидим его на конгрессе, и мы подали, хоть наше нетерпение его увидеть было слишком сильно.

Он время от времени показывался на конгрессе. Несколько раз он выступал.

Он входит. Как он вошел—не видно.

С трудом различаешь его.

Только голова и плечи видны.

Выдающийся обнаженный лоб.

Азиат, очевидно.

Об этом говорят глаза и скулы.

Маленькие, миндалевидные глаза, монгольские брови, большое пустое место между бровями, лбом и носом.

Большой пос с раздувающимися ноздрями.

Усы, небольшая борода—они скрывают то, что называется его улыбкой.

Ленин не улыбается; только тогда, когда он громко смеется, можно видеть его улыбку.

На его лице выражение удивительной юности сменяется утомленностью человека, который несет на своих плечах все бремя нового мира. Лицо у него беспрерывно меняется, оно все в движении.

Ленин похож на себя только в кинематографе.

Ни один его портрет нс передает его точно.

Ленин весь—динамика...

Я наблюдал его на конгрессе. Я говорил с ним не только из-за желания беседовать, мне хотелось ближе

разглядеть его, я хотел схватить его черты. Немыслимо.

Его красноречие... то, что он говорит, нельзя резюмировать, нужно целиком передать. Никакое изложение не передает характера его речи. Пет ни вступления, ни заключения.

Ленин начинает по существу и так же кончает.

Он берет две или три мысли и ими оперирует.

Формулы, в которые он их облекает, часто повторяются.

Нет возгласов, нет эффектов трибуна..?

Я услышал речь, которую с величайшим нетерпением ожидал: «Тезисы о тактике Российской Коммунистической Партии»; в этой речи он провел глубокий анализ внутреннего положения России.

Ленин говорил по-немецки.

Троцкий перевел ее по-французски. Должен ли я признаться в том, что эта речь, даже в переводе Троцкого, обманула мои ожидания? Признаюсь, я надеялся на нечто большее, чем эти краткие формулы. Я думал, что Ленин развернет перед, конгрессом во всей полноте принципы новой политики. Но оказалось, что он не нашел нужным это сделать, так как большинство было знакомо в достаточной мере с этим вопросом.

На VIII Всероссийском Съезде Советов, па этом ежегодном заседании «парламента», 22 декабря 1920 г. Ленин впервые конкретно изложил новые принципы.

Война с Польшей уже несколько месяцев как закончилась, и последний по времени авантюрист Врангель был сброшен в море.

Творческая работа началась. Первый предвестник будущих декретов, декрет, разрешающий концессии иностранному капиталу, появился 23 ноября.

Ленин должен был защищать его перед теоретиками, «оскорбленными в своей ортодоксии», которые побоялись, что Россия будет отдана врагам.

Реорганизация промышленности? Он сослался на доклад об электрификации, который должен был сделать Кржижановский на следующий день.

Развитие сельского хозяйства? Он развил проект декрета, представленного конгрессу Совнаркомом, об уступках крестьянству; проект, правда, еще недостаточный, чтобы вернуть полное доверие мелким собственникам, потому что он не отменял еще принудительной разверстки, но уже устанавливал план обсеменения в государственном масштабе, местные контрольные комитеты и намечал целый ряд конкретных мер, которые обеспечивали бы семенами, инвентарем, упряжью и рабочим скотом 1).

Прошло три месяца. Идеи определились. Необходимость радикальной эволюции выдвинулась во всей своей полноте ко времени X партийного съезда 12 марта 1921 года.

Уже две недели—волнения в Кронштадте. Пять дней Красная армия перестреливается с мятежниками. Кризис достиг наивысшего напряжения.

Ленин всходит на трибуну; как государственный человек, привыкший брать на себя ответ-

____

1 Текст этого закона был публикован на французском языке серией статей Осинского, наркома земледелия, печатавшихся в «Правде». Все это собрано в брошюре «Земледельческий кризис и социализм в деревне» Осинского.

 

ственность, он приступает к исследованию положения.

Его исчерпывающий доклад точно отмечает момент, с которого начинается перемена политики. Некоторые меры, вроде декрета о концессиях, определяют этот поворотный пункт.

И тому, кто хоть один раз слыхал Ленина, легко себе представить, как он перебегает трибуну и, разрезая рукой воздух и повторяя: «необходимо, необходимо... Час настал!»—втолковывает в головы своих товарищей мысли о том, что решающий час пробил. Тезисы по этому вопросу были опубликованы в «Известиях» от 22 апреля.

В целой серии декретов он развил те последствия, которые вытекали из принципа приспособления, выдвинутого им 12 марта.

Совокупность этих декретов составляет «новую политику».

Восстание в Кронштадте.

Кронштадт! Кронштадт! Что же это в конце концов за Кронштадт? Ленин, Бухарин, словом, все говорят об этом мартовском восстании, как об очень важном событии, и упоминают об этом движении, которое они должны были подавить, даже с некоторым оттенком нежности. В чем дело? Я хотел бы понять. Французские газеты того времени говорили нам, что в большом военном порту начались волнения. Мы подумали, что дело идет о мятеже, поднятом белыми, как уже случалось не раз в течение четырех лет.

В еженедельном бюллетене русской прессы, который я каждый вечер перелистываю, я нашел следующее: статьи Радека, интервью с Троцким, резолюции Советов относительно событий марта 1921 года — все говорит об одном: о «последней попытке Антанты», о «новом заговоре Антанты в союзе с белыми».

Радек в газете «Правда» говорил, что после поражения Врангеля интервенционисты отказались действовать извне, и что Ллойд-Джордж, Бриан, Сфорца решили вызвать внутренние волнения в России. «Известия» печатали, что буржуазная французская пресса за 2 педели до кронштадтского восстания уже о нем говорила. Газета делала вывод, что восстание это было подготовлено заранее французами в Париже.

Все это логично и кажется возможным.

Правительства Антанты причинили русской революции столько зла за четыре года, что можно предположить и это с их стороны. Но все-таки эти объяснения меня не удовлетворили. Если причина восстания в Кронштадте кроется только в заговоре белых и их западно-европейских союзников, то о нем говорили бы с возмущением, со злобой, так же, как говорили об авантюрах Колчака и Деникина. Не было бы каких-то намеков, не было бы какого-то странного замалчивания. Это меня удивляло и беспокоило. Один из моих товарищей дал мне ключ к разгадке этого вопроса.

«Кронштадт—восстание белых? Нет, это не так просто. Сначала мы вынуждены были думать, что причина в белых. Было уже столько прецедентов, что во всяком аналогичном случае готовы были видеть вмешательство контр-революции. Конечно, если бы мятеж удался или продолжался несколько недель, белые поспешили бы использовать его.

«Но инициатива исходила не от них, и они в этом движении не играли никакой роли. Кронштадт—это один из тех горестных эпизодов, которые знает каждая революция, когда в интересах идеи, для спасения дела, необходимо укрощать оружием движение, поднятое заблуждающимися братьями.

«Матросы нам не враги. Октябрьская революция 1917 года восторжествовала благодаря им, и с этой поры они—во главе всех наших выступлений. Мы их любим, потому что они наша плоть и кровь, и вот чем объясняется наша сдержанность, наше замалчивание, о которых вы говорили.

«Причины их восстания? Примите во внимание, что они—крестьяне; с тех пор, как от нас отделили балтийские провинции, матросы набираются, главным образом, с берегов Черного моря, с Украины. Их протест— это протест самих крестьян. Вы достаточно слыхали эти дни о разногласиях между деревней и городом, чтобы понять, какие причины лежат в основе этого движения».

Это объяснение, конечно, приближалось к истине, и так как восстание матросов, рассматриваемое под этим углом, представляло интерес для изучения повой политики, — я продолжал расспрашивать различных товарищей о характере и развитии этого движения.

Один из них дал мне несколькими днями позже перевод резолюции, принятой 1 марта 1921 года на заседании 1 и 2 бригады кронштадтского гарнизона.

В присутствии Калинина, председателя Центрального Исполнительного Комитета, который был делегирован туда для успокоения восставших, резолюция эта была единодушно принята, исключая двух голосов: Калинина и председателя местного совета— Васильева. Этот манифест восставших, или же ультиматум, который они ставили, был обращен к власти.

Я не опубликую текста. Как и все документы этого порядка, он содержит много несправедливых нападок. Я стараюсь отметить только точные факты. Я не желаю давать в руки врагов русской революции отравленное оружие, которое, со свойственной им злонамеренностью они с большой радостью обратят против нас же. Я не пишу историю, я осведомляю. До тех пор, пока война будет длиться, другой постановки вопроса не может быть. Кроме того, полное опубликование кронштадтского манифеста не прибавит ничего существенного к моим объяснениям. Для ясности достаточно будет, если я оглашу содержание программы восставших. Она—слово в слово программа мелких крестьянских собственников:

Уничтожение нынешней формы советов. Выборы тайным голосованием не в учредительное собрание, как того требовали всегда меньшевики, а в эти самые советы. Обеспечение свободы слова и печати во время выборов. Амнистия осужденным рабочим, крестьянам и солдатам.—Вот требования политические.

Уничтожение принудительной разверстки. Уравнение оплаты труда, исключая работ, грозящих здоровью. Свобода крестьянам решать сообразно их воле все вопросы, касающиеся земли и скота. Свобода кустарного производства .—Вот требования экономические.

Что же это в конце концов, обозначает?

С одной стороны, поддержка советской системы, но уничтожение диктатуры пролетариата, проводимой коммунистической партией. С другой—прежде всего уничтожение разверстки, а главное восстановление мелкой торговли и промышленности.

Бухарин нам так и сказал, что программа крестьян резюмируется в следующей формуле: «Да здравствуют советы, долой коммунистов».

Долой коммунистов! Это значит долой закон, мешающий земледельцам и ремесленникам полностью распоряжаться продуктами своего производства. Это программа большой русской массы, не приобщившейся еще к идеалу коммунизма, это программа мелкой буржуазии, которой Ленин дал удовлетворение приняв «новую политику». Это та программа, которую восставшие в Кронштадте впервые формулировали.

Эта программа,—сказал мне один товарищ,—вылилась в неприемлемую форму. Ни одно государство не может принять условий, которые поддерживаются пулеметами. Но нельзя отрицать, что они выразили неясные стремления, на которые откликнулась новая политика. На это указывает одновременность мартовских событий, с одной стороны, и декретов, провозглашающих принципы новой политики — с другой».

«И, действительно, проследите за развитием восстания:

«23 и 24 февраля.—В Петрограде начинается голод, пайки уменьшаются, хлеба не хватает, на Васильевском острове стачки, и 26-го, после объявления военного подожения, распространяется слух о выступлении солдат против рабочих.

«Гмарта.—Это известие взволновало кронштадтских матросов, которые выносят известную уже резолюцию. На следующий день извещают в Петроград, что Кронштадт в руках белого генерала Козловского. Население узнает из воззваний о новом заговоре белых.

«3 марта. — Матросы выбирают революционный комитет сначала из 9 членов, а потом туда входят 15. Генерал Козловский, хотя и находится в Кронштадте, но не играет никакой роли, заявляет о своей непричастности и скрывается... В комитете так мало контрреволюционеров, что на предложение Чернова и его друзей, манифест которых тайно циркулирует в Петрограде, притти им на помощь, при условии поддержки учредительного собрания, комитет отказывается вести переговоры с делегатами.

«5 марта.—Мятежникам послан ультиматум.

«7 марта.—Со всех сторон началась канонада.

«10 марта.— После первой атаки Красная армия оттеснена.

«12 марта.—Открылся X партийный съезд. Ленин объявляет замену разверстки продналогом.

«17 марта.—Красная армия, во главе которой съезд поставил делегатов в количестве 240 из 700, вошла в Кронштадт. К вечеру весь город занят. Броненосец «Петропавловск», последний оплот взбунтовавшихся, сдается. 160 коммунистов, арестованных мятежниками, освобождены. Никто из них не тронут.

«18 марта.—«Правда» извещает о победе. Это совпадает с подписанием мира с Польшей и пятидесятилетием Парижской Коммуны.

«19 марта.—Ленин в своей речи объявляет свободу торговли и немедленное применение продналога.

«21 марта. — Декрет, гарантирующий крестьянам пользование своим имуществом.

«29 марта.—Декреты, восстанавливающие свободу торговли овсом, хлебом, картофелем.

«1 апреля. Издан декрет о рынках.

«2 апреля.—Декрет о натуральном премировании, тарифе и кооперативах.

«23 и 21 апреля.—Декрет, устанавливающий виды продналога.

«Здесь, как вы видите, больше, чем совпадение. Между первыми выстрелами в Кронштадте и первой реализацией новой политики можно было бы почти установить взаимоотношение причины к следствию.

«Но это было бы неверно. Декреты были бы приняты и без мартовского восстания. Время этого требовало, и Ленин давно уже предчувствовал необходимость перемены; события в Кронштадте только несколько поторопили проведение ее в жизнь.

«Большевики далеки от слепого упрямства. Паша партия, наоборот, всегда сознавала необходимость приспособления к данному моменту».

Я думаю, что фиксировать па бумаге беседы, которые я вел па эту тему, представляет некоторый интерес, потому что они позволяют лучше ощутить малоизвестный эпизод из грандиозной истории четырех лет. Это—печальный эпизод. Даже в России, вот уже в течение нескольких месяцев, не могут притти к соглашению относительно него. Это доказывает, что его нельзя смешивать с обыкновенными движениями, вызванными обычной политикой белой эмиграции. Наоборот. Его место среди широких, поворотных движений в судьбах Советской Республики.

План электрификации Кржижановского.

23 декабря 1920 г. на открытии VIII Всероссийского Съезда Советов Ленин выступил со следующей речью по поводу электрификации в России.

«Я полагаю, что мы присутствуем при очень важном повороте в нашей истории. Отныне на трибуне наших всероссийских съездов мы будем видеть не только государственных людей, но и инженеров и агрономов. Это—счастливое время, когда все меньше и меньше будут говорить о политике, когда общественное внимание будет обращено на экономическое возрождение и на обогащение Советской России. Этот поворот должны будут почувствовать везде, во всех советах, во всех организациях.

«Вы увидите из доклада государственной комиссии по электрификации, какие грандиозные работы исполнены в этой области. Лучшие специалисты посвятили себя этой работе. Мы представим вам отпечатанный том, содержащий плоды их изысканий».

И Ленин закончил следующей, полной лиризма, фразой, которая на слушателей произвела сильное впечатление:

«Эта книга, на мой взгляд, должна быть второй программой нашей партии, потому что без электрификации коммунизм немыслим. Восстановление сельского хозяйства, транспорта и других существенных ветвей нашей индустрии невозможно, если мы не проведем постепенно в жизнь всю программу, представленную здесь.

«Коммунизм—это власть советов плюс электрификация всей страны».

Человек, который взялся провести в жизнь эти планы,—Кржижановский,—старый член партии, 49-ти лет.

Еще молодым он опубликовал несколько замечательных научных трудов, и когда в 1895 г. министр земледелия Ермолов втемяшил себе в голову найти автора этих трудов, нужно было отправиться в тюрьму, чтобы найти его. Туда завела его пропаганда социалистических идей.

Сосланный на три года в Сибирь, он, по возвращении, работает на железной дороге. После революции 1905 года его уволили. Он поступает на частную службу, где специализируется в электротехнике.

Советское правительство поставило его во главе Госплана.

Последний был основан весной 1921 года в помощь Совету Труда и Обороны (председатель—Ленин, его заместитель—Рыков), когда были реорганизованы и упорядочены все органы, руководящие народным хозяйством. Госплан состоит из 37 членов; он должен вырабатывать общий план экономической жизни России, руководствуясь отдельными планами, представленными каждым комиссариатом в своей области: земледелия, финансов, продовольствия, внешторга, труда и представителями автономных республик.

Госплану непосредственно подчинены экономические секции различных комиссариатов.

Только одна Комиссия Использования, распределяющая поступающее сырье, зависит непосредственно от Совета Обороны. Все это свидетельствует о необычайной важности работ Кржижановского. Доклад, который он представил съезду в декабре 1920 года, резюмирует, как об этом будет сейчас сказано, проект электрификации России, о котором говорил Ленин. Дело идет об установке 27 станций—источников силы; эти станции должны создать сеть, которая займет большую часть всей страны.

В первую голову ими будет обеспечен Донбасс, потому что это—исключительно важный район угольной промышленности. Эту область обслужат 4 станции. Одни из них будут эксплоатировать местный уголь, другие— пороги Днепра, —реки, которая благодаря этому сделается судоходной. Кажется, принялись уже очень деятельно за восстановление того, что разрушили белые, и за устройство новых установок.

Станции Кавказа, Грузии, Кубани, Терека будут пущены в ход нефтью и силами водопадов.

На Волге будут употреблять антрацит, сланец—в Самаре, торф и дерево—в Казани и Нижнем-Новгороде. Район промышленности в центре богат углем и торфом. Станция Кашира, питающая Москву, в значительной степени расширилась, так же как Судаков около Тулы. 4 станции должны функционировать на Урале с помощью местного угля. Есть надежда, что одна из них будет закончена в 1922 году.

На севере сейчас в разгаре громадные работы. Продуктом их должны быть гидро-электрические станции на реке Свири. Они доставят Петрограду миллиард киловатт-часов каждый год.

Станция Уткина-Заводь будет иметь силу 10.000 киловатт, — Вязевских болот — 40.000, — Ямбург использует водопад Луги. Особые планы электрификации разрабатываются для линии мурманского берега, для области Алтая в Сибири и для многих других мест. Кржижановский надеется, что эти грандиозные планы смогут быть реализованы в течение 10 лет в том случае, если Европа скоро придет на помощь.

Россия будет иметь неоценимые выгоды от реализации этих планов. Если будущие станции будут работать только 8 часов, 15 миллионов рабочих будут брошены на рабочий фронт. Если они будут работать 16 часов, мы съэкономим 30 миллионов рабочих.

Насколько осуществим этот план, могут судить только техники. Он безусловно осуществим в местностях, богатых белым углем, в области северных озер и на Урале.

Что же касается необозримой равнины центра России, где торф,—топливо среднего качества,—представляет главный источник энергии, то здесь план этот можно оспаривать, и он не встречает единодушной оценки. Говорят, что Троцкий и другие проявляют тут некоторый скептицизм.

Отсутствие материала и компетентных работников затрудняет, конечно, осуществление этого начинания, но советское правительство проявляет в этом деле много рвения.

Большое количество городов и деревень снабжены уже электрическим светом, и появление сверхъестественного света, как его называют крестьяне, сделало больше для коммунистической пропаганды, чем многие речи. Мне сказали, что в некоторых местностях, как, напр., в уезде Елабужском, Симбирске, Николаевске, Илецке и даже в Черемисских областях приветствовали первый появившийся свет, как новую религию. Нам показали адрес, где ясно видно проявление непритворной радости по этому поводу:

«24 апреля 1921 г. мы, нижеподписавшиеся, граждане деревни Торнова и Горки, Ямско-Слободской волости, Каширского уезда, Тульской губернии единодушно решили засвидетельствовать глубокую признательность, которая наполняет наши души.

«Мы больше не будем сидеть по вечерам в сумерках, мы можем теперь, благодаря электричеству, работать поздно вечером по домам. Никогда мы не могли и мечтать, что какое-либо государство могло бы дать нашим хижинам такое чудесное освещение. Нам не нужно больше заботиться ни о керосине, ни о лучинах. Мы спокойно ждем теперь вечера и момента, когда появится свет, который рассеет тьму наших хижин.

«Радость и счастье наполняют нашу душу и хочется крикнуть: «Чудесны твои работы, Советская власть». Мы желаем, чтобы электрификация была проведена во всех деревнях. Затраты крестьянин вернет городу сторицей».

Местные советы толкают всеми средствами крестьян помогать своими силами правительству.

Правительство, в свою очередь, несколькими удивительными примерами показало, что оно употребит все средства, которыми оно располагает, чтобы достигнуть успеха.

4, 5 и 6 июля 1921 года, во время нашего пребывания в Москве, революционный трибунал судил 13 служащих; некоторые из них занимали ответственные места в работе по электрификации.

Шаляпин поет...

Второй Конгресс Интернационала в Тронном зале, в Кремле. Зиновьев председательствует.

По традициям старого дореволюционного времени они требовали водку за доставку динамо-машины, изоляторов и лампочек в деревни Костромской губернии. Инженеры Зеленский и Кальфирст—работники центра,— так же, как и трое из их подчиненных, были присуждены к смертной казни. Другие, знавшие об этом, но не принимавшие непосредственного участия, были приговорены: трое—к пяти годам тюремного заключения, двое—к “трем годам принудительных работ и трое—к концентрационному лагерю. Пример, достойный подражания для западно - европейской юстиции, снисходительной к разным темным проделкам.

Троцкий. Красная армия.

Героическая эпопея Красной армии в передаче ее творца.

Должен признаться, что у меня к Троцкому чувство великого благоговения.

Троцкий больше, чем теоретик: он прежде всего человек действия и организатор.

Правильная ориентация в теоретических вопросах для русского коммунизма весьма существенна. Но на мой взгляд западного человека самый скромный практик полезнее для будущего Советской России, чем самый блестящий - из теоретиков.

Троцкий всегда является тем «козырем», который спасает положение.

В стране, где громадность расстояния и медленность сообщения уничтожают у всех, почти у всех, понятие о времени, где отсутствует точность и аккуратность, без которых мы не представляем себе никакой работы, Троцкий точно, по часам, распределяет свои занятия.

Он работает, как должен работать «человек дела».

Существенно то, что его активность приносит плодотворные результаты. Каждый раз, когда нужно создать или восстановить какой-нибудь, аппарат, обращаются к нему. Он располагается со своим штабом, который он поставил на свой лад, и вскоре там, где его предшественники не достигали никаких результатов, находят действующий и производящий аппарат.

В начале революции Ленин поручил Троцкому вести переговоры с Германией. С какой гибкостью его блестящая диалектика опрокинула расчеты генерала Гофмана. В мои планы не входит напоминать об этом тем, которые успели забыть об этом страстном поединке; в свое время внимание всей Европы было обращено на него.

Троцкий приехал из Брест-Литовска, чтобы организовать Красную армию. Не имея ни одного полка, ни одной батареи, Россия не могла защищаться. Троцкий в несколько месяцев создал армию и спас революцию.

Весной 4920 года замирало железнодорожное сообщение. Он мобилизовал несколько корпусов для восстановления железных дорог и работ в мастерских, выписал из Швеции, где в то время был локаут и стачки 4,000 квалифицированных рабочих для руководства этой работой. Этого, конечно, не было достаточно, чобы железные дороги, где требовался громадный ремонт, сделались идеальными, но этого было достаточно, чтобы они в улучшенном виде были пущены в ход.

Когда я приехал в Москву, Троцкий, как большинство из наших товарищей, был занят приготовлением к Конгрессу. Мои товарищи из делегации уполномочили меня представиться ему. Вскоре я связался с ним. Я встречал уже его, как и Ленина, Зиновьева, Каменева, на интернациональных социалистических конгрессах, которые я не пропустил ни одного раза.

Эти конгрессы были в Амстердаме—в 1904 г., в Штутгарте—в 1907, в Копенгагене—в 1910 г. Но кому из нас приходило в голову обращать внимание на русских социалистов до революции. С ними нс считались, больше того, их избегали из-за их ужасной фракционной борьбы.

Даже Жорес предложил газете «L’Humanité» печатать их статьи только в случае особой важности.

С чувством громадной радости я, как и мои товарищи, буду вспоминать о моей первой встрече с Троцким. Мы встретились с ним, как делегаты от пяти главных стран.

За нами приехали автомобили, мы остановились |еред военным комиссариатом. Нас проводили в большую, светлую комнату. В это же время через другую дверь вошел Троцкий, и после быстрого знакомства мы приступили к работе.    

Дискуссия по проекту докладчика показала нам, что этот авторитетный якобинец не только не избегает возражений, но, наоборот, сам их вызывает и тут же оспаривает. В течение двух часов он выслушивал наши возражения, и с удивительной легкостью дипломата изложил свои положения.

Мы ушли побежденные. В течение пяти дней мы были погружены в пустые разговоры, в туманные дискуссии. Сейчас впервые мы почувствовали полезность проведенного времени, и ушли с уверенностью, что в России можно достигнуть успехов.

Троцкий рассеял сомнение, которое начинало нас тревожить. Часто днем я заходил на Знаменку в большое здание бывшего Александровского военного училища, где белые в октябре расстреливали красных. Громадный кабинет.Троцкого занимает один из углов фасада. Пять колонн, расположенных амфитеатром, украшают одну из стен. Над центральной колонной пеликан, символ Христа, раздирает свое чрево для утоления голода своих детей.

Карты, карты и карты всюду: на стенах, колоннах, столах. В углу, около окна большой, письменный стол комиссара армии.

Покидая Францию, я дал себе слово подробно проинтервьюировать Троцкого об этой Красной армии, которая в течение четырех лет так стойко выдерживала все нападения. Я, как и все, знал, что она представляет несомненную силу, и я хотел знать, каким образом ее творцу удалось создать ее. Я был далек от того, чтобы сомневаться в ее могуществе, но когда Троцкий, в одной из наших первых бесед, как бы между прочим назвал, как вещь совершенно естественную, цыфру, до которой дошла Красная армия, я с удивлением поглядел на него.

«—Последний год,—сказал он,—в момент войны с Польшей у нас иод ружьем было пять миллионов триста тысяч солдат...»

Пять миллионов! Это цыфра, которую у нас в Европе и не подозревали. Мой интерес увеличивался, и я попросил Троцкого рассказать мне о героическом романе его детища.

«—Сколько хотите! Пожалуйста»,—сказал он улыбаясь той улыбкой, которая так удивительно меняет его лицо.

У Троцкого лицо несколько мефистофельское.

Длинные, свешивающиеся волосы, небольшая борода, удлиняющая его лицо; умные глаза блестят бесстрастно и холодно. Две глубокие складки окружают его рот неприятным овалом. Но когда он смеется, глаза его становятся удивительно мягкими, и появляющиеся ямочки на щеках скрывают злые складки его рта.

«Сколько угодно».—Я воспользовался предложением и Троцкий с неиссякаемой любезностью и готовностью отвечал на мои вопросы. Он мне рассказал всю историю Красной армии. Я только резюмирую здесь его рассказ. «Армия была создана в принципе декретом 15 января

1918 года, подписанным Лениным, военным и морским комиссарами Дыбенко и Подвойским. Я в то время заключал Брест-Литовский мир с Германией, будучи народным комиссаром иностранных дел. В марте месяце я принял на себя новую функцию.

Не было ничего. Старая армия рассеялась. Люди разбрелись по домам. Военное снаряжение валялось на всех железнодорожных станциях. Местные Советы мало опытные, примитивные, телеграфировали мне: «У нас имеется десять пушек... у нас — авиационный парк... Десять солдат... пять матросов...» Это все!

Моя канцелярия в Смольном? Ярмарка! Люди приходили туда со всех концов света: «Дайте нам ботинок! Нет ли у вас полковника?» Перенеситесь к описанию, которое делает Лиссагарэ о военном министерстве во время Коммуны. Это было и у нас. Установить там порядок было не легко. У меня не было никакого опыта, и я думал раньше всего призвать на помощь иностранцев, которые льстили себя надеждой на то, что мы возобновим войну1). Но, когда я увидел, что французский генерал Ниссель играет со мной в немецкого генерала и влезает сапогами на мой стол 2), когда я столкнулся с недоверчивостью всех этих специалистов,— я вышвырнул их за дверь. Они вскоре после этого вернулись на свою родину. Один партийный товарищ, Бонч-Бруевич, привел мне своего брата, царского генерала. Я предложил ему организовать штаб, приставив к нему для наблюдения двух коммунистов. Он прекрасно справился со своей задачей. С ним мы начали улучшать положение. Но царскй генерал! Начали кричать об измене. К счастью, Центральный Комитет понял меня и помог.

Для восстановления дисциплины мы безжалостно наказывали. Это нужно было.

Те, кто были в моем распоряжении, состояли из разнообразного элемента: здесь были и разбойники и полуразбойники.

____

1) См. относительно этого периода интересные «Записки о большевистской революции» (Париж, 1920 года), где Жак Садуль нас знакомил день за днем с теми усилиями, которые он напрягал, чтобы восстановить правильные сношения между французской военной миссией, к которой он принадлежал, и правительством большевиков.

2) Троцкому, видимо, понравилась эта образная формула, потому что я ее вторично нашел в его изложении, 'В брошюре Роже Леви приводится следующее место из его переговоров в Врест-Литовске: «Генерал несколько раз клал свои солдатские сапоги на стол... Мы ни на один момент не сомневались в том, что сапоги генерала Гофмана были единственной серьезной реальностью во всех этих переговорах».

 

У одного человека, который пришел с маленьким отрядом, карманы были полны золотом и часами. Его расстреляли. Были и шпионы, бывшие полицейские. Надо было принять серьезные меры, чтобы оздоровить революционную атмосферу.

Отовсюду проявлялась интересная инициатива, но как! Стоило только образоваться ядру, как оно сейчас же заражалось духом сепаратизма. Мы имели армию в Твери, во Владимире. Общее отвращение к милитаризму мешало всякой связи с ними. Это было безумие!

Наконец, в мае главный аппарат был поставлен на ноги. Были организованы 7 районов, с разделением на губернии, уезды и волости.

Я не решался ввести обязательную мобилизацию. Записывались только добровольно. У нас получилось около 200.000 человек старых солдат и членов союза коммунистической молодежи. Вспыхнуло чехо-словацкое восстание. Проявилось естественное воодушевление.

Вы помните, как чехо-словацкие дивизии австрийской армии прошли целиком в наши ряды во время войны. Мы их расквартировали на Волге. С агитированные социалистами-революционерами, во главе с Савинковым, они поднялись и заняли Казань, Симбирск и Самару.

Тухачевский, бывший царский офицер, перешедший к коммунистам во время своего плена в Германии, командовавший войсками в прошлом году против Польши, руководил под Симбирском нашей первой армией. Вацетис, латыш, который был нашим первым главнокомандующим, вел пятую армию к Казани. Бедные армии из 6 до 8 тысяч штыков каждая... Я основался подле него в Свияжске.

Раньше всего мы мобилизовали коммунистов, а затем граждан приволжских губерний последних шести годов. Был брошен лозунг: «Победа или смерть!» Крестьяне толпами шли против белых, но им не хватало веры в свои собственные силы. Вот что им внушило эту веру:

Я жил в поезде, о котором много говорили. Он был составлен из вагонов, бронированных мешками с землей, вооружен пушками и пулеметами. За ним следовал другой поезд. В нем находились 300 кавалеристов, аэроплан, вагон-гараж для пяти машин, беспроволочный телеграф, типография, трибунал,—словом, маленький военный город.

С самого начала он чуть-чуть не попал в руки врагов. Савинков, Каппель и Фортунатов были так уверены в своем успехе, что они даже об этом объявили.. Они окружили нас. Мы вырыли траншеи и подверглись осаде. В конце концов враги были оттеснены.

Чтобы использовать наш успех в вечер нашего освобождения, я, вместе с Раскольниковым, молодым морским офицером, большевиком, нынешним нашим представителем в Афганистане, решились на отчаянный шаг.

Раскольников вызвал из Кронштадта через каналы 4 старых подводных лодки. Мы вдвоем проектировали уничтожить с их помощью флотилию противника, составленную из плотов с пушками и расположенную у Казани. У изгиба реки нас разделял высокий склон. В час утра мы перешли канал с первой лодкой и сразу нам повезло. Мы подожгли резервуары с керосином на одной из барок. Все сгорело.

Остальные лодки не могли нас нагнать, и я до сих пор удивляюсь тому, как мы спаслись. Пожар, без сомнения помешал обезумевшему врагу нас видеть. Мы беспрепятственно вернулись со своим разбитым флотом.

Впечатление было грандиозно. С зарей, после короткой борьбы, белые эвакуировали Казань. На следующий день Тухачевский взял Симбирск. Наша армия, наконец, завоевала доверие. С этих пор она стала побеждать 1).

Тогда началась настоящая организационная работа.

Наша частичная мобилизация почти не повторялась. Мы призывали регулярно по годам. Число уклоняющхся уменьшилось. Плакаты, митинги, спектакли в деревне, показательные суды — все средства были пущены в ход.

Мы призвали бывших офицеров. Из 15.000 королевских офицеров на сторону французской революции перешло только 5, 6 тысяч; на нашу же сторону из миллиона перешли сотни тысяч. Некоторые изменили, это верно. Например, нижегородская дивизия, наша гордость, была изрублена весной 1919 года, во время бунта казаков Краснова, по преднамеренной ошибке их начальников. Мы арестовали семьи самых подозрительных офицеров и взяли их заложниками.

Мы создали кадр военных комиссаров и разослали их во все дивизии, бригады, полки, дав им на помощь политических руководителей. В каждой армии два

____

1) Исключение составляет наступление на Польшу в 1929 г. Рсссия, спровоцированная своей молодой соседкой, находящейся под давлением Антанты, сначала одержала полную победу над Польшей, а потом была разбита из-за того, что Красная армия удалилась от своей базы. Командующий армией и Троцкий (он сам мне это говорил) были против наступления, неуспех которото они предвидели.

 

комиссара вместе с комиссаром полка составляли военный совет. Они обладали правом карать и миловать всех, без вмешательства, однако, в военные операции.

Вот каким образом функционировал и рос этот военный организм, который дал нам столько побед и численный состав которого вас так удивил».

Всю эту героическую историю Красной армии, грандиозные контуры которой я слегка намечаю, Троцкий рассказал мне в течение нескольких часов, стоя перед бесчисленными картами в своем кабинете.

Он рассказал мне все это с той простотой, которую сумели так удачно сохранить стоящие у власти народные комиссары. Рассказ его прерывался замечаниями: «Как хорошо, что вы спрашиваете у меня об этом, мне доставляет удовольствие вспоминать события».

Одной вещи он не сказал мне: до какой степени он сам был вдохновителем этой стоактной борьбы. Об этом мне говорили другие, корда рассказывали про атаку Юденича в 1919 году: белые подходили к самому городу, они проникли уже в предместья, и Петроград, казалось, был потерян.

«Приезд Троцкого из Москвы,—говорил мне один товарищ,—сразу и везде воскресил веру». Баррикады выростали из земли, как бы сами собой. В несколько дней Юденич был разбит, уничтожен и его армия буквально испарилась.

Троцкий не только организатор: он—начальник. Его больше боятся, чем любят. Но он пользуется исключительным влиянием. Он принадлежит к расе великих якобинцев, над которыми часто витают воспоминания истории. Он хорошо знает французскую революцию, и любовь к ней рождает в нем франкофильские чувства, несмотря на события последних лет.

«Вы знаете,—сказал он мне при нашем последнем свидании,—в Европе за нами последует первая Франция. Думают, что это будет Германия, Италия. Это неверно»... И он подчеркнул свои слова, ударяя рукой о стол. «Это неправда. Великая страна революции—это ваша. Я рассчитываю раньше всего на Францию».

Генералы революции.

Военной коммунизм! Революционный милитаризм! Сколько анекдотов я слыхал на эту тему перед моим приездом в Россию!

Что ж? Неужели нужно было допустить, чтобы Советская республика была уничтожена? Неужели нужно было допустить, чтобы 18 вражеских государств, о которых упоминал в своей речи в Галлэ Зиновьев, беспрепятственно вошли в республику?

Конечно, милитаризм нежелателен, но вопрос не в этом.

Мне рассказывали, что в 1920 году один из наших товарищей, погибший впоследствии в Ледовитом океане, долго не мог отделаться от тяжелого впечатления, произведенного на него смотром войск в Москве во время парада-.

Я очень хорошо понимаю его—я сам пережил то же самое. Ни один праздник не обходится без военного парада на Красной площади. Это в интересах правительства: оно, повидимому, считает это полезным для самой армии.

Конгресс 1921 года открылся, как и в предыдущем году, военным праздником.

Утром мы с товарищем пошли на Красную площадь, где у стен Кремля была воздвигнута широкая трибуна. Полки выстроились вокруг. Все прилежащие улицы были запружены пехотой, кавалерией, артиллерией. В полдень, при первом ударе кремлевских часов, Троцкий, в сопровождении главнокомандующего Каменева, генерала Брусилова и командующего войсками Муралова, выходит из Кремля.

«Здравствуйте, товарищи!»—звучит его голос. И солдаты отвечают хором: «Служим революции!» Я не скажу, чтобы это зрелище, даже такое живописное, доставило бы нам особое удовольствие. Военный парад по существу неприятен. Только буржуа, проникнутый национальным духом, может радоваться этому зрелищу. Мы стремимся сейчас к разоружению. Нужно употребить над собой большое усилие, чтобы повторять беспрестанно, что Красная армия есть вынужденная необходимость.

Русская революция не может обойтись без Красной армии до тех пор, пока на нее будут нападать.

В этом все. Необходимо выбирать между толстовским жестом Троцкого, который отказался подписать мир в Брест-Литовске со словами: «Завладевайте нами, мы не будем драться!» и якобинским жестом того же Троцкого, изгоняющего из своей страны контр-революционеров. Первый жест—прекрасный символ, но он не устоял перед действительностью. Капитуляция должна была последовать, и только после этого наступила организация Красной армии. Второй жест был реальнее.

В России отсутствует дух военщины. Она распустит своих солдат в тот’ момент, когда ее оставят в покое. Она не будет их сохранять в силу какой-то любви к ним. Ее милитаризм доведен до минимума. И, конечно, чистейшая выдумка,—проведение параллели между русским милитаризмом и германской военщиной, или победоносными бреднями Франции.

Во время парада на Красной площади Троцкий с высоты своей трибуны перечислял все этапы борьбы против белых, подкупленных Антантой, призывал к жертвам, которые еще и еще могут потребоваться для защиты свободы. Затем все районные организации партии коммунистов—мужчины, женщины, молодежь с оружием, в сопровождении своих инструкторов—продефелировали перед полкам. В какой стране еще можно видеть нечто подобное? Разве можно назвать «военщиной» народ, который обучается защищать свою революцию?

А сами солдаты?

Разве можно назвать «военщиной» эту армию, проникнутую духом демократизма, где отдают честь только во время службы, где никакой знак не отличает чина, где все носят одно звание и отличаются только по своим функциям: ротный командир, командир полка и т. д.

Разве можно считать «военщиной» регламенты, в которых читаешь (инструкция солдатам, параграф 10):

«Ты должен быть равен своим товарищам. Твои начальники, это—твои братья, только более опытные и более знающие. На войне, во время обучения, в казарме, на работах—ты должен им повиноваться. Как только ты переступаешь порог казармы ты совершенно свободен».

И дальше читаешь: «Если тебя спрашивают: какими средствами ты дерешься? Отвечай: Я дерусь ружьем, штыком, пулеметом и словом правды. Этим словом я обращаюсь к вражеским солдатам—тем же рабочим и крестьянам—моим братьям».

«Военщина» — офицеры, из которых большинство—коммунисты, принимающие участие в конференциях? В Петербурге в октябре 1919 г. Зиновьев ставил перед ними вопрос о принципе невмешательства армии в политику, и доказывал, что к русской армии этот принцип невмешательства не относится. Армия русская, это—армия революционная, которая тем сильнее будет поддерживать систему и принципы революционные, чем больше она сама будет ими проникнута.

Или, быть может, «военщина»—сам Троцкий, его штаб? Никогда!

Мне захотелось познакомиться непосредственно с генералами Реввоенсовета. Я посетил главнокомандующего и начальника главного штаба. Мне их должны были указать, потому что они ничем не отличались от своих соседей. Первый—Каменев 1)—видная фигура. Он вел операции против Колчака. Второй—Лебедев — коренастый, массивный человек. Ни тот, ни другой не напоминают генералов, которых мы знали раньше.

Оба принадлежали к старой армии, и таких случаев не мало.

Некоторые из этих генералов, принадлежат уже издавна к той или другой фракции русского социализма. Так, Егоров, царский полковник—с 1905 г. был членом

____

1) Не надо смешивать Каменева—командующего армией с Каменевым—председателем Московского Совета, о котором речь будет впереди.

 

партии социалистов-революционеров. Другой, Тухачевский, бывший главнокомандующим на польском фронте, перешел в партию во время войны. Бывший капитан Семеновского полка сделался большевиком во время своего плена в Германии. Но большая часть присоединилась к новому режиму не потому, что разделяла все его идеи, а в силу желания содействовать защите России против союзных врагов Антанты.

К ним принадлежат: Брусилов, который командовал царской армией и вел последнее большое наступление Керенского против немцев; Вацетис, бывший полковник генерального штаба, завоевавший у чехословаков Казань, командовал войсками до поражения под Ригой, которую он, латвиец, хотел во что бы то ни стало вернуть России.

Станкевич и Николаев, менее известные, чем Брусилов и Вацетис, но заслуживающие, чтобы имена их не исчезли, потому что они не только продолжали служить России при новом режиме,—они пали за дело, которому они добровольно отдались.

Станкевич, арестованный Деникиным в Орле, предпочел расстрел отречению. Николаев, могилу которого я видел в Ямбурге, предпочел виселицу предложениям Юденича. Он умер со словами: «Вы отнимаете у меня все, самую жизнь, но вы не можете вырвать у меня моей веры в будущее человечества». Русская революция брала все хорошее, что она находила в старых рядах, и выделяла начальников из самых скромных рядов: Азии, который командовал на Волге, был самый обыкновенный казачий офицер. Буденный, который формировал первые полки против Деникина и который стал во главе советской кавалерии, был унтер-офице-

ром. Фрунзе, победитель Врангеля, скромно служил в Ярославле, когда генерал Новицкий, призванный Троцким к командованию 4 армией, назначил его на службу к себе, как наиболее достойного. Можно назвать еще начальников, которых военный комиссариат набирал вне кадров: Муралов, бывший командующий войсками, ныне командующий округом, был агрономом. Некоторые из них умерли очень молодыми. Несмотря на свои громадные заслуги, они были известны только тем, которые видели их в работе.

Искали ли они популярности? Не знаю. Но они ее не приобрели—в этом легко убедиться. Воины?—Они доказали, что они ими были. «Военщиной»?— конечно, нет.

Русская душа не может постигнуть бонапартизма. Те, кто пугается, или делает вид, что пугается «революционного милитаризма», может быть спокоен насчет России. Громадный организм, который представляет Красная армия, мало-по-малу уменьшается. В его состав входили: 21 кавалерийская дивизия, 60 пехотных, 3 бригады, 3 полка. Еще много других единиц, не совсем сформировавшихся, входили в состав этой армии во время войны с Польшей, когда в Москве боялись открытого выступления Франции 1).

Польская война закончилась, Врангель побежден. Демобилизация началась очень скоро. В декабре 1920 года на Всероссийском Съезде Советов Троцкий от имени Совета Труда и Обороны объявил: «Мы на-

____

1 Красная армия располагает всеми средствами современных армий. Мне кажется бесполезным останавливаться на этом предмете. Упомянем только, что значительная часть этих

 

Выборы в Совет па Путиловском заводе в Петрограде.

Смотр коммунистических отрядов в Москве перед Кремлем. Женский отряд. Июнь 1921.

 

деемся сократить армию на половину к середине будущего лета. Мы хотим провести демобилизацию наиболее широко, полно и наиболее методически. Мы начинаем отныне с полной верой в моральную силу нашей армии и рабоче-крестьянского класса, который создал ее». Съезд голосовал за бессрочный отпуск красноармейцев и матросов, рожденных в 1885 году и раньше; он голосовал тоже за образование трудовых армий из более молодых годов.

Надеялись закончить демобилизацию половины армии к лету 1921 года. Троцкий и Лебедев утверждали в июле, что их предсказания оправдались. Операции продолжались. Они должны были дойти до той цыфры. которая мне была сообщена, но о которой я не имею права говорить. Советское Правительство опубликует ее, когда найдет нужным.

средств состоит из трофеев, взятых у белой армии Антанты, и что эти средства фабриковались у нас. По моей просьбе Лебедев сообщил мне следующее: «Мы получили,— сказал он. кажется без иронии,—около 50000 ружей Лебедя и громадное количество патронов, 66—семидесятипятимиллиметровых орудий, взятых у Деникина, и 87 у Колчака. Последние выточены по русскому калибру 76,2,—доказательство, что они были сделаны специально для контр - революционных армий,—царизм не заказывал этого калибра во Франции; 13 танков Ренольта, 8 аэропланов Сальмеона с общей мощностью в 220 лошад. сил, взятые в Сибири, 11 Ньюпортов и несколько Спадов, 35 английских аппаратов и т. д. Эти позорные для французских рабочих факты я позволяю себе сообщить им и, в частности, моим честным избирателям из Булони, работающим у Сальмеона и у Ренольта.

Революционный Трибунал.

Процесс одного из колчаковских генералов.

Со времени моего приезда в Москву мне очень хотелось присутствовать на заседании Революционного Трибунала, и я просил нескольких товарищей предупредить меня, когда там будет слушаться интересное политическое дело.

«—Вот что вам нужно послушать!—сказал мне Серж 13 июля. — Завтра судят старого колчаковского генерала».

На следующий день мы отправились на Знаменку в военный комиссариат, где в одном из зданий происходило заседание трибунала.

Октябрьская революция, разрушив буржуазный режим и его правительственные органы, уничтожила весь старый юридический аппарат и в то же время отменила старые законы.

После различных опытов она утвердила основную форму—Единый народный трибунал.

Постоянный судья,вместе с двумя народными представителями (а в случае важного преступления—с шестью) составляют этот суд. Он избирается пленумом рабочего совета по списку уездных и сельских исполкомов, утвержденных губисполкомом.

Суду принадлежит полная свобода действий. Он выносит приговор на основании правительственных декретов, а при отсутствии таковых он руководствуется своей совестью.

Революционные трибуналы — органы переходной эпохи--фукциоиируют параллельно с народными судами до времени своего полного исчезновения. Они судят преступления против Советской власти и виновных в спекуляции. Процесс 14 июля разбирался Революционным Трибуналом. Процесс чрезвычайно интересный для нас, потому что на его примере можно увидеть отношение русского народа к вопросам, касающимся национальной обороны и защиты революции.

Генерал Галкин, бывший командующий корпусом армии, «адмирал», не является обыкновенным контрреволюционером. Он—социалист-революционер старого порядка. Его дедушка был крепостным, дяди—рабочие Петербурга. Солдат, он прошел школу унтер-офицера и мало-по-малу приобретал свои чины до. полковника к 1917 году.

Ничто не связывает его с реакцией и все соединяет с пролетариатом, из рядов которого он вышел.

Внутренняя драма, приведшая его к тяжелой измене, объясняет трагический конфликт многих русских социалистов—жертв русской революции первых годов. Таких жертв было много. Он служил белым, потому что не мог принять Брест-Литовского мира. В 1920 г. он вновь вернулся, чтобы итти вместе с нами против угрожающей Польши. Ч. К. его арестовала. Процесс, который создали из его дела, был прекрасной народной пропагандой. Цель его была больше в этом, чем в желании наказать преступника. Народ и судьи проявили себя чрезвычайно симпатично. 400 рабочих и красноармейцев, находящихся в этом зале, трое судей и обвинитель,— все четверо молодые, все одетые в рабочие блузы, в традиционных сапогах,—все смотрели с некоторым дружеским чувством на этого маленького человека лет 35, в изношенной одежде, с лицом и фигурой, похожими на Николая II. Стража, с револьвером наголо, стояла подле него.

Никакой преграды между нами и им.

Четыре вооруженных солдата, особенно заинтересованных дебатами, мало обращали внимания на пространство между скамьей подсудимого, столом защиты и нашим. Можно было подумать, что присутствуешь не на процессе Революционного Трибунала, а на страстном споре людей по поводу разрешения специального вопроса'совести.

Когда секретарь кончил чтение обвинительного акта, Галкин сказал: «Я признаю факты, но виновным себя не считаю». Вот резюме его истории так, как он ее рассказал:

«До Брестского мира я служил на фронте. Затем я бежал на Волгу, где Савинков собрал социалистов-революционеров вокруг остатков учредительного собрания. VIII съезд нашей партии постановил бороться с большевиками.

Возмущенные договором с Германией, и видя, что парод пассивен, мы начали надеяться на интервенцию союзников 1)

____

1) Характер измены, на которую намекает Галкин, был следующий:

Принимая во внимание, что политика большевистского правительства грозит независимости России, которая рискует быть разделенной па сферы влияния между соседями, VIII конгресс партии с.-р. считает, что эта опасность может быть устранена только путем ликвидации большевистского правительства. Власть должна перейти в руки демократического правительства, избранного па основе всеобщего голосования.

 

Один французский агент принес нам однажды шифрованную телеграмму французского генерала Лаверн, из которой мы узнали, что чехословаки в заговоре с Антантой взяли Пензу и идут на Самару, что они вскоре сбросят Советскую власть и восстановят учредительное собрание. Вскоре после этого Степанов взял Казань. Население этого города, недовольное плохим продовольственным снабжением, оказало ему поддержку.

Организатор движения—Лебедев, бывший министр Керенского, был французский офицер. Он, я и еще третий,—мы составляли военное министерство в правительстве, куда целиком вошли социалисты-революционеры.

Мы хотели организовать демократическую армию из добровольцев, но мы принуждены были прибегнуть к мобилизации. Мы собрали около 60.000 людей.

Особенно мы хотели организовать русскую армию, снять с командования генерала-чеха Шохорова и доверить ее Речкову, которого выбрал наш центральный комитет. Но мы не успели: пришли красные, и мы решили слиться с монархической армией в Сибири,

Это правительство принимает для воины с Германией военную помощь союзников во Франции, гарантирующей целость России.

В интересах этого демократического правительства, опирающагося на народное собрание, вступление союзных войск в России допустимо только со стратегической, по никак не политической целью, и то при условии, чтобы на время соглашения с Россией и при соблюдении формальных гарантии союзные силы не вмешивались в политический строй страны и соблюдали целость ее территории.

чтобы организовать русскую национальную армию. Мы передали нашу власть в сентябре 1918 года директории в Омске, вышедшей из самарского правительства, в состав которого входили Авксентьев, Зензинов, Вологодский, Болдырев и Виноградов. 18 ноября директория была свергнута силами Англии и военный министр Колчак сделался диктатором.

Колчак-реакционер нас ненавидел. Он ненавидел особенно меня, потому что я в нашей армии применял систему большевиков: уничтожение внешних знаков почтения, отмену чинов. Я думал, что он расстреляет меня, но для начала он ограничился только надзором за мной.

В марте 1919 г., он отправил меня без всякого назначения в отдаленный уезд Урала, но когда начали подвигаться красные, он назначил меня командующим корпусом и отдал приказ отступить к Туркестану. Я отказался, подал в отставку и был объявлен вне закона, Я не препятствовал своим солдатам перейти к красным, не потому, что у меня была к ним симпатия,—я был совершенно растерян.

Мои друзья и я догадывались, что наша роль сводилась к тому, чтобы служить буффером между Советским правительством и. нашим, конец которого мы предвидели. Массы нас оставили. Наши ряды таяли. Я не хотел бросать на произвол судьбы людей, и вместе с ними уехал в октябре на восток.

Со всех сторон остатки наших полков, недисциплинированных, даже враждебных, стягивались к Иркутску. Больной, со старой раной на ноге, я передвигался на кресле с помощью некоторых верных солдат. Мы прошли, таким образом, 3.000 верст, но, наконец, измученные, сдались партизанам».

Это жалкое отступление колчаковцев перед армией, которой командовал нынешний главнокомандующий Каменев, плюс выдача чехами презренного генерала в распоряжение французского генерала Жанен, его процесс, приговор над ним—все эти факты, о которых наша «милая» пресса «забыла» оповестить—не касаются непосредственно истории Галкина 1).

Я их оставляю в стороне, как и рассказы о гнусных репрессиях белых в Сибири, и о подвигах «отряда смерти» генерала Анненкова. Об этом «отряде» трибунал запрашивал Галкина, но последний утверждал, что нс принимал участия в контр-революционных убийствах.

Во всей этой истории мое внимание особенно останавливал духовный облик Галкина.

Когда он закончил свою исповедь, рассказанную искренне и без всякой утайки, начались прения между ним и судьями. Факты не оспаривались, оспаривались мотивы, которые руководили Галкиным в его поступках.

Вот его ответ:

«Я всегда был согласен с большевиками в вопросах экономических. Если наши политические разногласия довели меня до того, что с оружием в руках я выступал против них, так это нс потому, что я симпатизировал белым; я ненавижу их. Причина всего—Брестский мир. Я, подобно всем социалистам-революционерам, вошел в соглашение с Колчаком. Толкали меня на это мотивы национального характера. Мы не думали в 1918 году, что большевики смогут переделать Россию.

1) «Revue de Paris:, опубликовало в номере от 15 ноября 1920 г. анонимную статью, строгую и объективную, о правительстве Колчака в Сибири.

С этих пор я, как и многие мои товарищи, должен был преклониться перед действительностью. И вижу, что создается великая Россия. Этого мне достаточно, и я хочу ей служить. Я говорю это нс потому, что сижу сейчас на скамье подсудимых. Давно уже я присоединился к новому режиму. После того, как я сдался, сибирский совет освободил меня и назначил народным судьей. От меня зависело не явиться в Москву. Но разразилась новая беда. Вы позвали бывших офицеров. Верный моему прошлому, я пришел...

Приговор Революционного Трибунала был вынесен несколькими неделями позже, когда нас уже не было в России.

Думаю, что Галкин был присужден к небольшому наказанию. Но никто не сомневался, что этот бывший колчаковский офицер будет вообще скоро помилован и войдет в ряды Красной армии. Сейчас он, наверно, уже с теми, от которых никогда не должен был уходить.

Калинин—Всероссийский староста.

Многие, даже и коммунисты, знают Калинина только по наслышке; и кто заподозрил бы, что в той Советской России, где престиж Лепина затмевает все и всех, есть человек, облеченный еще большей властью, чем Ленин,— человек, занимающий положение, еще более высокое, чем он.

Я, признаюсь, не имел об этом представления. Неоднократно на различных собраниях, куда нас приглашали с момента нашего приезда, я замечал Калинина в президиуме. Я слышал его на торжественном

открытии женского съезда. Он произнес там речь, тяжело шагая взад и вперед по трибуне. По он говорил только по-русски. От остальных товарищей мы слышали речи, обращенные к нам по-французски, немецки или английски, и потому ни я, ни мои товарищи не остановили своего внимания на этой фигуре, правда, очень симпатичной по наружности, но не представлявшей ничего резкого и, видимо, охотно стушевывающейся.

Я его принимал за одного из тех старых революционеров, которых. окружают почетом и уважением, но которым дают легкие и почетные задания. Я совсем не знал, что передо мной находиться первое лицо республики-—личность, возможно, наиболее оригинальная, наиболее симпатичная во всем московском штабе.

«Это наш староста»,—сказал мне как-то один товарищ. Удивленный, я спросил, в чем дело. И тут я воспользовался случаем, чтобы освежить в своей памяти и пополнить мои сведения о конституции Р. С. Ф. С. Р.

В конституции, выработанной в июле 1918 г. V Всероссийским Съездом Советов, высшая власть переходит в руки всероссийского съезда, составленного из рабочих и крестьянских депутатов. Съезд этот, насчитывающий 2800 членов, собирается раз в год и предоставляет исполнительную власть В. Ц. И. К. В последний входит максимум 300 человек, и он собирается каждые два месяца.    

Первым председателем В. Ц. И. К. был Свердлов.. Он умер два года тому назад. Его сменил Калинин; он занимает в республике то же место, как, примерно, у нас президент палаты (если бы была одна только палата) или президент республики. Восемнадцать народных комиссаров—наши министры—выдвинуты В. Ц. И. К. Председатель Совета Народных Комиссаров — Ленин официально подчинен Калинину. Но Калинин никогда не стремится к власти, принадлежащей ему по праву. Он ее всегда предоставляет Ленину, себе же он создал совсем особенную работу, исключительно необходимую, и в которой никто ему не равен. Он сделался мировым судьей необъятной России,—судьей миллионов крестьян. В этой своей роли,—объясняет мне мой собеседник Таратутта,—он незаменим. Он сумел после восемнадцатилетней работы на заводе в качестве простого рабочего ничего не потерять из своих привычек и склонностей крестьянина. Он остался старостой в своей деревне Верхняя Троица в Тверской губернии. Он туда возвращается ежегодно и старательно сохраняет свое хозяйство: корову, две лошади и восемь овец. Он чувствует себя прекрасно среди крестьян, и крестьяне его обожают.

Никогда не засиживаясь на месте, он объезжает всю Россию в своем поезде, водном из тех «красных поездов», которые так чудесно приспособлены для пропаганды, Тут же в поезде находится вагон-кинематограф, типография, книжный магазин; наружные стены его украшены красивыми плакатами и захватывающими лозунгами.

Возникнет ли где-либо разногласие в одном из местных советов, какое-нибудь административное дело требует спешного вмешательства, спрятали ли где-либо запас сырья, владелец которого отказывается сдать его заводу—гоп! Калинин в дороге. Со штатом полезных техников, связанный беспроволочным телеграфом в своем поезде со всеми ведомствами столицы, справедливый мировой судья отдает всецело на благо страны всю свою непоколебимую диалектику и всю свою исключительную популярность.

Когда он случайно засидится в Москве, к нему открыт доступ всем желающим, и missus dominicus революции превращается в св. Людовика под дубом.

«—Впрочем, хотите посмотреть его на деле собственными глазами?—предлагает Таратутта.—Через несколько дней он отправляется на Урал, пойдем к нему завтра утром, мы его наверно застанем».

Десять часов. Под раскаленными лучами солнца я жду на маленькой площадке у Троицких ворот. Нужно пройти через мостик над Александровским садом, расположенным в некогда бывших здесь рвах старой крепости

Мимо будки у начала моста пешеходы разных сортов беспрерывно ходят туда и обратно; часовые проверяют их пропуски. Крик, ссоры, как всегда во всякой толпе, но в то же время улыбки и добродушие, так свойственные русскому народу. Над садом, вдали, возвышаются высокие зубчатые стены, а поверх них вырисовываются зеленые черепитчатые крыши Потешного дворца,— оригинально выкрашенное здание, где помещается Луначарский, и бесчисленные золотые куполы церквей и колоколен, на одной из которых и теперь еще. высится двуглавый орел.

Я без устали любуюсь этой волшебной панорамой. Ногпроводник мой ударяет меня по плечу и говорит:

«Идем, это напротив».

Перед нами дом самый обыкновенный, на дверях объявление: канцелярия тов. Калинина. 1 этаж. Мы входим и первое, что бросается нам в глаза, это—толпа. Здесь бывает ежедневно несколько сот человек; никаких официальностей. Без рекомендательных писем. Несколько комнат, где сидят секретари; к ним раньше всего обращаются. В глубине—канцелярия Калинина.

Здесь больше, чем скромно, почти пусто, но чисто. Дубовый стол, два телефона, четыре кожаных кресла и пять стульев, на стене карта России, портрет Ленина и таблица дежурств. Это все.

Я вижу человека, которого не раз встречал, он мне кажется сейчас совсем иным. Одетый в традиционную серую парусиновую блузу, в высоких сапогах, черной кожаной фуражке,—это тип Тургенева, чуть-чуть измененный.

Крепкая фигура 47 лет; сухой, прямой, шатен с вьющимися волосами, усы с проседью, живые лукавые глаза, иронические и смеющиеся, прячутся за очками, надетыми на широкий плоский нос. Я пользуюсь прекрасным случаем, чтобы познакомиться с областью крестьянской политики в советской России. Я предлагаю вопросы и мой переводчик передает мне следующее: «Наша крестьянская политика должна стремиться к одной цели: создать смычку между крестьянством и пролетариатом. Это нам далось не легко. В первое время революции страна была охвачена войной, некогда было рассуждать. Чтобы накормить город, приходилось реквизировать, брать силой, ио это не путь коммуниста; при первой же передышке мы стали убеждать, а не принуждать. И в этом весь секрет нашей новой экономической политики. Нам нужно обеспечить мелкопоместному крестьянину свободный сбыт продуктов его производства в обмен па нужные ему товары.

Л что для него необходимо?—Одежда, инструменты, посуда, соль. Мы все это имеем, мы это будем еще иметь тогда, когда восстановим наше производство. Тогда естественно возникнет обмен. Пока же крестьянин всегда и везде жалуется. Но эти жалобы и это недовольство возникают потому, что мы так бедны. Каждая мельница, которая нами устанавливается, завод, который мы пускаем вход, школа, которую мы открываем, мост, который мы строим, все это увеличивает благосостояние крестьянина. Он это хорошо чувствует и все больше ценит наши усилия. Наша новая политика ему правится. Результаты доказывают это. Почему бы быть вражде между крестьянами и рабочими? У них нс только одни и те же интересы,—они связаны еще тесными узами. Наш пролетариат только наполовину городской, у него есть крепкая связь с деревней.

Самое главное—уметь разговаривать с ним. Так, например: несколько недель тому назад, около Казани, на одном из собраний, я заметил присутствующим, что все они хорошо одеты. Раздраженные, они мне ответили: «Ну, а ты? разве ты не так одет? почему бы нам тоже не быть хорошо одетыми?» Я им объяснил: «Я—так на то я первое лицо в республике, и сели бы Р. С. Ф. С. Р. могла бы одеть только одного человека, то это, конечно, был бы я, А между тем все вы так же одеты, как и я». Они рассмеялись. «Это верно»,—сказали они.

Таратутта, который перевел нам этот анекдот, добавил, полный восхищения:

«О, он их достаточно бранит, этих крестьян, он им говорит: вы неблагодарные, вы имеете землю, свободу, что вам еще надо? Знаете, они его все обожают, он какой-то удивительный».

Я кончил записывать. Небольшой шум привлек мое внимание. Я поднял голову. Калинин вынул из кармана подсолнухи, очищает и ест их.

«— Может быть, товарищ желает еще о чем-нибудь узнать?»—спрашивает он.

Я признаюсь, что у меня сильное желание присутствовать на одном из его приемов.

«— В чем же дело? Обыкновенно я принимаю здесь моих посетителей поодиночке, после того, как их выслушали мои секретари, но для скорости пойдем прямо в приемную».

— Мы приходим в первую комнату, где я видел раньше такую интересную толпу. Там шумят рабочие, крестьяне. При появлении Калинина все устремляются к нему потоком со всех сторон. Руки протягивают прошения.

Добродушно посмеиваясь, он обращается то к одному, то к другому, освобождает около себя место и начинает беседовать с первым, который находится около него.

Это мужик, бывший в плену у Колчака. После многих приключений он возвращается теперь на родину, он ищет свою семью и просит, чтобы ему помогли.

Несколько теплых слов, приказ секретарю. Мужик идет, за ним другой,, это — киргиз в меховой шайке. Он живет в Оренбурге и приехал в Москву покупать лошадей

Чтобы перевезти их по железной дороге, нужно много формальностей. Он желал бы получить право на провоз сейчас же.

«Хорошо,хорошо,ты его получишь»,—ворчит Калинин. Второй секретарь, второе приказание; человек уходит. «—А тебе что нужно?»—спрашивает Калинин у крестьянина в фуражке.

Последний рассказывает какую-то сложную историю. Он из Рязанской губернии. Он хочет второй раз жениться, но невеста хочет непременно венчаться в церкви.

Поп же не хочет их благословить, потому что не все бумаги о разводе налицо. Нельзя ли сказать несколько слов попу?

Калинин почесывает затылок и его хитрые глаза не скрывают внутреннего удовольствия.

«Послушай, товарищ, я ничего не могу поделать с твоим попом: церковь отделена от государства. Сговорись как-нибудь сам с ним. Это не по моей части».—И он хлопает по плечу просителя.

Чичерин. Внешняя политика.

«Дипломатический корпус» у большевиков.

Европа, время-от-времени получающая ноты Чичерина, вероятно, представляет себе народного комиссара иностранных дел в виде московского чудища с всклокоченной бородой, со страшно нахмуренными черными бровями.

Каково Европе узнать, что человек, обращающийся к ней от имени Советской Республики, самый настоящий прибалтийский барон, статский советник, давно связанный с «дипломатическим корпусом»; и особенно, что это самый добродушный, робкий и скромный человек, какого себе только можно представить.

Когда он по своим убеждениям должен был порвать с официальным положением,—он жил, странствуя, как многие из его товарищей, то в Берлине, то в Женеве, то в Париже.

В годы от 1907 до 1911 Чичерин был нашим, он принадлежал к секции 14 округа,которая тогда имела среди своих членов большинство нынешних руководителей России.

Благодаря этой счастливой случайности мы имеем замечательно интересный портрет Чичерина, набросанный моим другом Майера (Mayeras), бывшим депутатом департамента Сены; он тоже посещал в то время паши еженедельные собрания в помещении Камбои (Gambon) на углу улиц Тексель и Уэст (Texel el Ouest).

Часто, и всегда в момент, когда прения оживленные и даже бурные были в полном разгаре, когда часы отбивали десять ударов, дверь тихонько, тихонько приоткрывалась и па пороге появлялась длинная, широкая, фантастически странная пелерина, возглавляемая шляпой с черными полями.

В этой пелерине и под этой шляпой был товарищ Чичерин.

Закрыв за собой дверь, он проскальзывал вдоль стены; если было место на скамьях, он молча усаживался, не было, он Стоял тоже молчаливо со шляпой в руках.

Если газовый рожок был не особенно «темно настроен» можно было различить черты его лица: красиво очерченный лоб, волосы слегка вьющиеся, коричнево-рыжего оттенка, худое тонкое лицо, проницательные, живые глаза, борода того же цвета, что и волосы, коротко остриженная сверху, остроконечная у подбородка.

Легче было заметить растопыренные карманы его темпо-серой пелерины; они были набиты книгами, газетами, брошюрами и можно было догадаться, что внутренние карманы не уступали в этом отношении наружным.

Это было не пальто, это была целая библиотека.

Тов. Чичерин все слушал и слушал. Но к четверти, половине двенадцатого, когда дебаты, казалось, близились к концу, он просит слово. Тогда он подходит к эстраде и, не входя на нее, Обратившись лицом к собранию, начинает говорить. Его голос дрожит, это тон-

Войска итпрагЛяются на польский фронт. Невский проспект 1920 г

На площ. Кремля. Красноарм. устраивают площадку для тенниса. В глубине кремлевск. ворота, выходящие на Красную площадь.

Красноармейцы перед церковью в Кремле

 

кий голос пятнадцатилетнего мальчика, который с трепетом ждет появления первой растительности на лице; голос этот всех захватывает и его нельзя не слушать. По мере того, как он говорит, интерес возрастает, и неудивительно: он говорит много, интересно, оригинально.

Во время своей речи он вытаскивает из одного кармана книгу, из другого брошюру, из третьего газету. Он приводит быстро цитаты.

Время идет. Полночь. Его еще слушают. Половина первого! Уже поздно; уже некоторые на цыпочках подкрадываются к двери, стараясь не мешать оратору, но его это не беспокоит. Час. Час с четвертью. Чичерин все говорит, продолжая опорожнять свои карманы от брошюр, газет и книг, все более подкрепляя свою речь существенно-важными цитатами.

Половина второго. Остается только президиум и несколько героев, чтобы послушать до конца добросовестную и содержательную речь тов. Чичерина.

Весь материал, наконец,исчерпан. Карманы опустели. Пелерина стала длиннее и уже. Зато перед ним на эстраде образовалась изрядная кипа книг.

Власть не изменила Чичерина. Таким же, каким его знал Майера в «XIV», таким мы его увидели в Москве.

Из улицы Северо он перебрался в гостиницу «Метрополь», наиболее роскошную в Москве. Там его министерство занимает левый флигель. Но он своих привычек нс изменил

Чтобы пройти в Наркоминдел, мы пересекли Театральную площадь, оставив позади Большой театр, на фасаде которого виднеются еще следы орлов, и сквер, где возвышается камень—фундамент для будущего памятника Карла Маркса, как об этом говорит надпись.

Мы перед большой стеной Китай-города, из-за которой поднимаются крыши с белой и зеленой черепицей. Надо пройти вдоль этой стены и двора, и мы у входа самого скромного комиссариата. Дверь, темная лестница. Мы в первом этаже, в помещении дипломатических курьеров. Выше этажем помещается Чичерин. Вестовой, сидящий на стуле с папироской в зубах и ружьем между колен, зовет секретаря, и нас вводят.

Несколько столов, несколько сотрудников, несколько машинисток. Да, это не набережная д’Орсей с ее пышным помещением и роскошью высокопоставленных сановников - бездельников. Небольшая остановка с Флорицким, личным секретарем «министра». Это интересный, обворожительный тип пресыщенного светского человека; подобно герою Толстого, он переродился благодаря революции.

Через минуту выходит к нам Чичерин и своими мелкими шагами проводит нас в свой большой рабочий кабинет.

Как занятна эта комната! Совсем напоминает знаменитую пелерину, описанную Майера. Сверху до низу, с одного конца в другой, это какое-то бумажное наводнение. Поток стремится со стеклянных шкафов, расположенных в глубине комнаты, с большого сундука, стоящего налево; он заливает пять или шесть столов посредине, берет приступом диван, который стоит между двумя окнами, покрывает кресла и стулья.

Если хочешь сесть, нужно погрузиться в него.

На письменном столе, огромном письменном столе Чичерина, этот поток поднимается на поларшина и заним исчезает народный комиссар. Когда же ему нужно сделать заметку, он должен приподняться на своем сиденьи.

Днем и ночью Чичерин живет в этом бумажном царстве, забывая обо всем, что не касается его работы.

Он приходит вечером к 5 часам и уходит к 11 часами утра.

Где он ест?

Несомненно здесь. Неубранная тарелка и около нее чайная чашка свидетельствуют об этом.

Когда он спит?

Надо думать, что днем между 11 и 5 часами.

Но даже его ближайшие сотрудники признаются, что они об этом ничего не знают.

Он читает, переводит, отмечает, редактирует на всех языках, потому что он их знает. Будто бы недавно, для развлечения, он стал изучать древне-еврейский язык, который он случайно не знал. Самая незначительная телеграмма проходит через его руки.

Когда он окончит что-нибудь, он сам относит свою работу, идя от стола к столу; он не умеет заставить себя обслуживать. И если, по дороге, он услышит звонок телефона, он подходит и отвечает. Это какой-то вестовой желает поговорить с своим товарищем. «Хорошо!» Министр идет отыскивать товарища и передает ему поручение.

Скорее, чем кто-либо в России, он мог бы себя обеспечить всем необходимым, так как его курьеры имеют постоянную связь с заграницей.

Он так далек от всего земного, что не чувствует недостатка ни в чем. Один ему привез какао, другой сахар. Он все роздал другим.

« — У вас очень поношенный костюм,—говорят ему,— хотите, чтобы я вам купил?»

Чичерин осматривает свой костюм, не замечает многочисленных заплат на брюках и отвечает:

« — Для чего? Мой костюм очень хорош.»

Можно судить, как угодно, эту, пожалуй, чрезмерную простоту нравов, можно осмеять,—это легко,—человека, который способен так уйти от житейских мелочей. Но двух вещей нельзя отрицать—они очевидны: исключительную работоспособность Чичерина раньше всего, а потом абсолютную искренность его дипломатии.

Четыре раза я приходил к нему во время его приема то с одним, то с другим из моих товарищей и всегда мы его напряженно слушали.

Старинные позолоченные часы, на которых изображено Время, охраняющее сон Амура, пробили три и четыре.

Уже стали обрисовываться в начинающемся рассвете пестрые крыши Китай-города, а Чичерин все еще говорил своим мерным голосом о политике Советской республики.

На вопросы, которые мы ему ставили о возможности возобновления сношений между Россией и Францией, о планах большевиков, о концессиях, которые намерены предоставить западно-европейским капиталистам, он нам отвечал без устали.

У него было самое искреннее желание осведомить наилучшим образом представителей, через которых он имел случай дать информацию, не искаженную заинтересованной прессой.

У меня было желание записать все, что он говорил; но чувство ответственности не позволило мне взять на себя эту задачу. Все, что он говорил, было очень важно, малейшая неточность в изложении могла бы иметь серьезные последствия. И я попросил Чичерина, чтобы он сам сформулировал свои положения и передал мне. Он это сделал. Он написал, проредактировал и пересмотрел вместе с тов. Паскалем.

С момента получения этой рукописи я не раз думал о том, как я хорошо поступил тогда, попросив эту рукопись. Ведь то, что мне вручил Чичерин, это не простая банальная речь политического деятеля—жертвы интервью, это не резюме тех бесед, которые велись между товарищами, связанными братской симпатией. Это больше! Это послание Советской республики нациям, капиталистам и Франции, в отдельности. Это официальный документ, только переданный неофициально. Это один из способов оглашения, к которому пришлось прибегнуть наркоминделу по вине тех, которые готовы стереть с лица земли 130 миллионный народ.

Председатель совета министров во Франции, министр иностранных дел г. Аристид Бриан придал такое большое значение этому посланию, что при первом сообщении о нем в «L’Humanite» еще раньше, чем оно было опубликовано, пригласил меня к себе.

Подчиняясь партийной дисциплине, я осведомил об этом наш Ц. К., который отнесся положительно, к этому свиданию.

В это время послание появилось в печати, и г. Бриан, любопытство которого было удовлетворено, не повторил своего приглашения.

Возможно, что было бы лучше, если бы эта беседа состоялась. Возможно, что если бы мы, мой друг Фроссар, главный секретарь партии, который должен был меня сопровождать, и я изложили бы председателю совета министров некоторые данные,—возможно, что нам удалось бы рассеять недоразумения, так охотно поддерживаемые дипломатами.

Я воспроизвожу здесь послание Чичерина, быть может, уже устарелое: ведь в России все идет так быстро. Я привожу его полностью, как это делается со всяким историческим документом, рассматриваемым не как таковой, сам по себе, а в совокупности со всем остальным.

 

Послание Р. С. Ф. С. Р. Европе 1).

Чтобы уяснить себе вопросы, касающиеся нашей внутренней и внешней политики, которые составляют одно нераздельное целое, вам необходимо хорошо усвоить отправную точку нашей руководящей линии в переживаемый момент.

Развитие производства—вот альфа и омега нашей нынешней политики. Вот «ключ» к системе и ко всем «комбинациям» нашей советской дипломатии. Наша внешняя политика точно такая же, как и внутренняя, это—политика производства. Внутри страны эта политика преследует две цели: восстановление земледелия и индустрии.

Раньше всего необходимо питаться. И потому все наши усилия должны быть посвящены этой существенной проблеме—восстановить земледелие.

____

1) Предупреждаю, что заголовки, подразделяющие это послание, сделаны не мной: «L`IIumanite», публикуя, добавила их сама Я оставил некоторые, чтобы облегчить чтение.

 

В настоящее время широкие планы еще недостаточно понятны крестьянам. Они руководствуются своими непосредственными нуждами. В период тяжелых испытаний, которые выпали нам на долю, когда все наши мысли,- вся энергия, каждое движение наших мозгов и мышц были направлены на фронт, на защиту страны,— всякое другое соображение должно было стушеваться перед благом республики.

Армию нужно было кормить и много кормить, так как это была армия, сражавшаяся на огромном протяжении, на далеко раскинувшихся фронтах. Эта армия поглощала очень много средств, и эти средства должна была постоянно давать деревня, истощенная испытаниями, через которые прошла Россия.

Государственная хлебная монополия была мерой крайней необходимости и проводилась в жизнь с исключительной строгостью. Мы принуждены были отнимать у крестьян все, что было необходимо для блага республики и революции.

Экономическое сотрудничество с капиталистическими державами.

Эта эпоха прошла. Но русская деревня еще до сих пор не оправилась после пережитого.

Теперь, когда прямые и жестокие атаки врага отбиты, мы должны обратить внимание на интересы крестьянина. И основа нашей новой системы—продналог— обеспечивает хлеб, необходимый для государственного снабжения,—остальное идет на свободный рынок.

Но это только одна сторона вопроса.

Для поднятия нашего земледелия нужно снабдить деревню инвентарем; чтобы восстановить нашу гибнущую сельскую промышленность, необходимо принять самые энергичные меры и в самом широком масштабе. Необходимо восстановить промышленность.

Оживить земледелие и промышленность—вот тот основной принцип, которым вдохновляется наша внешняя политика.

Много раз говорилось и передавалось: фундаментом нашей внешней политики должно быть экономическое сотрудничество Советской России с капиталистическими державами.

Смешно думать, что мы изменились, что мы от чего-то отреклись.

Мы не Генрихи IV. Мы отнюдь не изменились. Изменилась окружающая нас среда.

Наши основные принципы остались тс же. Только задачи текущего момента зависят всегда от исторических событий, которые мы переживаем; эти задачи сейчас не те, которые были во время империалистической войны.

Различно проявляется действие в период всемирного кровопролития и в нынешний период медленной эволюции, прогрессивного, разложения капиталистического хозяйства, Рим оставался всегда тем же,—были ли у него войны с Сципионом или Фабием Кунктатором.

Но здесь я должен рассеять некоторые заблуждения относительно прошлого нашей политики.

Только в первые месяцы пашей революции мы надеялись на немедленную всемирную революцию, но с момента подписания Брестского мира паши методы изменились.

С этого времени мы взяли курс на политику, преследующую медленное и прогрессивное укрепление нашей жизни.

Напрасно забывают, что с весны 1918 г. мы стали приглашать капиталистов всех стран принять вместе с нами участие в восстановлении нашего производства. Мы предлагали концессии.

С этого момента мы завязали переговоры с норвежским банкиром Ганневиком, который вскоре отозвал своих агентов из Москвы, и который сам был связан многочисленными узами с великанами английского или американского капитала, вроде лорда Ронда, Роберта Доллара и даже Моргана.

Мы тогда предложили немецким капиталистам и одновременно, через посредство полковника Робенса, американским, целый план хозяйственного переустройства, которое могло бы поднять наше производство, а им дать вполне достаточные для них выгоды.

Как я выразился в моем докладе на съезде Советов летом 1918 г., мы готовы были заплатить, чтобы научиться.

 

Двусмысленное положение Англии.

Роль Литвинова в Англии, ложно обвиненного в подпольной агитации, сводилась, прежде всего, к тому, чтобы завязать сношения с промышленным и коммерческим миром.

В то время в Англии, как нередко это вообще у нее бывало, ее правая рука не знала, что делает левая.

В тот самый момент, когда миссия собиралась оставить Вологду, в Москву явилась английская хозяйственная комиссия во главе с Вильямом Кларком, делегатом от Biard of Trade.

Кларк растерялся, узнав о бегстве своих компатриотов из Архангельска, и быстро последовал их примеру, хотя мы и не собирались его в чем-либо стеснять.

Вы видите, что основы нашей нынешней экономической политики были заложены еще с первого года нашего существования, и мы к ней теперь возвращаемся. Нс мы выдумали проволочные заграждения экономической блокады.

Героизм Красной армии опрокинул этот барьер, и та линия поведения, о которой мы всегда думали и всегда проводили в наших нотах и воззваниях, теперь, естественно, делается реальной действительностью.

Способствует этому также политика наших врагов.

Наиболее проницательные умы капиталистического мира (я говорю об Англии) давно уже поняли, что им никогда не удастся раздавить нас силой оружия. Они надеются нас взять торговлей. В этом официально признался Ллойд-Джордж. Нам остается только похвалить себя, потому что мы с самого начала стремились к коммерческим сношениям.

Поэтому мы охотно пошли на удочку; наши пути скрестились с путями Ллойд-Джорджа—мы одинаково стремились к торговле. Мы ждем разложения системы капитализма . Ллойд-Джордж ждет нашего приспособления.

В одной из статей нашего журнала «Красная Новь» Радек остроумно говорит: «Англичане хотят послать^ в Россию свои бритвы, чтобы нам перерезать горло или чтобы сделать из нас джентельменов».

Мы возьмем эти бритвы, но у нас есть свое мнение насчет того, что из этого выйдет. А что за дело.англи

чанам, что надежды наши не совсем сходятся с их надеждами—практически и мы и они стремимся к одному и тому же.

Будем торговать вместе; что касается того, на сколько осуществятся наши надежды, — решит будущее.

 

Франция воздерживается—это ее ошибка.

Я не думаю, что Франция выиграет оттого, что стоит в стороне обиженная. Лучшие куски пойдут Англии Если французам ничего не достанется, пусть спрашивают это с Клемансо и Мильерана.

По евангелию, Мария, ничего не делавшая, получила добрую долю, Марта же, которая все время работала, ничего не получила.

В нашей земной жизни—наоборот. Если Франция останется бездеятельной, она ничего не получит.

Я понимаю, что вы не совсем хорошо осведомлены относительно нас, благодаря анекдотам и выдумкам, распространенным про нас. Ежедневно до вас доходят новые утки: то протокол тайного съезда членов III Интернационала, который и не предполагался и в котором принимают участие члены, вовсе не существующие; то телеграмма, приписываемая мне, ио которой я никогда не писал. То это какие-то инструкции, исходящие опять-таки от меня, или же от III Интернационала, от Литвинова, или какого-либо другого источника советского правительства. Все это, конечно, поддельные документы.

Дальше идут не менее фантастические сообщения московских корреспондентов о том, чего никогда не было: о баррикадах, об аресте Ленина Троцким и обратно, о том, как готовятся к бегству так называемые руководители Советской России перед ее падением и т. д.

Я могу вас категорически уверить, что ничего подобного не происходит; мы не ждем падения нашего строя; мы не готовимся к бегству и не готовились бы к нему, если бы самые мрачные предсказания наших слишком оптимистически настроенных врагов имели хотя какое-либо основание.

 

Миролюбивая Россия.

Еще область выдумок: будто бы наши приготовляются к войне. Я был поражен, до какой степени низко пали правые социалисты, когда увидел в «La Vie. Socialiste» инструкции, исходящие будто бы от меня. Позорная и лживая нелепость!

Имеющий хоть малейшее представление о наших принципах и нашей политической системе знает очень хорошо, что нам даже абсолютно невозможно пытаться вызвать войну. Мы можем высказывать предположения, что возможны войны между капиталистами. Мы можем даже думать о такой возможности и для нас, но помимо нашей воли. Но недопустимо даже предполагать, что мы, большевики и коммунисты, стараемся провоцировать войны между народами. Наоборот, мы призываем рабочих всего мира противодействовать войнам, которые им готовят капиталистические державы.

Вот еще новая выдумка, еще более нелепая: будто мы подделываем иностранные денежные знаки.

Какая-нибудь французская консьержка, может быть, и поверит в этот скверный анекдот, но сильно сомневаюсь, чтобы читатель, хоть сколько-нибудь смыслящий в политике, обратил на это внимание.

В последнее время идут темные слухи о наших будто бы военных приготовлениях.

Я уверен, что в Париже, когда вы вернетесь, вас будут спрашивать: не видели ли вы орды большевиков, а, может быть, китайцев или латышей, проходящих через Москву, бряцая оружием?

Вдруг появляется известие, что объявлена мобилизация всего мужского населения Европы и Азии: двадцать миллионов варваров - большевиков в походе на цивилизацию.

Потом говорят уже только о частичной мобилизации. По сведениям польской прессы, Троцкий тайно готовится к новой грандиозной войне.

Все знают, как легко готовиться к такому предприятию, чтобы в самой России никто этого не заметил.

В других местах другие новости. III Интернационал решил уничтожить чехословаков. Какой-то Кучера появился в Москве, выдавая себя за коммуниста. Там ему выдали какие-то сказочные суммы золотом и драгоценными камнями. Был отдан приказ чехословацким коммунистам и коммунистам соседних стран приготовиться к свержению Чехо-Словацкой республики.

Я могу вам искренно сказать, что никакие деньги не выдавались ни Бэла-Куном, ни III Интернационалом, ни нашим правительством, ни этому Кучера и никому из его друзей. Ни одна коммунистическая организация не желает гибели Чехо-Словакии. Сам Бэла-Кун объявил об этом в печати. В пределах Чехо-Словакии немецкие и чехо-словацкие коммунисты вместе борются за осуществление своих классовых интересов и их нисколько не занимает вопрос о границах.

Советская власть всегда сочувствовала сохранению автономии малых национальностей и всецело их поддерживала в этом. Она сама создала целый ряд автономных республик тех народов, которые собственными силами никогда бы не добились самостоятельной политической организации.

 

Восток и Запад.

Наша восточная политика для вас не совсем ясна.

На Западе нам приписывали большие завоевательные стремления по отношению к Азии. В нас видят наследников царской захватной политики.

Ничего не может быть более ложного. Именно наш отказ от захватов делает нас такими сильными и влиятельными в Азии. Народы Востока смотрят на нас, как на друзей именно потому, что мы перестали быть империалистами. Англия всегда боится тайных ходов с нашей стороны. Она постаралась связать нас по рукам пошлым договором. Мы охотно пошли на это, потому что наша политика не скрывает в себе ничего путанного: наши методы порвали навсегда с закулисными дипломатическими интригами.

Мы раз навсегда покончили с русским империализмом. Этого одного было достаточно, чтобы произошли большие перемены на Востоке, и в этом кроется причина английского беспокойства.

Когда новая струя жизни проникает к восточным народам, Англия приписывает это нашим секретным агентам. Мы охотно согласились бы нс посылать их туда, Taк как мы хорошо знали, что единственной причиной нарушения восточного мира является наш отказ от всяких империалистических намерений. Здесь происходит то же, что и с революционным движением на Западе.

Капиталистические державы не перестают обвинять во всем агентов Москвы, золото Москвы и «око Москвы».

А в действительности одно существование ра-боче - крестьянской Советской республики достаточно объясняет все.

Нет необходимости ни в золоте, ни в «оке Москвы»— весь рабочий класс будет потрясен, увидев наше пролетарское государство. Вот почему буржуазия так упорно точит свое вероломное оружие лжи и клеветы. Но правда его побивает.

Меры, которые мы применяли в борьбе с голодом, вас удивляют, но они не новы. И здесь мы ни в чем себе не изменили. Мы взывали ко всем, желающим бороться вместе с нами с этим бедствием. Мы обращались за помощью ко всем, желающим помочь нам в нашей борьбе. Когда Польша па нас напала, мы организовали специальный военный комитет из лучших специалистов старого времени. Бывшие крупные промышленники, даже сами министры, играли всегда видную роль в наших центральных организациях. Если большинство этих элементов нас бойкотировали в широком масштабе и бойкотируют сейчас, то это их ошибка, а не наша. Наша цель—поднять произволство, и чтобы достигнуть этого, мы исполосовываем все силы, которые к нам приходят. И сейчас, в момент, когда мы должны бороться с народным бедствием— голодом,—мы не поступаем иначе.

 

Возобновление торговли с Францией.

Вы правы,—Франция является главным оплотом системы блокады, направленной против нас.

И до тех пор, пока эта система будет продолжаться, коммерсантам и промышленникам Франции нечего на пас надеяться. Мы категорически отказываемся облегчить французским капиталистам последствия ошибок, которые проделывает их правительство.

Пусть французское правительство изменит по отношению к нам свою политику, и мы примем с распростертыми объятиями всех коммерсантов и промышленников, которые предложат нам серьезные сделки. Но пока эта система остается в силе— ничего нс сделаешь.

Мы противопоставляем блокаде наше старое оружие— котртблокаду. Это тот меч, который был уже нами испытан в сражении.

Когда, к примеру, Швеция изгнала из своей страны наше представительство под предлогом каких-то обвинений, не имевших никаких оснований, она думала в то же время оставить у нас, в целях информации, нескольких представителей своей миссии и консульства. Мы их всех выгнали.

Мы закрыли перед Швецией наши двери и окна. От нас туда ничего не просачивалось. Мы не откликались на запросы шведского правительства, касаю-

 

Бывшее Дворянское Собрание, ныне Дом Союзов.

Московск. биржа на Ильинке, ныне Горный Сов.

Бывшие дворец московок, губернатора на Тверской ныне Московский Совет.

В Кремле. Чудов монастырь и церковь с. Алексея, перед которыми белые в окт. 1917 г. расстреливали рабочих арсенала; отремонтиров. в июле 1921 г.

 

щиеся подданных и экономических интересов их в России,—это была контр-блокада. Результаты для Швеции быстро сказались, и под давлением торгового класса она должна была в 1920 г. возобновить с нами сношения. Этого бы не случилось, если бы мы продолжали удовлетворять у нас интересы Швеции, несмотря на разрыв, который вызвало это правительство.

Порвать с нами и вместе с тем иметь у нас экономические преимущества—вот чего добивались в Стокгольме; мы ответили контр-блокадой, и результаты показали нашу правоту.

Скажите это в Париже. Убедите их там, что наши уши могут устоять перед пением сирен, обещающих нам золотые горы.

Пусть Франция последует примеру Англии, и все возможные выгоды выпадут на ее долю.

Поклонитесь Парижу, некогда бывшей метрополии революции. Он пал низко, но он нам все же дорог.

Новые предместья и пригороды скоро его реабилитируют .

Его девиз, возможно, будет тот же, что у Советской России, которая, как и он, fluctuât пес mergitur.

24 июля 1921 г. Георгий Чичерин,

 

Результаты послания.—К Генуе.

Как только мы вернулись из России, 15 августа «L’Humanité» опубликовала этот важный документ.

Впечатление было огромное. Все газеты его перепечатали. Почти все его комментировали. Одни с величественным презрением и злой иронией, другие—с более или менее явной симпатией.

Уже давно во Франции большое число заводов стоит за отсутствием заказов. Много безработных. Поэтому слепое презрение «Le Temps» и «Figaro» не удовлетворяет и самых отъявленных консерваторов. Правительство почувствовало, что реальной политике Чичерина нельзя противопоставить простое игнорирование. Уже на другой день, 16 августа, агентство Гаваса дало прессе пять столбцов телеграмм, которыми обменялась Франция и Англия за время от 23 ноября 1920 г. до 14 июня 1921 года.

Дело шло о царских долгах. Такая манера отвечать может показаться странной. Тем не менее опубликование этой официальной корреспонденции все-таки составляет ответ. И если г. Бриан, считаясь с мелочными требованиями французских вкладчиков, проявил себя не как государственный человек с широкими планами, а как человек, связанный по рукам и ногам, то все же он доказал, что понял необходимость заговорить. Чтение этих пресных излияний мне доставило большое удовольствие. Наконец, молчание было нарушено. Для этого понадобилось, чтобы правительству было брошено в лицо послание Чичерина. Тогда оно почувствовало необходимость сейчас же объяснить, что не по его вине еще не возобновлены сношения с Россией, что оно не было свободно в своих действиях, но сделало все, зависящее от него.

Сообщение от 16 августа сразу разрубило железную проволоку, ту проволоку, которой Клемансо обвил Россию.

Переговоры начались довольно бесславно для такой нации, как Франция.

Говорили больше в сторону, не адресуясь непосредственно к собеседнику—Москве. На первый план выдвигали признание долгов—проявляли только интересы ростовщика.

Но все же заговорили. Это был успех.

28 октября Чичерин послал британскому правительству,—это правительство разговаривает, не считая нужным отворачиваться—новую йоту, в сущности, предназначенную Парижу.

Он заявляет, как это уже делали большевики 10 раз в течение трех лет (первая декларация была сделана, насколько я помню, в январе 1919 г.,—в эпоху, когда Россия предлагала Клемансо конференцию), что Советская республика, «желая сговориться со всеми державами, готова признать обязательства, вытекающие из займов, сделанных царским правительством, при условии, что великие державы примут одновременно обязательство признать верховные права и неприкосновенность русских границ.

Так, мало-по-малу, извилистыми дорожками, которых следовало бы лучше избегать, пришли к знаменитому решению о Каннской конференции.

8 января 1922 г. г.г. Бриан и Ллойд-Джордж через посредство Италии пригласили большевиков в Геную. Эго было пока мнимое признание советского правительства в ожидании действительного признания. Г. Бриан ушел от власти, г. Пуаикарэ его заменил.

На европейской шахматной доске пешки поменялись местами, но партия продолжается, и Чичерин ее берет. Г. Пуанкарэ, который в своих записках сенатора поддерживал отжившую точку зрения: «с этими людьми не спорят», в январе 1922 года в своей декларации, от имени председателя совета уже соглашается разговаривать, но при условии, что... и лишь бы хотели признать... Нс будем предъявлять, к нему сейчас больших требований. Обождем... Англия вела переговоры с Советами, точно также как Германия, Швеция,—страны, граничащие с Россией. Карахан поселился в Варшаве, как советский посланник, когда мы возвращались во Францию.

Отто Поль, который был до войны представителем венского «Arbeiter Zeitung» в Париже, является теперь австрийским послом в Москве.

Италия, Швейцария, все, наконец, вступили в сношения с Россией. Остается только Франция. Будущая конференция и это устроит.

Маленький человек в пелерине, потонувший в своих бумагах в «Метрополе», имеет право потирать руки. Медленно, но определенно он достигает своих целей, доказывая господам от дипломатии, которые не воспользуются этим уроком, что здравый смысл и искренность являются более действительным оружием, чем «страусовые перья на голове и вышитое на спине солнце».

 

Общественные учреждения.—Московский Совет.—Каменев.

За несколько дней до нашего приезда в Москву был созван новый Совет. Из 2.115 депутатов—там представлен не только город, но целая губерния,— 1.543, т.-е. около 75 %,— коммунисты, 533, т.-е. 25%,— беспартийные, остальные социалисты - революционеры, анархисты или меньшевики. На первом же заседании 13 мая Каменев единодушно был избран председателем. Он приступил к исполнению своих обязанностей с августа 1918 года. Представитель Русской республики в Англии—сейчас после Октябрьской революции — он через короткое время вернулся обратно. В Финляндии был арестован белыми. После шести месяцев заключения он был освобожден в обмен на финляндских пленных.

Каменев, несмотря на свои 38 лет,—старый член партии. Несколько раз арестованный во времена царизма, он, как многие из его товарищей, должен был эмигрировать. С 1909 г. до 1913 г. он жил в Париже с Лениным и Зиновьевым. Член центрального комитета партии, депутат от Москвы на Всероссийском Съезде Советов, член комитета помощи голодающим— он пользуется значительным влиянием.

Не только в силу этих причин я хотел увидеть представителя старой столицы. Мне хотелось непосредственно от него узнать, как управляются русские города. Я нашел своего «коллегу» Каменева во дворце на Тверской, где когда-то жили последние представители старой власти: великий князь Сергей, убитый в 1905 году при въезде в Кремль, и генерал Гершельмаи... Ныне этот дворец занимает Совет.

Это—огромное здание, без всякого стиля, окрашено в красный цвет, как все казенные учреждения царских времен. Фасад его, в честь Конгресса, украшен флагами из красной материи и портретом Карла Маркса. Целый ряд канцелярий ведет к кабинету Каменева. Здесь стоит стол, несколько непарных кресел, вращающаяся библиотека, 2 телефона и остановившиеся стенные часы. Кабинет очень скромен. Выпив традиционную чашку чаю, мы долго беседовали: о Париже, об общих товарищах, о старом XIV округе, который был местом объединения всех русских в Монпарнассе, о старых книгах, этих милых сердцу старых книгах, которые Каменев, спеша уехать, оставил у нас, и которые так хотел теперь получить обратно. Затем мы перешли к делу.

Управление такой столицей, как Москва,—дело не маленькое. Ее административный аппарат таков: Совет собирается каждые шесть месяцев. Он выбирает исполнительный комитет из 75 членов. Этот комитет, в свою очередь, собирается раз в неделю и выбирает коллегию из 13 членов, заведующих восемнадцатью отделами: финансов, просвещения, здравоохранения, земледелия, народного хозяйства, призрения, жилищного, милиции, армии, юстиции,—Ч. К., почты, снабжения города, снабжения деревни, путей сообщения, статистики, труда, рабоче-крестьянской инспекции.

Москва до войны насчитывала 2.000.000 жителей; сейчас—1.150.000, как и в 1905 году. Деревня— 1.700.000. «Земледелие,— говорит Каменев, с совершенно законной гордостью—у нас в очень хорошем состоянии». И он указывает на то, что 400.000 пудов овса, 600.000 пудов картофеля были даны Советом для обсеменения. Земледельческие орудия, сейчас, после семи лет, приведены в надлежащий вид. Новая политика в этом году принесла свои плоды: 200.000 десятин земли обработаны крестьянами, 50.000—советскими хозяйствами. С продовольствием дело обстояло бы хорошо, если бы не пришлось помогать разоренным губерниям. А между тем Россия достаточно настрадалась. Для того, чтобы каждый житель получал фунт хлеба, необходимо, чтобы Москва была снабжена каждый месяц 1.050 вагонами муки по 1.000 пудов. Вот что она получила: сентябрь—1074, октябрь-1069, ноябрь—1.254, декабрь—1.332, январь—968, февраль — 860, март — 997, апрель — 835, май — 681. В 1918, 1919 и 1920 годах цифры пали еще ниже, и из 116 булочных остались только 40, и те работали очень слабо. В мае 1919 года Москва получила только 500 вагонов. С новым урожаем, когда не будет необходимости приносить жертвы для спасения голодающих, положение дел, нужно верить, улучшится. Зима 1919—1920 года была ужасна, война не давала возможности ни Донбассу, ни Уралу посылать уголь. Последняя зима прошла гораздо лучше; будущая, надеемся, пройдет еще лучше. Заводы снабжены дровами на шесть месяцев вперед. В 3.000 домах имеется центральное > нефтяное отопление, которое вполне исправно работает.

Мы наталкиваемся на действительные трудности, когда неумолимая блокада мешает доставке материала из-за границы.

Необходимо каждые два года красить крыши домов, а нужной для этого краски нет. Большинство водопроводных и канализационных труб в домах испорчено от морозов. Для их исправления нужен материал, которого нет.

Москва снабжается прекрасной подпочвенной водой, но водопровод, доставлявший в 1914 году восемь миллионов декалитров, в настоящее время должен доставлять 12 миллионов для меньшого населения. Происходит это из-за его порчи. Одно время он уже был расширен, и мог давать до 15 миллионов декалитров, но изношенность его увеличивается. Починки производить нечем: ни труб, ни кранов. Все это обыкновенно приходит из-за границы. Несмотря на эти печальные условия, гигиена все же улучшается. Смертность с 23 на 1000 человек до войны поднялась на 50 и 39 в первую половину 1919 года, на 46—в первую половину 1920 года, когда свирепствовала эпидемия тифа. В первые месяцы 1921 года смертность спустилась до 26 и до 27 во вторую половину 1921 года. Сейчас она подходит, как и рождаемость, к прежним цифрам.

Каменев дал мне все эти сведения с аккуратной методичностью серьезного хозяйственника. Он был очень доволен, когда мог указать на малейшее улучшение и подчеркнуть возможный успех. Мы опять поговорили о Франции, которую он так любит, о XIV округе, о его милых книгах. Затем он повел меня на заседание комиссии Совета, которая удивительно походила на собрания наших мэров...

Несколькими днями позже я в старом номере «Bulletin de la presse russe» прочитал следующее из речи Каменева, произнесенной после его выборов.

«Если бы мы были фантазерами, если бы мы говорили, что коммунистический режим, режим свободы и братства, уже водворен в советской России, мы бы ошиблись. Мы не достигли еще идеала, к которому мы стремимся. Настоящий режим,—это,—только необходимый этап. Мы вынуждены были делать политику, которую жизнь нам диктовала. Мы на все смотрим с точки зрения того, что нужно сделать, чтобы раздавить буржуазию! Не мы, коммунисты, одержали победу. Это—класс рабочих в целом под флагом коммунизма. Мы сильны, потому что мы формулировали мысли робкой массы, неспособной организоваться,—мысли миллионов рабочих. Мы сказали им: «Вот дорога, которая приведет вас к цели»,..

Язык твердый, ясный, лояльный. Здесь нет места бесполезному хвастовству и пустым преувеличениям.

Язык честного администратора, который лучше, чем кто-либо, знает трудности своих задач, и который добросовестно работает в самых тяжелых условиях, ничего не скрывая и не обманывая ни себя, ни других.

 

Петрокоммуна.— Пушков.

Когда я был в Петрограде, мне хотелось собрать об этой северной столице такие же сведения, какие я получил от Каменева о Москве. К сожалению, в Петрограде нет «головы», который бы осведомил меня о том, что мне нужно было. Здесь председатель Совета — Зиновьев. Он не так поглощен работой в Совете, как его коллега, потому что большую часть своего времени он отдает III Интернационалу. И к тому же в это время Зиновьева не было в Смольном. Он находился еще в Москве по делам Конгресса.

Чтобы получить нужные справки в Петрограде, необходимо бегать из учреждения в учреждение. Если не так-то легко ориентироваться в лабиринтах французских административных учреждений, то в России, конечно, тем более. Я поэтому ограничился только вопросами организации снабжения. Учреждение, которое я искал, находится в отвратительном здании, выстроенном неизвестно каким невеждой вдоль Невы, перед адмиралтейством.

После получасовой прогулки по лестницам и кулуарам, я и мой постоянный спутник подошли к дверям товарища Пушкова, который, как нам объяснили, может дать нам необходимые сведения. Пушков и Молвин заведуют Петрокоммуной, под председательством Бадаева с самого начала Октябрьской революции. Во главе Петрокоммуны—Совет, избираемый ежегодно рабочими столицы. Он состоит из девяти членов. Каждый из них несет особую обязанность: снабжение, распределение, счетоводство и т. д. Все они—рабочие и охотно об этом говорят. Революция началась с Петрограда, и здесь сохранился в наибольшей чистоте коммунистический дух. Здесь, к сожалению, приносились наибольшие жертвы. Это—город-авангард. Он гордится своей репутацией, окупленной бесчисленными страданиями.

Население в губернии уменьшилось втрое, в городе — наполовину. С 1.700.000 жителей до войны Петроград дошел до 800.000, не включая армии и матросов. Но энтузиазм здесь остался, здесь жива надежда на скорое восстановление города, благодаря оживлению торговли. Здесь все работают с верой в будущее.

Петрокоммуна—самая старая организация в России. Составляя часть Петроградского Совета, она всецело зависит от него. Совет, считая ее важным центром производства, дает ей полную свободу действий.

Здесь, сообразно нуждам времени, работают с энергией, свойственной пролетариату красного города.

Система реквизиции сначала, как и везде, обеспечивала население города. Она была введена царским министром Риттихом в 1916 году, Керенский ее поддерживал. Но в то время, как царь и Керенский пали через несколько месяцев после применения этой системы, большевизм устоял, благодаря симпатиям к нему крестьян. Одна реквизиция, впрочем, не могла удовлетворить всю губернию, которая, в силу своих климатических условий производит меньше, чем потребляет. Нужно было создать центры снабжения по всей русской территории, чтобы пополнить ее продовольствием. Петроградские рабочие организовали пропаганду в центре и по всей территории Советской республики. Сейчас в различных губерниях Европейской России, в Сибири, в Туркестане и даже в Азербейджане существует уже 38 филиальных отделений Петрокоммуны. В 38 губерниях имеется 50 образцовых советских хозяйств. Они приносят ей существенную пользу и в то же время служат показательными школами для окружающих крестьян. Особые поезда снабжения, состоящие из 30 вагонов, доставляют Петро-коммуне продукты, которые она распределяет.

Когда в феврале 1918 года началось распределение, население было разделено на 4 категории: рабочие, выполняющие тяжелую работу, менее тяжелую,—интеллигенты и буржуа. Последние совсем не получали хлеба. Первые—фунт. В то время функционировала единственная железная дорога 1), но все же каждый день происходила выдача каких-нибудь продуктов.

____

1) Вологодская железная дорога. Это та дорога, которую не раз пытались перерезать французские и английские агенты, предпринимая ряд гнусных покушений.

 

Рене Маршан, племянник Кальметта, корреспондент «Фигаро», до тех пор убежденный антибольшевик, говорит в своем письме к г. Раймонду Пуанкарэ о волнении, которое его охватило и способствовало его перерождению: он услышал, как в генеральном консульстве Соединенных Штатов французский и английский агенты рассказывали—один, как он готовился разрушить Волховский мост, другой, как он пытался взорвать мост у Череповца.

Уничтожение этих двух сооружений, сказал он, подвергли бы Петербург окончательной голодовке (см. главу: «Европа обрекает голодающих»).

Продовольственные категории были намечены сообразно затратам физических сил. В первую категорию входили ударные рабочие, во вторую—все работающие в государственных предприятиях, исключая тех, которые уже входили в первую группу и работали на дому, инвалиды и беременные женщины. В третью— безработные и старики. В четвертую—дети. К первому февраля число розданных карточек было следующее:

1-й категории

2-й

3-й

4-й

124.794

. 219.601

43.099

. 210.181

597.675

 

Если к этой цифре прибавить еще 213,128—число снабжавшихся коллективно, в больницах, убежищах, абмулаториях и т. д., то получится цифра 810.803, которая и составит население Петрограда.

Что получала каждая категория? В августе получали ежедневно по первой категории: от Р/г фунта хлеба до 2-х. По второй— I1/* фунта. По третьей—1 фунт. По всем категориям: 6 фунтов сельдей в месяц, ®/4 фунта сахара, 2 ф. соли, 4 фунта сухих овощей, 1lt фунта кофе. Дети в Петрограде, как и везде, пользовались улучшенным продовольствием — у них особый паек.

Нижеприведенные цифры указывают на ту громадную задачу, которую несет Петрокоммуна.

В 1920 году она распределила между 2-хмиллионным населением губернии:

7.100.000

пудов хлеба

1.400.000

различной муки

1.400.000

крупы

140.000

жира

1.400.000

мяса и рыбы

4.016.000

картофеля и овощей

450.000

сахара

613.000

соли

 

Выпечка хлеба производилась в 16 булочных, из которых 8 были механическими, 8 других должны были вскоре быть заменены двумя громадными, тоже механическими булочными, устройство которых закапчивалось. Из них одна будет давать ежедневно 11.000 пудов хлеба, другая—9.000.

Затруднения в транспорте, забота о рациональном использовании народного хозяйства толкают Петрокоммуну к развитию огородничества. Развитие в этой области идет вперед. Пушков надеется, что через год, особенно, если возродится внешняя торговля, закипит, с помощью провинции, котел красного города, который снабжается продуктами отдаленными филиальными отделениями.

« — Всеобщий голодный кризис несомненно разразится, и мы несомненно будем очень мало снабжаться,— говорит он,—но Петроград ко всему привык, и если придется еще пострадать,—нам это нс ново».

 

Заседание Московского Совета.

После моего возвращения, я нашел в «Avant-Garde»—женевской коммунистической газете—статью Гумберта Дроца, написанную в Москве 20 сентября, по поводу второго ежегодного пленарного заседания Московского Совета.

Гумберт Дроц, представитель Исполнительного Комитета Ш-го Интернационала швейцарской партии коммунистов. Он вместе с делегацией присутствовал на июльском конгрессе и взял на себя скучную обязанность переводчика с немецкого,—обязанность, которую он прекрасно выполнил.

Это—ясный и точный ум. Его статье можно верить. Он описывает заседание Совета перед; громадной публикой в большой зале с белыми мраморными колоннами в старом дворянском клубе. Ныне это Дох Союзов, где я присутствовал на многих собраниях.

Здесь Троцкий говорил делегатам о положении на Украине, о румынской и польской границах, где банды белых продолжают свои цападения. Затем Каменев выступил с докладом по поводу продовольственного положения. Без лишних фраз. Цифры, статистика. «Новая экономическая политика стремится к поднятию крупной промышленности, мелкую промышленность она оставляет свободно развиваться. В то время, как до сих пор все население Москвы получало бесплатную продовольственную карточку, достаточную для пропитания, с 1-го октября только рабочие национализированных заводов, находящиеся на коллективном снабжении, будут иметь право на бесплатное продовольствие. Остальное население—мелкие ремесленники, торговцы и рабочие различных ненационализированных предприятий—должны изыскивать способы к существованию своими средствами, пользуясь свободой торговли.

Когда уничтожение бесплатного продовольствия для населения обеспечит рабочим заводов достаточное пропитание, — государственное производство быстро разовьется. Это—цель новой экономической политики.

В Москве только 26 мелких предприятий эксплоатируются органами не государственными, 5 — капиталистами, 21 других предприятий — производственные, рабочие кооперативы, независимые от государства. Эти предприятия заботятся о сохранении орудий производства, которые остаются собственностью государства. Продукты же производства, за вычетом налога за помещения, остаются за предприятиями.

Столовые национализированных заводов будут снабжаться государством. Рабочие смогут стряпать дома или же в общественной кухне завода. Коллективное снабжение дало прекрасные результаты. Фабрика получала известное количество продовольствия за определенную норму продукции. Если она может сократить штаты и этим уменьшить количество рабочих, тогда производитель получает увеличенную норму. Таким образом производство освобождается от паразитизма и распределяет освобожденные силы на другие отрасли.

Перспективы снабжения в Москве в этих условиях— благоприятны.

В Московской губернии урожай картофеля был очень хорош. Во избежание порчи картофель был распределен между рабочими до наступлением морозов.

Урожай хлеба во всей России был 2 миллиарда 250 миллионов пудов. У крестьян осталось еще с прошлого урожая 2 миллиарда пудов. Необходимо изъять у них этот хлеб. Часть будет изъята продовольственным налогом, но нужно действовать непременно через кооперативы. Продукты, полученные взамен фабричных, составили уже больше 200.000 пудов. Это дает продовольствие приблизительно на две недели. До сих пор все коммунальные услуги были бесплатными для всех. Новая политика уничтожила это. Население будет оплачивать, квартиру, освещение, газ, трамвай, железную дорогу и. т. д. Только рабочие национализированных заводов, находящихся па коллективном снабжении, пользуются бесплатно всеми коммунальными услугами.

Одни трамваи будут платными для всех. Они дают Москве ежедневную выручку до 120 миллионов.

Право торговли оплачивается большими налогами. С 15 августа до 10 сентября разные налоги и патенты принесли Москве 7 с половиной миллиардов.

Перспективы на отопление—хороши. Снабжение углем и дровами обстоит в нынешнем году несколько хуже, чем в прошлом. Керосина.и торфа, наоборот, в нынешнем году гораздо больше (7 миллионов пудов керосина, против 2 миллионов последнего года)».

Доклад Каменева, говорит Гумберт Дроц, был принят без прений,, точно так же как и резолюция о новой экономической политике.

Все это логически соответствовало тому, что нам уже говорили. Временное восстановление капиталистического хозяйства в мелкой промышленности и торговли, восстановление социалистического хозяйства

 

Малолетние торговцы у входа на Красную площ.

Торговые ряды в Москве. Магазины закрыты.

Московский рынок. Трубная площадь.

Малолетние торговцы перед Николаевским вокз. в Москве.

 

крупной государственной промышленности, это—та политика, которую нам широкими мазками нарисовали Ленин и Бухарин.

Жизнь как будто улучшается, благодаря принятым мерам. На это мы надеялись.

Увы! газета «Temps» должна набраться терпения. Русские коммунисты еще не истощили своих средств.

 

Луначарский.—Народное образование.

Царское наследство.

Можно думать все, что угодно, о вождях большевизма, можно критиковать их методы, осуждать их поступки в целом и деталях, это—дело убеждения и чувства.

Но есть одна сторона, относительно которой нельзя не признать уже достигнутых результатов: это—вопрос о народном образовании.

Дантон говорил: «После хлеба, образование, это— первая народная потребность». Русская революция, которая во многом очень похожа на нашу революцию 1789 года, эти слова превратила в свой лозунг. Перед ее работами в области воспитания—хочешь не хочешь— нужно преклониться и восхищаться ими.

Даже в настоящее время, хорошо зная из русских литературных произведений о печальном положении крестьян и так же хорошо зная из различных описаний о разлагающем режиме Распутина, мы едва ли можем правильно представить себе старую Россию,  эту дикую страну папуасов, гордо называвшуюся царской империей.

Описание торжественных парадов в Царском Селе, музыкальные и хореографические выступления, на которых мы присутствовали в Париже, блестящая жизнь нескольких тысяч аристократов, набравшихся французской культуры и живущих в дворцах,—все это ослепляло нас и закрывало глаза на печальную действительность страны, отдаленность которой рождала мираж.

Поистине царская Россия походила на дом, о котором говорил Песталлоци, где верхний этаж для маленькой горсточки людей, залит светом и теплом в то время как внизу, в потемках, ютится масса бедняков, лишенная света и знания.

За неимением официальной статистики я пользуюсь данными двух докладов о положении начального образования при царском режиме. Один доклад о народном образовании в Петрограде принадлежит Лилиной, другой, в более широком масштабе представленный на X Съезде Советов—Крупской. Оба доклада относятся к концу 1920 года.

Но их данным насчитывают в 1886 г.— 22.770 школ во всей необъятной России на 1.141.915 школьного детского населения. Почти одна школа на 14 деревень. 13% мальчиков и 3% девочек получало тогда только кое-какое образование.

Ко времени 1917 г., накануне революции, число школ поднялось до 38.387, почти столько же, сколько во Франции. Количество их увеличилось на 15.617; это значит, что в течение каждого из последних 31 года открывалось в среднем меньше, чем 504 школы на 150 миллионов жителей. Результаты этой прекрасной системы? Вот некоторые цифры Крупской, приближающие нас к истине. В Саратовской губернии зарегистрировано 2.400.000 безграмотных, в Вятской— 2.000.000, в Гомельской—1.500.000, в Рязанской— 1.200.000, в Пензенской—300.000, в Вологодской— 500.000, в Псковской—870.000, в Казанской—500.000, в Нижегородской—440.000. Особенно много безграмотных на востоке: в Уральской области—75%, Алтае—78%, Симбирске—80%, Тюмени и Астрахани — 94%. В Петрограде по последней переписи насчитывали в 1910 году—31% безграмотных и 49% малограмотных, 80% жителей столицы находились в полном невежестве.

«Интеллигентный» и «просвещенный» класс, стоявший во главе управления Россией, удовлетворялся системой, которая ставила их страну на-ряду с готтентотами. Что для них значило отсутствие нервоио-чальных школ? Разве их дети должны были их посещать? А малочисленность и плохая постановка школ и университетов? Несколько частных учреждений, иностранные учителя, приглашаемые по традиции в богатые дома,—не было ли этого достаточно для того, чтобы эти отпрыски аристократии набрались поверхностной культуры для их светской жизни? Большая вина перед народом того класса, который стоит у власти, в том, что он оставляет массы в полном невежестве, претендуя в то же время на руководство ими. Ведь во времена царизма не существовало бюджета народного образования—все шло на содержание полиции.

И в момент революционного переворота крестьянин находился в полном моральном и интеллектуальном маразме. Когда еще теперь слышишь от тех, кого подкупленные журналисты называют не на шутку «русскими патриотами», восторги по поводу старого режима, задаешься вопросом: сознают ли они всю ответственность, которую этим самым берут па себя все цивилизованные представители царской России?

Когда читаешь чепуху, распространяемую ежедневно их газетами по поводу событий в Москве, больше, чем когда-нибудь, убеждаешься в том, что их ограниченный эгоизм мешает им видеть истину.

А действительность не в том, что, как они утверждают, Ленин и Троцкий ведут Россию к эпохе пугачевщины и Стеньки Разина,—-наоборот. Россия жила в этой эпохе до падения царя и его сподвижников, и только 1917 год освободил ее от этого варварского ига.

Действительность в том, что впервые большевики попытались вытащить народ из его невежества,—в том, что народ, впервые ставший хозяином над самим собой, делал в течение 4-х лет неимоверные усилия к своему моральному освобождению. С трудом представляешь себе социалистическое государство в стране безграмотных. И Советская Россия употребляет все усилия, чтобы дать образование массам, которые с энтузиазмом идут навстречу этому.

Вот что раньше всего бросается в глаза и совсем затушевывает темные стороны, свойственные всякой революции.

Культура в России—это большевизм, варварство— все, что ему предшествовало.

Человек, на долю которого выпала в течение 4-х лет трудная задача просвещения своих соотечественников,—Луначарский. Он один из старых членов пар-

тии коммунистов. Современник Ленина, как и он—сын надворного советника, не один раз преследуемый полицией, Луначарский долгое время жил в ссылке, а. с 1907 года эмигрировал.

У него я узнавал о работах его ведомства, встречаясь с ним на конгрессе, в канцелярии Нарком-проса в здании Потешного Дворца.

 

Народное просвещение.

Трудовая школа.

С первых месяцев 1918 года Советская Россия выдвинула три демократических принципа: отделение школы от церкви, бесплатность обучения и обязательность его. Вскоре она прибавила два новых: режим, основанный на уничтожении классов, должен иметь единую школу, и в рабоче-крестьянской республике школа должна быть трудовой. Выводом из этих положений явился декрет 2 февраля 1918 года, которым школа была отделена от церкви, поставлявшей треть учительского персонала. Все привилегированные школы исчезли, уступив место единой школе, содержание которой берет на себя государство, оплачивая все издержки на питание, одежду и школьные пособия.

С 8 до 16 лет обучение обязательно. Оно должно быть общеобразовательным в полном смысле этого слова. Специализация начинается только по выполнении общей программы.

Обучение распадается на два периода, или, как сказали бы у нас, на два цикла: первый заканчивается в 5 лет, второй—в 4 года.

Ha-ряду с чисто-педагогической школьной работой вводятся трудовые процессы. В течение первого цикла— от 8 до 12 лет—трудовые процессы проходят внутри стен школы. Для детей младшего возраста работа сводится к доступному для них наблюдению за чистотой, украшению окружающей обстановки, приведению в порядок коллекций, библиотек, к уходу за растениями и домашними животными. Школьники сами выполняют, ио мере их сил, все работы, необходимые для удовлетворения нужд их маленькой коммуны.

В продолжение второго цикла—от 13 до 16 лет— учащихся постепенно подготовляют к участию в общей трудовой жизни страны, заставляя их соприкасаться с главными отраслями производства. Они должны посещать заводы, вокзалы, пароходы, больницы и принимать посильное участие в работе коллектива.

Главное, что отчетливо выступает во всех программах, во всех дискуссиях па съездах, это необходимость воспитать в ребенке нс только гражданина, но и производителя. Не обучение ремеслу важно в этом возрасте, а усвоение основных принципов современной техники, промышленности и сельского хозяйства. Естественно, что городские школы уделяют главное внимание промышленному производству, а сельские —земледелию. Поэтому между одними и другими должен существовать постоянный методический контакт с тем, чтобы экономическая жизнь страны целиком развернулась перед глазами детей и их умственный кругозор расширился бы благодаря возможности наблюдать жизнь со всех сторон.

Западные народы могли бы с успехом принять эту прекрасную программу. Как только были начертаны ее принципы, или, чтобы сказать точнее, в то время как она разрабатывалась, ее стали сейчас же вводить в жизнь.

Правительство горячо принялось за работу, ему помогало усердие местных властей во всех уголках страны.

В 1917 году, по данным Лилиной, бюджет Комиссариата народного просвещения был выше 910 миллионов рублей, в то время как год тому назад он доходил только до 195 миллионов. Большевики увеличили его до 2.914.000 в 1918 г. и до десяти миллиардов в 1919 году. В 1917 году было 38.387 школ, в 1918 году их стало 52.274, а в 1919—62.238. Эти цифры говорят, что в течение каждого из этих двух годов революции развернулось почти столько же школ, сколько за последние ЗОлет царизма. Школы посещались более чем пятью миллионами учащихся, а численность их все возростала.

Значительно улучшилось не только положение школьного образования. Дошкольное воспитание, до сих пор рассматриваемое как прихоть и роскошь, находилось раньше всецело в руках частной инициативы, государство не отпускало на него ни копейки. К концу 1919 года число детских садов и яслей превзошло 3.000 и они обслуживали 200.000 детей от 3 до 7 лет 1).

Правда, я знаю, что можно возразить на этот быстрый расцвет такого количества школ,—все доводы, какие можно привести по поводу разницы, существую-

____

1) По данным последней переписи, результаты котор ой были опубликованы 20 августа 1921 года, число детей на государ_ ственном снабжении достигает: от 1 до 3-х лет (Наркомздрав)— 154.000; от 4 до 7 лет (Наркомпрос)—115.000; учащихся в трудовой школе первой ступени (за исключением Украины, Туркестана и Крыма)—6.434.000.

 

щей между принципами и их проведением в жизнь. Можно не доверять статистическим данным, предполагать, что преподавательский персонал мало подготовлен к трудной задаче, выпавшей на его долю, что, наконец, оборудование школ недостаточно.

Можно сомневаться во всем этом, слишком много оснований для такого сомнения. Наши русские товарищи достаточно высказывались перед нами о том, чего недостает их школам; нам не раз приходилось убеждаться в этом своими собственными глазами.

Тем не менее они начали и продолжают неимоверную работу в той области, которую Луначарский назвал однажды «борьбой с темнотой и невежеством». Упорная, настойчивая вера, которую они вносят в свою работу, дает и даст в будущем еще более крупные результаты.

Всюду создавались педагогические курсы для подготовки учителей и учительниц, где читали лекции Бухарин и другие. Самые красивые особняки, самые большие сады были отведены детям. Все лучшее, что добыла революция, она предоставила им. Люси Лейсиаг и Люси Коллиар, члены французской делегации, передавали в своих статьях и докладах о тех впечатлениях, которые они вынесли при посещении некоторых колоний, как, например, Болшево в 40 верстах от Москвы. Многие иностранцы, посетившие Советскую республику, описали другие аналогичные учреждения. Поэтому мне кажется лишним набрасывать такого рода картину.

* * *

Однако правительство не остановило свое внимание исключительно на школе первой ступени. Среднее и высшее образование при большевизме в такой же мере было двинуто вперед.

Царизмом было оставлено 2.000 гимназий и средних учебных заведений разного типа; детей же в возрасте, подходящем для обучения в школах второй ступени,— более шести миллионов. Революция удвоила число школ второй ступени. С 1919 года имеется 4.000 школ с 55.000 учащимися 1). Недостаточность такого количества не скрывает и народный комиссар просвещения в докладе, представленном X Съезду Советов:

«Количество школ II ступени должно было быть равным числу школ первой ступени. Но школы II ступени требуют более сложного оборудования; они должны иметь лаборатории, библиотеки, мастерские со специально подготовленным преподавательским персоналом. В короткий промежуток времени невозможно построить новые здания, снабдить их всеми необходимыми материалами, создать достаточный кадр учащих».

Чтобы устранить в некоторой степени недостаток необходимых средних школ, были созданы многочисленные клубы молодежи, группирующиеся вокруг заводов и профессиональных союзов. Всюду понемногу стараются пополнить образование юношества ускоренными курсами и общеобразовательного и профсссио-

____

1) Но данным переписи, результаты которой опубликованы 20 августа 1921 года, школы 11 ступени имеют в настоящее, время 415 .000 учащихся (пе включая в это число Украину Туркестан ил Крым). Если прибавить к этому числу цифру, данную мной в предыдущем примечании получится в целом по учреждениям дошкольным и школьным I и И ступени 7.529.330 детей, что составляет 16,2% всего числа детей.

 

нального типа. Особенно развивается профессиональное образование, насколько позволяют средства страны.

В январе 1920 года при Комиссариате народного просвещения был основан Главный Комитет Профессионального Образования (Главпрофобр). 15-го февраля 1921 года он руководил 3.758 учебными заведениями, насчитывающими 300.000 учащихся. Эти учебные заведения с продолжительностью занятий от нескольких месяцев до четырех и шести лет обучения рассчитаны на самую разнообразную аудиторию слушателей.

Профессиональные школы распределяются таким образом: 1.500—искусства и ремесла, 1.000—подготовка транспортных рабочих, 400—агрономических. Но, как указывается в докладе Луначарского, цитированном мной выше, трудности, которые приходится преодолевать при развитии начальных школ, встречаются еще в большей степени при организации школ II ступени.

* * *

При старом порядке существовало небольшое число университетов; они влачили жалкое существование; студенты сами оплачивали содержание профессуры, что лишало возможности попадать в университеты несостоятельным. Местные советы создали много новых университетов. Теперь есть университеты даже в Смоленске, Костроме, Астрахани, Екатеринбурге и всякий может посещать их без вступительного экзамена и диплома. Но эти новые университеты, особенно в настоящее время, еще только налаживаются.

Комиссар народного просвещения, интервью с которым было опубликовано официальным органом III

Интернационала «La Correspondance Internationale» в начале 1922 года, говорит по этому поводу:

«Большая часть внимания комиссариата была уделена низшей школе. В этой области революция не только значительно увеличила общее число школ, но и коренным образом изменила методы и направление их работы. Новые школы открывались тысячами. Они уже дают образование четверти миллиону детей, до сих пор остававшихся за бортом школы. Результаты были бы еще более ощутимы, если бы не тормозили работы продовольственный кризис, неимение самых необходимых школьных пособий и недостаток учителей, чего нельзя еще теперь поправить».

Что касается высшего образования, то республика еще не могла остановить на нем необходимого внимания; а то, что было предпринято до сих пор на местах, еще нуждается в пересмотре.

«В области высшего образования мы сохранили все бывшие полезные учебные заведения и вначале создали много новых. Теперь мы можем произвести отбор и закрыть или преобразовать мало жизненные университеты, возникшие в незначительных центрах. Из них мы выделили преподавательский персонал в те университеты, которые подают больше надежды. Так, новые университеты в Екатеринбурге и Смоленске действительно заслуживают свое название, в то время как Тамбовский и Орловский не оправдывают своего существования в том виде, как они есть».

Чем выше ступень образования, тем очевиднее трудность осуществления его. Одно желание правительства не сможет возместить всех недочетов, которые только время сгладит.

 

Ликвидация безграмотности.

Как я уже указал, работа революции в области просвещения действительно заслуживает восхищения и прежде всего в организации школ первой ступени. Но не менее изумительны усилия Советов, направленные на ликвидацию безграмотности взрослых.

Обучать детей—значит, в конце концов, только выполнять одну из главных обязанностей всякого правительства, отвечающего своему назначению. Другое дело, когда приходится обучать целые поколения уже вышедших из школьного возраста и не получивших образования из-за преступности правительства, не выполнившего своего долга.

Большевики поняли, что недостаточно готовить детей для их будущей работы в коммунистическом государстве, что нужно в ожидании тех, которые воспользуются плодами революции, дать образование и тем, кто совершил эту революцию.

В коммунистическом обществе не может быть речи о благотворительности, и всякая мера должна быть основана на общественном интересе, —большевики поняли ликвидацию безграмотности, как обязательство каждого сознательного гражданина.

«Все жители, в возрасте от 8 до 50 лет, не умеющие ни читать, ни писать, обязаны учиться чтению и письму на русском, или на их родном языке». Декрет от 20 декабря 1919 года предупреждает, что законом будут караться «те, кто уклонится от выполнения этого декрета, или кто помешает неграмотным посещать школы». Быстро стали расти клубы, школы для взрослых, кружки и избы-читальни. Губернии соперничали друг с другом в создании таких учреждений.

«Согласно отчету Тамбовского отдела народного образования, в течение трех месяцев 1920 года—пишет Крупская —школы ликвидации ’неграмотности пропустили 48.000 человек. Согласно другому отчету Череповецкого отдела было пропущено 57.807 человек. По отчету Иваново-Вознесенского отдела, по школам прошло 50.000 человек. В Новозыбковс получило подготовку все население до 40 лет. В Петрограде 500 школ первой и второй ступени подготовили 9.000 человек и должны выпустить еще 25.000. В Калуге было открыто 190 школ, в Саратовской губернии—1.000 школ, в Туле и Космодемьянске—130, в Гжатске—40, в Жиздре—40, в Архангельске—180, в Омске—190, в Елабуге—70 и т. д.».

Комиссариат народного просвещения считает, что в течение 1920 года 2.700.000 неграмотных усвоили первоначальные основы грамоты. Луначарский в уже цитированной мной беседе в начале 1922 года заявляет, что до сего момента «пять миллионов неграмотных усвоили начатки письма и чтения».

Для подготовки персонала, необходимого для обучения взрослых, в конце 1919 года было открыто 65 курсов, способных пропускать 6.200 учащихся. Но этого было недостаточно для удовлетворения нужд обучения.

Кое-где пришлось, конечно, применить строгие меры, о которых предупреждал декрет от конца 1919 года, так как находились уклоняющиеся от его выполнения. В Казани на них налагали штрафы и их лишали продовольственных карточек. В Петрограде их исключали из профессиональных союзов. В Тамбове решили не признавать подписей, поставленных третьим лицом, вместо неграмотных. В Саратове, наоборот, применяли систему поощрения: добровольно идущим в школу предоставляли преимущества: выдавали вне очереди продуты, мануфактуру и т. д.

Но, в общем, подъем был настолько значителен, что нс приходилось прибегать к принудительным мерам.

Лилина считает, что в августе 1920 года в Петрограде осталось не больше 29.500 неграмотных взрослых. А кубанская армия на съезде по народному образованию, предшествовавшем Съезду Советов, торжественно заявила, что в ее рядах нет больше неграмотных.

20 апреля 1920 года Горький, давая отчет Петроградскому Совету о своих обследованиях школ, мог сказать:

«Товарищи, меня бесконечно радует страстное желание, с каким сорокалетние люди принимаются изучать грамоту. Поразительно, до чего доходит жажда знания у этих людей. Вы должны удовлетворить всеми средствами эту жажду знания. Вы должны сделать все возможное, чтобы этих неграмотных обратить в культурных людей. Знание—могучая сила, которая побеждает все. Вооружившись этой силой, вы выйдете победителями из того тяжелого положения, в каком находитесь теперь».

Конечно, недостаточно научиться читать и писать. Чрезвычайная Комиссия, созданная для ликвидации безграмотных, старается организовать школы для взрослых, уже имеющих элементарное образование. В таких школах проходят счет, естествоведение, экономическую географию и историю культуры.

Каждый губернский город и многие уездные имеют свои партийные школы. Свердловский университет, которым гордятся московские организации, представляет из себя самый совершенный тип таких партийных школ.

С другой стороны, сеть библиотек разрастается с каждым днем. Для их пополнения пришлось собирать книги из многих частных коллекций.

В 42 губерниях число библиотек удвоилось в 1920 году но сравнению с 1919 годом; в четырех губерниях оно утроилось; в Астрахани, Брянске, Перми оно стало в 7 раз больше; в Туле увеличилось в десять раз.

Здесь речь идет нс только о постоянных библиотеках и избах-читальнях, где часто происходят публичные чтения. Кроме них существуют еще передвижные библиотеки, из которых наиболее замечательные -в специальных агитационных поездах и пароходах. Эти библиотеки предназначены для пополнения уже существующих и для снабжения литературой крестьян, живущих вдали от центров.

«Агитационный поезд с библиотекой приезжает в деревню. Тотчас же образуется длинная очередь. Здесь можно увидать старух, стариков, молодежь с мешками. Они забрали бы все, если бы было возможно. Но поезд уступает этой деревне только небольшую часть своего богатства; оно нужно также и другим...» (Крупская).

Я видел два таких поезда во время их остановки в Москве. Разукрашенные снаружи лозунгами и плакатами, внутри они необыкновенно приспособлены для выполнения административной и пропагандистской работы. В каких-нибудь 16 вагонах размещены и отдел инспекции, и информационное бюро, и бюро жалоб.

Рядом с ними находится отдел печати, который здесь же в поезде печатает свою газету и свои воззвания; здесь же и кинематографическая секция, всегда готовая дать сеанс, и выставочная секция, имеющая достаточно материала, чтобы в один момент сорганизовать выставку книжного магазина.

Пять поездов: «Октябрьская Революция», «Лепин», «Красный Казак», «Советский Казак», «Красный Восток» и пароход «Красная Звезда», по сообщению товарища, их сопровождавшего, побывали в течение двух лет в тысяче пунктах; за это время их проведено было до 3.000 собраний. Поводимому, этих поездов теперь стало меньше. Они совершают такие административные поездки, как, например, поездки Калинина. Для нужд же просвещения теперь существуют маленькие, раскрашенные плакатами, тележки, разъезжающие по всем направлениям, проникающие всюду, куда и поезд не может попасть.

Результаты, конечно, значительные, но с точки зрения внешнего, живописного эффекта можно пожалеть о красивых поездах.

* * *

Я не могу закончить этот слишком короткий обзор работ, проделанных большевиками в области народного просвещения, нс отмстив в нескольких словах то, что ими сделано для инородцев, которые при царизме находились в полной заброшенности. Несколько русских школ, предназначенных для привилегированных,— вот все, что предоставлялось в свое время для мусульман. У многих национальностей не было даже своей литературы. Советская республика организовала комиссию из переводчиков, которая создала национальиую письменность. Для других были изданы буквари. Существовало только две школы для подготовки нерусских учителей. В 1920 году 37 таких школ были в полном ходу.

Теперь существует больше 3.000 учебных заведений всех типов как для татарских и монгольских народностей, так и для разнообразных племен финской расы, которые рассеяны на границах Азии.

Русский народ, разорвав свои цепи, хотел одним ударом разрушить и цепи тех малых народностей, которые история связала с ним.

Он идет ощупью уже 4 года, ищет путей к свету и увлекает в своем движении тех, кто, без сомнения, и не мечтал выйти из мрака. Пробуждение этого большого ребенка трогательно. Его неловкие, а иногда и неверные шаги могут вызвать улыбку. Я знаю все недочеты в знаниях этих отсталых учеников,—все, что недостает импровизированным педагогам и этим школам, наспех развернувшимся, где часто нет книг и даже карандашей и бумаги. Но я видел сидящих за маленькими столиками верзил - солдат, старательно выводящих палочки. Я видел стариков и старух, повторяющих азы. Картины подобного рода трогают до глубины души.

Вдохновителем этого величественного движения, которое уже ничто нс может остановить, является Луначарский. Со своими помощниками —- Крупской, Лилиной и многими другими—он воплотил в жизнь единодушное желание коммунистов вывести Россию из ничтожества.

130 миллионов существ там рождается для новой культурной жизни. Они обязаны этим революции. Да здравствуетреволюция! Она не только сделала мужика свободным гражданином. Она преобразовывает его мало-помалу в человека, внушая ему чувство собственного достоинства.

 

Науки и искусства 1).

Революционный вандализм.

Добросовестность варвара.

Что сделалось со времени революции с литературой и наукой?

Что сделалось с искусством, с художниками?

Не разрушил ли большевизм, или не способствовал исчезновению ценностей, хранившихся в музеях и в государственных дворцах?

Не проникнуто ли их господство грубым материалистическим мировоззрением?

Если мы даже и предположим, что коммунистам не чужды интеллектуальные интересы, не должны ли мы согласиться, что их право—заняться в первую очередь вопросами, наиболее важными с их точки зрения, и что на второй план они в праве отодвинуть задачи второстепенного характера. Вот вопросы, которые со времени моего возвращения мне часто задавали.

Как много забивали головы французов! у Их газеты так часто преподносили милые истории о сапогах, выкроенных из Рембрандта, или о старухе, которая чистит свои кастрюли полотнами Ватто.

____

1) Жак Мениль опубликовал в «L’Humanite» ив «Bulletin Communiste» к концу 1921 года несколько очень интересных очерков об искусстве и русской революции.

 

Жалкие остатки так называемой «интеллигенции» в Париже, всякие Андреевы, Мережковские, Гиппиусы— не начиняли ли они западно-европейские мозги воплями о спасении погибающей России и проклятиями против грядущего «антихриста»?

Нечего удивляться, если подкупная ложь одних и постоянные сетования других—за неимением верных данных—давали основание легендам о большевистском варварстве.

Разве далеко то время, когда верили в вандализм французской революции?

Выше я говорил об усилиях, которые делают большевики для борьбы с невежеством мужиков, и это показывает в достаточной степени, что забота о поднятии культурного уровня является доминирующей у большевиков .

Укажу здесь несколько точных фактов—они рассеят сомнения.

Дело, конечно, не в том, чтобы показать, что большевики заменили «буржуазное» искусство искусством «революционным».

Бюст Гарибальди, Бланки, Генриха Гейне или полотна кубистов, которые они нам показывали, не представляют ничего специфически русского. Аналогичные вещи можно видеть во всех странах, так же как и везде можно слышать об опытах футуристской поэзии.

Революция дает возможность выявляться всяким течениям, даже самым крайним, но она за них не отвечает. Луначарский по этому поводу пишет: «Футуризм есть продолжение буржуазного искусства с некоторым революционным оттенком. Пролетариат будет продолжать искусство прошлого, но будет вносить туда здоровую культуру, будет вести его, может быть, к возрождению, вперед, выше всяких футуристов, и в направлении совсем противоположном».

Русская революция в этой области ничего не изобрела. Это не ее дело. Нечего требовать от страны, находящейся в полном брожении, формул искусства! Если она должна их выработать, то это будет только после восстановления спокойствия, а не в самом разгаре борьбы. Пока эта борьба длится, правительство должно охранять полученные от старого режима художественные ценности и дать возможность народу использовать их.

И большевики выполнили все эти обязательства.

Не прошло и восьми дней после того, как Луначарский вступил в исполнение своих обязанностей, как до Петрограда дошла тревожная весть, что церкви Кремля и собор Василия Блаженного разрушены московскими революционерами.

Луначарский в письме выразил свой протест и даже подавал в отставку. «Я не могу переносить этого больше. Чаша переполнена. У меня нет возможности остановить этот ужас. Невозможно работать под тяжестью мыслей, которые могут свести с ума. Я знаю, что может повлечь за собою мое решение, но больше я не могу».

Слухи, как и всегда, были преувеличены. Конечно, нужно было стрелять по Кремлю, потому что там укрепились белые, но вреда не было причинено никакого. Василий Блаженный на Красной площади не был тронут. Луначарский взял назад заявление об отставке, но обратился с прекрасным воззванием к рабочим, крестьянам и солдатам:

«Рабочий народ в данный момент полный хозяин земли. Кроме государственных богатств, он унаследовал и богатство культуры: здания необычайной красоты, музеи, библиотеки. Все это сейчас принадлежит народу.

«Все это поможет беднякам и их детям сделаться новыми людьми.

«Вы кричите: позор ворам, которые присваивают чужую собственность, и вы их осуждаете. Но в тысячу раз бесстыднее быть ворами народа... Да, вы молодые хозяева жизни, и хотя у вас много забот и работ, но вы сумеете сохранить научные и художественные богатства.

«Особенно ужасно в эти дни страстной борьбы и разрушительной войны быть народным комиссаром просвещения. Только надежда на победу социализма— источник новой высшей культуры—дает нам утешение. На мне лежит ответственность сохранить художественные богатства народа.

«Я вас умоляю, товарищи, поддержите меня и помогите. Сохраните для себя и ваших потомков красоты вашей земли.

«Скоро самые невежественные, которых? держали до сих пор в темноте,поднимутся и поймут, насколько искусство является источником радости, силы и мудрости» 1)...

Русский народ, такой чувствительный, с такой врожденной любовью к красивому, не может не понять такого языка.

____

1) Полный текст этого воззвания, как и письмо об отставке Луначарского, напечатаны в «Russie bolcheviste» Антонелли.

 

Революция ничего не разрушила, кроме нескольких нелепых официальных памятников. Памятники Александра II и III, которые возвышались один на площади Кремля, другой перед храмом Христа Спасителя, были снесены. Но большевики не трогали даже изображения царей в том случае, если они представляли какую-нибудь художественную ценность. Петр Великий работы Фальконе и Николай I, украшающие в Петрограде две площади, между которыми возвышается собор святого Исаакия, нетронуты.

Больше того, по поводу сохранения некоторых памятников были разногласия. И для того, чтобы не совершить непоправимого, созывались комиссии.

Так поступили с памятником Александра III—Трубецкого, сооруженным перед Николаевским вокзалом. Он окружен со времени Октябрьской революции оградой, покрыт и ждет своего приговора.

Это может показаться наивным. Но, во всяком случае, это свидетельствует о сознании, которое вносит народ в свои революционные действия,—народ «безумных дикарей с разрушительными инстинктами».

 

Советские издания.

Одной из задач Народного комиссариата просвещения с первых же дней было распространение в массе знаний и развитие вкуса к русской и иностранной литературе. Задача была очень сложной, так как во многих случаях пришлось издавать наново. Можно себе представить, до какой степени царская цензура, еще более строгая и более нелепая, чем ее соперницы в дру-

гих странах, искажала такие произведения, как «Воскресение» Толстого. Те из произведений, которые не были запрещены, были изменены до степени неузнаваемости. Так, мне говорили, что в известной поэме Некрасова фраза: «он был повешен» была заменена фразой: «он сел». Литературной комиссии из писателей,—Брюсова, Вересаева, Блока, недавно умершего,—согласившейся работать совместно с правительством, было поручено восстановить точный текст произведений или же, ио крайней мере, выбрать из старых изданий наиболее близкие к оригиналу.

Раньше всего решили переиздать некоторых из старых классиков: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Гончарова, Григоровича, Островского и других.

В течение 1918 г. и 1919 г. эти издания вышли в количестве от 25.000 до 100.000. Появились также переводы Анатоля Франса, Золя, Ромэн Роллана, Меримэ и т. д.

Издавали не только беллетристику, издавали произведения искусства иод наблюдением комиссии, в состав которой входили Грабарь и Бенуа. Издавались популярно-научные издания под редакцией профессоров Тимирязева, Вальдена, Вольфа и Берга. Из многих разнообразных трудов, издававшихся благодаря усилиям Наркомпроса, мне наугад попались произведения Плеханова, Маркса и Энгельса, Бебеля и Каутскаго, Луи Блана, Покровского, Жореса, Олара.

Наряду с Наркомпросом Центральный Исполнительный Комитет и Центральный Комитет Партии издавали в громадном количестве литературу, главным образом, пропагандистскую и агитационную. Но летом 1919 г. все было объединено в Государственное Издательство. По докладу последнего, сделанному в январе 1921 года, оно издало 1.107 произведений в Петрограде и почти столько же в Москве. Эти книги были изданы в большом количестве и доходили до миллиона с половиной, как, например, «Азбука коммунизма» Бухарина и Преображенского.

Но какие бы усилия ни были приложены в этой области—нет никакой возможности удовлетворить жажду знаний русского народа, в данный момент особенно сильную.

Ко всем трудностям издания прибавляется еще и бумажный кризис. При настоящем положении промышленности в России он достиг наивысшего напряжения, чего французский книжный рынок, тоже стесненный со времени войны, не сможет себе никогда представить. Я привез номер газеты «Моряк», отпечатанный на оборотной стороне акцизной бумаги, предназначенной для обвертки пачек папирос. Этот простой пример указывает на то, к каким уловкам приходилось иногда прибегать. Издавать что-нибудь в таких условиях можно только тогда, когда есть действительно непреодолимое желание дать народной массе во что бы то ни стало образование.

 

Театр и Пролеткульт.

Театр в России пользовался всегда особенным расположением. Россия—нация взрослых, страстных детей, она легко поддастся волнениям сцены. Задача большевиков состояла не только в том, чтобы создавать новое, наоборот, они стремились преподнести массе то, что до сих пор было доступно только избранным.

Во время нашего пребывания в Москве театры были бесплатными. Сейчас, кажется, уже платят за вход. Но билеты распространяются по районам и сейчас.

Мы были в Москве как раз летом, когда вообще почти все театры закрыты, и у нас не было возможности посетить их. Говорят, что театр сейчас очень развивается и прогрессирует. Несколько вечеров мы посвятили маленьким открытым театрам, где слыхали «Жар-птицу»— Стравинского, «Хованщину»—Мусоргского, оперу Чайковского—«Евгений Онегин».

Концерты в Московской Консерватории, музыкальные праздники в Петрограде, под режиссерством самого Глазунова, показали нам, что классическая музыка далеко не пропала под властью большевиков. Слушая Шаляпина здесь, перед аудиторией русских рабочих, мы почувствовали то, чего даже и приблизительно не могли почувствовать/ слушая его в Париже. Нам открылись переживания русской души, которые так прекрасно отражает этот гений, когда вся масса, воодушевленная им, трепещущая под его ритмом, поет вместе с ним хором старые народные песни. Какой артист! И как музыкален русский народ! Мы обязаны ему неизгладимыми впечатлениями. Но я не буду о них здесь говорить. В этих объективных заметках я не хочу останавливаться на области, в которой мои очень отрывочные сведения не дадут ничего определенного.

Я скажу только несколько слов о Пролеткульте, который мы близко наблюдали. Пролеткульт—комитет пролетарской культуры—создание революции. Петроград в 1917 году подал первый пример, и с удивительной быстротой каждая губерния, каждый большой город, каждый квартал и даже часто каждый завод его воспринял и организовал свой Пролеткульт.

В настоящее время Пролеткульт это—государственное учреждение, которое объединяет все маленькие местные пролеткульты. Каждый год созывается конгресс, который управляется комитетом, выбранным им же. Насчитывают около трехсот организаций Пролеткульта. Большая часть—драматические студии, в репертуаре которых не только русские вещи, но и Верхарн, Джек Лондон, Клодель.

В масштаб Пролеткульта входит не только театр. Здесь — студии декоративного искусства, живописи, музыки, издательские секции, конференции. В центральной московской студии, к которой прикреплено 25 филиальных студий различных районов, 160 рабочих записано в театральные студии, 80—в хоровую музыку, 60—в оркестровую, 80—приписано к студии по искусству пластики, 40—к литературной студии.

Очепь ошибочно было бы думать, что в эти пролеткульты собрались юноши, желающие как можно скорее показать себя толпе. Когда нас пригласили вскоре после нашего приезда пойти послушать в маленьком театре «Эрмитаж» концерт пролеткульта из Смоленска, мы пошли туда только из вежливости, с чувством людей, которых ведут послушать несколько комических песенок, довольно невысокого качества.

Это значит плохо знать врожденный артистический вкус русского народа. Тридцать рабочих, составлявших оркестр, из которых многим не было и 15 лет, играли с удивительной уверенностью увертюру «Свадьбы Фигаро», незаконченную симфонию Шуберта, Глинку и прекрасный хор «Бурлаки на Волге», который Доуэн и композиторы наших народных праздников очень удачно переделали для Парижа.

Часто с тех пор мы ходили на вечера в Пролеткульт и каждый раз мы возвращались оттуда с восхищением и радостью; с восхищением—потому что мы ни разу не заметили проявления плохого вкуса у этих молодых дебютантов, артистическое образование которых не превышало 4 лет. Иногда, конечно, проявлялась неопытность. Мы выходили с радостью, потому что их попытка подтверждает то, что мы всегда утверждали: социализм поведет к полному расцвету всех молодых талантов, которые до сих пор не могли проявиться.

В настоящее время в большевистской России всякий, обладающий артистическими способностями, может, благодаря Пролеткульту, дать им возможность развиться.

Профсоюз освобождает рабочего на это время от работы. Последний может после нескольких испытаний оставить вовсе работу на заводе и посвятить себя искусству, перейдя на содержание коллектива.

Что даст этот опыт? Рано еще отвечать. Но то, что уже сейчас проявляется, достаточно для того, чтобы верить в будущее.

 

Национальные музеи.

Из всех сложных многочисленных задач Комиссариата народного просвещения наиболее легкая—охрана музеев.

Здесь нечего создавать, нечего искать, здесь нужно только сохранять. Во время революции это довольно трудно. Но это выполнено с полным успехом. Одна из самых крупных легенд, созданных о большевистской России, это легенда о разрушении коллекций музеев. f Вместе с тем ей верят у нас так же, как и всему остальному .

Несколько недель после моего возвращения я очень удивил одного из наших представителей искусства, весьма компетентного человека, своим рассказом о том, что я видел в России. Он был уверен, как и все, основываясь на распространяемой болтовне прессы и свидетельствованиях всяких чудаков, что полотна и статуи продаются, крадутся и исчезают на все четыре стороны.

Оказывается, наоборот, число музеев увеличилось. Каждый город хочет иметь свой музей. Раньше существовал 31 музей, сейчас—больше ста.

Повсюду собирали то, что было ценного в буржуазных особняках и дворцах. «Товарищи так боялись поверять что-либо, что сохраняли все без разбора. Ну, и заедали же они нам работу»,—сказал мне т. Луначарский.

Я посетил только музеи двух столиц. В Москве— Третьяковская галлерея, старое хранилище новой русской живописи. Здесь Верещагин, Репин—все художники-академики. Толпы народа посещают эту галлерею с благоговением, и больших трудов стоит по воскресеньям пробираться по ее залам.

Галлерея Щукина и Морозова—двух миллионеров. Они собрали здесь, кроме нескольких прекрасных портретов Коровина и Головина, изрядное количество картин современной французской живописи. И для нас было большим сюрпризом найти в 3000 километрах от Парижа шедевры, которые, хотя и фигурировали в Парижских салонах, тем не менее большой публике совсем неизвестны.

Семь картин Клода Моне, восемь—Ренуара и столько же Сислея, 25 полотен Таити Гогена, лучшие произведения Ван-Гога, между которыми знаменитая «Прогулка пленных», 13—Марка, несколько дюжин Пикассо, 37— Матисса, Сезанна, Герена, Готтэ, Синьяк, Анри Руссо, Родена и Бурделя. Здесь зал, украшенный панно Мориса Дени: легенда Эроса и Психеи на фоне Лаго Маджиоре. И все эти сокровища можно видеть в Москве. Со времени большевизма там ничто не изменилось во внешнем виде. Но вместо собственности это сейчас национализированная галлерея, доставляющая радость не только кучке привилегированных, а всему народу.

Церкви Кремля, реставрируемые в данный момент, и церкви Ярославля блещут, как и в старину, пышностью иконостасов. При осмотре их, точно так же как при осмотре Оружейной палаты, присутствует всегда хранитель. Там, где находятся такие ценности, предосторожности, конечно, необходимы.

Залы, где находятся трон и короны царей, обыкновенно не показывают. Нам предоставили это право по особому разрешению, и мы смотрели все это в сопровождении хранителя, одежда которого представляла яркий контраст с этими кучами бриллиантов, вызывающих в памяти легенду о сокровищах Колхиды. В Петрограде музей русской живописи Александра III находится в прежнем состоянии.

Эрмитаж же совершенно реорганизуется, так как во время наступления Юденича пришлось эвакуировать в Москву его ценности. Теперь все полотна устанавливаются на свои места, восстанавливаются коллекции греко-романская, египетская и зала, представляющая керченские раскопки. Эрмитаж увеличился и должен занять часть Зимнего дворца, где находится «Музей Революции». Коллекции Эрмитажа увеличились, благодаря найденным в частных особняках произведениям искусства.

Помимо того, эти коллекции обогатились теми художественными предметами, которые хранились в императорских дворцах и были недоступны публике.

Собиранием этих коллекций, их распределением руководила Наталья Ивановна Троцкая. Результаты этой работы значительны. Директор Эрмитажа Труанский с чувством большого удовлетворения показал нам, например, «Мадонну» Ватто, несомненно уникум, которая раньше незаметно висела в комнате слуги в Гатчине, в резиденции вдовствующей императрицы.

Народ, который до 1917 года совсем не посещал музеев, сейчас имеет возможность всем этим пользоваться. Зал Эрмитажа каждый месяц посещают, как нам сказали, более 10.000 человек. Мы сами видели целые группы учеников, которые слушали объяснения своих руководителей.

 

Наука.

Мне кажется, что я уже сказал достаточно для того, чтобы составить себе мнение о «варварской азиатчине», постыдный пример которой являют миру большевики.

Общественное мнение было обмануто и введено в заблуждение.

И когда случайно истина освещалась,— ее все же искажали и не находили в себе мужества заявлять об этом открыто.

Так, например, Академия Наук в Париже в июле 1921 года положила под сукно доклад Виктора Анри, отправленного с миссией в Россию собрать данные о деятельности русских ученых.

«Ученые этой страны,—говорил Анри,—не только продолжали свою работу, но в значительной степени расширили свою деятельность и успели организовать целый ряд новых ученых институтов: физико-химический (директор Курнаков), платины (Чугаев), строительных материалов (Левеисон и Дружинин), радия (Коловрат), лучей Рентгена (Иоффе), оптики (Самойлов), кристаллографии (Вольф), гидрологии (Андрусов, Карпинский и Глушков) и т. д.

Для Франции представляло бы большой интерес морально сотрудничать с русскими учеными и поддерживать их работу».

Французские ученые задушили голос правды так же, как это сделали бы обыкновенные политиканы.

Однако эти институты, даже так слабо оборудованные, дали уже ценные работы, по словам историка Покровского, который стоит во главе высшего образования. Покровский приводит примеры научных работ, имеющих первостепенное значение: Рождественского— о спектральном анализе и структуре атомов; одного из своих коллег—о проникании Х-лучей через кристаллы; об изысканиях Лазарева ио биохимии и биофизике; об астрономических открытиях Белопольского. Я слыхал от компетентных людей в Москве об успехах в области беспроволочной телеграфии.

В гуще самых страстных социальных переворотов ученые могли заниматься в условиях относительного спокойствия.

Революция, по мере возможности, ободряла их, помогала им; Горький организовал в Петербурге дом, в котором много ученых живут в сносных материальных условиях. Не правда ли, этим можно успокоить и утешить наиболее беспокойных пессимистов? Не должно ли это послужить мотивом к изменению взглядов на советское варварство? Приват-доцент нашего университета, старый профессор французского института в Петрограде, Андрэ Пьер, который всегда воевал с большевиками, приводит в одной из лекций в Париже летом 1920 г. послание, обращенное к интеллигенции всех стран от союза работников интеллигентного труда всей России.

Союз, который насчитывает среди своих членов академиков Бехлерея и Ольденбурга, Горького, Воронова, старых промышленников, адвокатов, банкиров, высказывается таким образом:

«Необходимо, чтобы наши соотечественники, эмигрировавшие из России уже два года, проверили свои убеждения, не соответствующие ни текущим нуждам страны, ни запросам народной массы и, особенно, многочисленной группы интеллигентов, мнение которых значительно изменилось за последнее время, когда дни и часы кажутся годами»...

Чтобы подкрепить эти веские слова, Пьер приводит мнение профессора Тимирязева о воспитательном значении деятельности большевиков:

«Прибавьте к наиболее трагическому положению, в котором когда-либо находился народ, неусыпную заботу о народном образовании, организацию бесчисленных школ, библиотек, аудиторий, большой народный спрос на книги, быстрое развитие эстетического воспитанин благодаря театрам, концертам, знаниям, сделавшимся впервые доступными всем. Подведите итог всему этому и оцените справедливость этой распространяемой против большевистского вандализма лжи.

 

Возрождение мелкой торговли. Ремонт лавки па улице Кропоткина (бывш. Пречистенка), в Москве (конец 1921 г.).

Закрытые магазины. Гостиный двор в Петрограде,

Книжный магазин Госиздата в бывшем банке на Невском проспекте, в Петрограде.

 

«Я думаю, что беспристрастная история будет судить Советское правительство, как она судила Конвент.

«Когда Конвент исчез, враги почувствовали, что ушло что-то большое, и что сцена оказалась пустой.

«Никто не может предсказать наверно, когда исчезнет Советская республика. Но да будет мне разрешено сказать, что в день, когда она исчезнет, уйдет нечто великое и сцена окажется опустевшей».

Что прибавить к мнению человека, который осуждает большевиков, но который не отказывается признать, что их деяния неоспоримо прекрасны?

Украина. Раковский.

Одиссея «Всемирного Гражданина».

Со времени нашего приезда в Москву я осведомлялся повсюду о Раковском, которого 20 лет тому назад я встречал в Париже, на наших интернациональных конгрессах и в других местах. «Рако», как мы, старые товарищи, его называли, считался настолько же французом насколько румыном, болгарином и русским...

Его родина? Это мало известно. Он прибыл из Добруджи, родился в Болгарии, подданный Румынии. Как революционер, он был отвергнут этими двумя родинами. Румыния не могла иначе его использовать, как взять его на военную службу; затем, как иностранца, она его изгнала, несмотря на то, что он был чем-то вроде надворного советника. Позже она хотела его расстрелять, потому что он организовал крестьян, потому что он объединил взбунтовавшихся русских матросов на «Князе Потемкине», потому что он посылал в «L’Humanite» страстные информации по поводу этой первой попытки восстания матросов. И я вспоминаю чувство, которое нас охватило тогда, и негодующие телеграммы Жореса, требующего обратно нашего корреспондента.

Во Франции, Германии, Италии, Англии, в России— он жил повсюду, изучил все языки, ассимилируясь со всякой культурой. Из какой же страны этот рожденный интернационалист?

Еще больше, чем Анахарсис Глоц, он может себя называть всемирным гражданином. В первые дни конгресса я встретил его в одной из зал, прилегающей к большой тронной зале, где состоялось наше собрание. Он разговаривал с Бухариным, стоя у стены под картиной Сверчкова, представляющей второго из Романовых, Алексея, входящего в Кремль. Как изменился наш Рако! Блуза, сапоги! бритое лицо, вместо его страшной бороды, которая закрывала его лицо почти до глаз. Но всегда та же добрая улыбка, и то же дружеское приветствие.

«— А! вот и ты! Ты остался с нами после раскола в Туре. Это хорошо! Ну, а тот, а другой?» Вопросы сыпались с его стороны, и я с трудом мог узнать от него то, чего я добивался. Этот Раковский знает всех французских социалистов.—«Но здесь мешают. Пойдем куда-либо в более спокойное место».—«Хорошо. Сейчас

5 часов. Пойдем обедать к Троцкому. Я живу у него».

Несколькими минутами позже мы,—Раковский с женой, я и его верный товарищ Мануильский,—сидели за столом, в одной из четырех скромных комнат, где живет Троцкий с семьей.

Обед был подан из столовой народных комиссаров. Это позволило мне убедиться, что министры Советской республики, вопреки легендам, кормятся не лучше всех обыкновенных смертных.

Наконец, я мог удовлетворить свое любопытство.

«Итак, ты гетман Украины?»

«Не совсем; я председатель совета народных комиссаров, как Ленин здесь, и комиссар иностранных дел. Ты знаешь, как мной дорожило правительство моей милой Румынии. Оно посадило меня в тюрьму еще до войны, и я сидел в Яссах до 1 мая 1917 г.

«В этот день русские солдаты, которые занимали тогда молдавский фронт,—разбили тюрьму, в которой я сидел,—и их начальник сказал мне: «Именем революции, товарищ, мы освобождаем тебя». Вместе с ними я вышел на митинг, на большую площадь, где было около 20.000 человек. Затем в специальном вагоне меня отправили в Одессу.

«Там мы подготовляли Октябрьскую революцию, но чиновники Керенского нас выгнали. Я должен был в сентябре отправиться в Стокгольм, откуда я приехал в Россию в декабре с Румчеродом—комитет рабочих и солдат румынского фронта.

«В январе 1918 г., после съезда советов в Петрограде, я уехал в Севастополь, потом в Одессу с экспедицией матросов. Отсюда нас прогнали немцы!...

«Какая ирония судьбы! Советская республика послала меня заключать договор с Румынией по поводу эвакуации Бессарабии. Я подписал этот договор 9 марта вместе с моим старым начальником генералом Авереску. Потом я был послан к Скоропадскому — гетману, бывшему в союзе с Германией, и с мая до октября я вел с ним безуспешные переговоры. Затем я отправился с Иоффе в Берлин, где мы тоже добились только того, что нас изгнали.

«К тому же времени организовался военно-революционный комитет автономной Украины.

«Во главе его поставили меня. Вот таким образом, свергнув Скоропадского в январе 1919 года, я принял управление страной.

«В ноябре я еще поехал с миссией вместе с Радеком, Иоффе и Бухариным в Германию. В Ковно я был арестован и вновь выслан.

« —Ну, а с января 1919 года, по крайней мере, твои похождения закончились?»

« — А Деникин?»

« — Да, это верно.»

«В августе, через шесть месяцев после того, как мы здесь основались, мы должны были уехать: нас выгнали белые, подкупленные Антантой. Садуль, Мануильский и я—мы бежали из Киева на пароходе под бомбардировкой, и наше правительство устроилось в Чернигове, затем мы перехали в Москву. Украины больше не существовало.

«Тогда в течение четырех месяцев я был председателем политического управления реввоенсовета, и только в январе 1920 года Деникин был, как и все другие, свергнут, и мы могли вернуться на Украину. Наше пра-

вительство утвердилось в Харькове, вместо Киева, так как дальше от польского фронта можно было спокойнее работать. А близкое соседство с Донбассом давало возможность заняться им.

« — Ну, дорогой, это уж совсем другое дело. Тут уже вопрос идет о восстановлении Украины, и твои перипетии кончаются...»

« — Кончаются? Нет, был еще Врангель!»

« — Надеюсь, что ты об этом мне расскажешь.»

 

Восстановление освобожденных областей.

И они мне рассказали, он и Мануильский, народный комиссар земледелия «черноземной полосы», старый парижский эмигрант.

«Наша делегация надеялась посетить Украину и Донбасс, как это сделали в прошлом году Вержа, Лепети и Лефевр, так трагически погибшие в Ледовитом океане при своем возвращении. Мы хотели собственными глазами увидеть центр земледелия и промышленности, наиболее важный в Советской республике. Наша поездка была уже намечена через Харьков, Киев, Одессу, Екатеринослав, Москву.

Увы, этот план пришлось оставить: наша работа в Москве не дала нам возможности осуществить его.

Производство Донбасса в 1914 г. составляло 3/4 металлургического производства России. Добыча железа была 300 миллионов пудов. На 1921 год предполагалось добыть 25 миллионов пудов—получить же удастся всего, вероятно, 20 миллионов.

Из 65 доменных печей в ходу были только две.

Донбасс доставлял до войны полтора миллиарда пудов угля, что составляло 60 — 65% всего топлива в государстве. В последнем году он дал 260 миллионов и даст от 400 до 450 миллионов в этом году.

В 1914 году сахарные заводы Украины выпускали 86 миллионов пудов сахара, т.-е. 90% государственного производства. Сейчас они выпускают около 5 миллионов.

Таковы цифры, рисующие печальное положение промышленности.

Земледельческая промышленность не в таком плачевном положении; 17 миллионов десятин, засеянных в 1914 году, давали 1 миллиард пудов зерна—четвертую часть всего урожая. Сейчас в обработке 16 миллионов и, несмотря на нынешнюю засуху, можно будет собрать около 800 миллионов пудов хлеба.

Я думаю, что товарищи меня не осудят за то, что я вскрываю истинное положение страны. Меня просили огласить действительность во всей ее жестокой правде, с тем, чтобы выявить, как мы это всегда делали, причины разорения богатейшей части России.

Украина разделила судьбу наиболее потерпевших провинций французского фронта.

Она служила театром военных действий 1) Германии в 1918 году при Скоропадском, Деникина—в 1919 г Поль-

____

1) В октябре 1921 года парижский кинематограф показывал фильму: «Красная Россия». Тут были народные комиссары: Ленин, Троцкий, Раковский и т. д., манифестации солдат и уборка разлагающихся трупов. I часть, несмотря на свою давность, была интересна. II—под заглавием «жестокость большевиков»—демонстрировала кортеж деникинских солдат в Николаеве и_погребение 62 коммунистов, расстрелянных белым генералом Свищевым на казацкой Николаевской площади, где их тела лежали непогребенными целую неделю. Эта ложная характеристика была, я думаю, единственным документом во Франции, и то кинематографическим, о революционной России.

 

ши и Врангели—в 1920г Петлюровских и других банд в различное время. Некоторые из ее губерний меняли власть около 20 раз. Так, Бердянск подвергался бомбардировке 22 раза, между прочим и со стороны французского флота.

Вторжения врагов, естественно, вели за собой громадные опустошения. В то время как большевики часто даже в моменты военной необходимости отказывались от разрушения, Деникин разрушил на левом берегу Днепра 220 мостов; поляки под командой французских офицеров взорвали столько же на правом берегу.

Некоторые заводы, как большая фабрика Греттера в Киеве, были снесены героями Пилеудского так же, как и наши северные заводы агентами Ратенау. В тех же заводах, которые сохранились, работа прекратилась за отсутствием угля или руды, потому что деникинские солдафоны систематически затопляли шахты Донбасса так же, как это делали германцы в нашем фламандском бассейне.

Но это не все. На западе, когда кончается война и работа налаживается, восстанавливается порядок. Там же, в этой большой стране, где социальные связи были всегда слабы, порядок не может установиться. Непонятная для многих война, насильственная, непрерывная мобилизация во вражеских армиях создала элементы, которые привыкли к насилию; никакая идеология не умеряла их инстинкты; у них естественно продолжалась жизнь грабежа.

Уголовные преступники—Махно, Антонов и другие— набирали банды, число которых колебалось от 50 до 40.000 человек. Они жили в лесах группами, вырезывали целые деревни, нападали на поезда, насиловали, убивали, поджигали.

И удивляйтесь после этого положению промышленности на Украине! Что действительно поражает,— это то, что после всего этого она совсем не свелась к нулю.

Сыпной тиф произвел страшное опустошение. Пять тысяч случаев было зарегистрировано в больницах во времена Петлюры, не считая тех мест, где подсчет не мог производиться. В Никополе, Екатеринославско губернии, в 1919 и 1920 г.г. собаки пожирали трупы, которые валялись на улицах.

Началась терпеливая творческая работа, как только ушли иностранные войска и белые банды.

Более 200 мостов были восстановлены. Улучшилось сообщение. Открылись школы, которые, по желанию самого населения, русифицировались. Санитарные комиссии, совместно с военными и гражданскими властями, организовывали госпитали, бани, изопункты на вокзалах. Эпидемия холеры, занесенная из Ростова, была приостановлена. Санитарное состояние улучшилось; при царском режиме оно было в худшем положении.

Бандитизм мало-по-малу исчезает. Зеленая армия до сих пор еще существует, она продолжает свои подвиги на польской границе. Здесь банды, сформированные на иностранной территории, продолжают свои постоянные нападения на русские области. И это будет продолжаться до тех пор, пока правительство Варшавы будет давать убежище генеральному штабу Савинкова и Петлюры. Бандитизм существует и в центре страны,— это явление упорное, независимое от всякой политики. Это продукт войны, пустивший глубокий корень; от него так скоро не избавишься, он вырождается постепенно, сам собой.

Силы же центральной власти возрастают. В 1919 году симпатии крестьян были на стороне большевистского правительства, и это понятно: к двадцати миллионам десятин, составлявшим собственность крестьян, большевики прибавили десять миллионов десятин из бывших помещичьих земель, пять—из государственных и церковных. Таким образом, они увеличили почти вдвое их имущество. Они распределили между земледельцами скот бывших крупных помещиков. 45% этих земледельцев были прежде лишены скота и нс могли поэтому обрабатывать землю.

Но все-таки это не уничтожало необходимости прибегать к кредиту, потому что вместо 100 миллионов пудов, в которых была нужда в этом году, собрали только 7.

На поднятие авторитета большевиков лучше всяких речей указывает то, что в 1920 году они собрали с населения 35 миллионов пудов, и в июле 1921 года, благодаря введению продналога, они на текущий год уже собрали около 70 миллионов.

Доверие крестьян к большевикам явилось с момента введения в жизнь мер, принятых весной 1920 года IV Съездом Советов на Украине. На юге России, где советский режим существует не так давно, как в остальной России, сохранилось еще некоторое неравенство между крестьянами. Уничтожение помещиков, крупных собственников способствовало развитию кулаков—богатых крестьян, которые были доминирующим элементом в стране.

Так называемая крестьянская аристократия заменила прежних помещиков и, обработанная Петлюрой и Деникиным, не проявляла особенно дружественных чувств к большевикам. Ее особенно беспокоило то, что большевики устраивали советские хозяйства в наилучше оборудованных дворянских поместьях: 40.000 десятин они обработали как показательные фермы, 700.000 отвели под свекловицу, чтобы потом пустить в ход сахарные заводы.

Декретом от 15 мая 1920 года образовались «комбеды», в которые входили: освобожденные от продналога, хозяйство которых достигало менее трех десятин; крестьяне с многочисленными семьями, у которых менее 5 десятин, и безлошадные и бесхозяйственные крестьяне. Эти «комбеды» имели право забирать у кулаков их скот и сельско-хозяйственные орудия. Они быстро сделались чем-то вроде административного аппарата и заняли место сельских советов.

Более поздние декреты усилили их значение, определив им часть продналога, который, в связи с местностью, колебался между 10 и 25%, откуда члены «комбеда» имели право брать нехватающий им посев.

Проведение в жизнь всех этих мер явилось как бы второй аграрной революцией, которая дала Советскому правительству на Украине твердую опору и создала ему популярность.

Раньше всего Советское правительство торжественно, с момента занятия страны Красной армией, объявило, что коммунизм не навязывается силой, и для того, чтобы положить конец слухам о введении нового крепостничества под видом коммунизма, оно 7 февраля 1920 года объявило, что вхождение в земледельческую коммуну нс является обязательным, и что коммуны эти будут организованы только в деревнях, где жители захотят этого.

Естественно, «комбеды» воспринимают идею коллективизма лучше кулаков. На их многочисленных съездах, в Киеве, Одессе и Полтаве, были приняты предложения повсюду всеми средствами помогать земледельческим коммунам.

Тем не менее они очень малочисленны, так как экономические условия не способствуют их развитию. Нужно было бы, чтобы они своим техническим превосходством показали массе материальные выгоды коллективной работы. Только тогда, когда промышленность в городе достигнет блестящих результатов, восторжествует коммунизм в деревне.

Крестьянство идет еще навстречу другой форме организации работ. Они, сообразно старому опыту в России, развивают артели.

Артель исполняет определенную работу, по выполнении которой члены ее распределяют продукты работы сообразно потраченному на них времени.

В местностях, опустошенных войной, например, в Волыни, артели были сформированы несостоятельными крестьянами для коллективной обработки полей, Один не имеет лошади, другой—плуга. Каждый доставляет то, что у него есть.

Коммунисты поощряют, конечно, эти сообщества и ведут агитацию в этом направлении.

Государство явилось теперь единственным собственником новых земледельческих машин, которые находились в национализированных сейчас заводах.

Декретом была отменена раздача их земледельцам,— все идет в распоряжение коммун. В данный момент существует около 2.000 коммунальных складов в волостях, и только отсюда крестьяне могут получать все необходимые им орудия.

В некоторых городах организованы «Дома крестьянина». Здесь крестьяне, идущие из деревни в город, имеют возможность остановиться. Их кормят; здесь существуют для них библиотеки, народные театры, часто организовываются маленькие музеи земледелия, хранители которых дают нужные сведения приезжающим. Около ста таких домов открыто в настоящее время.

Партия коммунистов-большевиков Украины с понятной гордостью указывает на то, что творческая работа началась, она идет вперед благодаря воодушевлению руководителей и агитаторов.

«С нами сейчас не спорят»,— говорит Раковский.— Да и кому это делать сейчас? Все старые партии разложились .

Рада состояла из с.-p., которыми руководил Грушевский, и из меньшевиков, которые шли за Петлюрой.

Во время немецкой оккупации социалисты-революционеры раскололись: одна часть их слилась с нами в 1920 году, другая сейчас официально признает Советскую власть. Недавно она послала ко мне бывшего военного министра Жуковского для переговоров о легализации их партии, то-есть о праве ее членов вернуться на родину и подчиниться ее законам

Что касается вторых, то меньшиство из них,—независимые, как они себя именуют,—обратили оружие против нас; когда Деникин был изгнан,—они сложили оружие, признав Советскую власть. Большинство из них эмигрировало с Петлюрой и пыталось при помощи Полыни образовать Народную республику. В настоящее время они отреклись от Петлюры, и в своем официальном органе, издаваемом в Львове, опубликовали статью под заглавием: «Ликвидация государства Народной республики».

Та же эволюция, которая произошла во всей России, произошла и у нас; лучшие из наших последователей присоединились к нам, а с остальными нечего считаться. Только бы нам дали возможность мирно работать. А главное, только бы нам как можно скорее восстановить средства производства, разрушенные войной, и тогда не долго еще придется ждать восстановления Украины под знаменем нашей партии».

 

Голод.

Как наступил голод.

Свидерский.

Когда мы прибыли в Россию, 1-го июля, о голоде еще нс было разговоров. Правда, продовольственное положение не было блестяще, но не было особенных признаков его ухудшения. Мне знакома недальновидность русских. Знаю, что они начинают думать об опасности, когда она уже становится явной. Сколько мне рассказывали об их беспечности в деле заготовки дров Начинают серьезно думать об этом лишь в начале зимы

Во всяком случае, могу категорически утверждать, что ни я, ни мои товарищи по путешествию в течение первого месяца нашего пребывания в России ни от кого никогда нс слыхали никаких разговоров о грядущем голоде.

Весна была засушливая 1), как и во всей Европе. В апреле уже стояла июльская жара. Но в России так привыкли к резким переходам от суровой зимы к знойному лету, что это никого не поразило.

Во многих местах крестьяне, в результате замены продразверстки продналогом, обсеменили такую же площадь, как в 1916 году, до революции Керенского. Чтобы уничтожить в такой короткий срок урожай 10 губерний, нужны были неимоверно жаркие июльские дни. До того жаркие, что мы их в Москве с трудом переносили.

Удушливая жара сожгла до-чиста все, что было на поле. В земле образовались трещины шириною от 70 до 80 сантиметров.

И все эти ужасы, нахлынувшие в течение двух-трех недель, стали привлекать внимание центра только в первые дни июля. Тогда стали разговаривать сначала довольно спокойно о неблагоприятных видах на урожай (как выражаются в России) в двух или трех приволжских губерниях. Потом, внезапно, число пораженных голодом губерний стало быстро увеличиваться, и перед всеми вдруг выросло огромное бедствие.

____

1) Нансен в своем докладе в Женеве, 25 января 1922 года, сообщил, что количество атмосферных осадков в 1921 г. не достигло 8 миллиметров. Средпее же количество осадков достигает 100 миллиметров. В 1891 году, год последнего большого голода они достигали 34 миллиметров.

 

В одно прекрасное утро, на конгрессе, мой старый товарищ, Раковский, и наркомзем Украины, Мануильский, сообщили мне с весьма озабоченным видом о своем внезапном отъезде в Харьков.

Создавшаяся там обстановка требовала их присутствия.

При мысли, что Украина является житницей страны,—я объял весь ужас катастрофы, размеры которой учитываются только теперь К этому времени «Известия» уже забили тревогу. Воззвания следовали за воззваниями .

6-го июля Горький направил в университет Колумбии, Уйнтону Синклеру, Герберту Райсту, Анатолю Франсу, Гергардту Гауптману, Бласко-Ибаньесу, Массарику и Нансену следующее потрясающее послание:

«Плодородные равнины юго-восточной России поражены тяжелым неурожаем из-за неслыханной дотоле засухи. Эго бедствие угрожает голодной смертью миллионному населению. Я напоминаю, что русский народ уже в сильной степени изнурен войной и революцией, и что степень его сопротивляемости и его физическая выносливость значительно ослаблены.

В стране Льва Толстого и Достоевского, Мусоргского и Глинки и многих других великих людей, всемирно известных и почитаемых, наступили черные дни. Я беру на себя смелость думать, что культурные люди Европы и Америки, войдя в трагическое положение русского народа, без малейшего промедления придут ему на помощь хлебом и медикаментами.

Если вера в творческие силы гуманитарных идей и чувств может и должна быть восстановлена, то постигшее Россию бедствие является для гуманистов лучшим средством, чтобы показать могущество их доктрины.

Я думаю, что люди, натравлявшие во время этой позорной войны одних против других, уничтожили этим воспитательное значение прекрасных идей, которые человечество выработало с таким трудом. Эти люди должны принять участие в оказании помощи русскому народу. Способные понять мучительную боль мирового страдания простят мне невольную горечь этих слов.

Я прошу всех честных людей Европы и Америки притти немедленно на помощь русскому народу.

Дайте хлеба и медикаментов».

Спустя несколько дней патриарх Тихон телеграфировал в свою очередь архиепископам Нью-Йоркскому и Кентерберийскому:

«Ваше Высокопреосвященство! Голод царит в России. Огромная часть населения страны обречена на голодную смерть. В многочисленных губерниях, бывших некогда житницей России, поля сожжены засухой. Необходима немедленно самая широкая помощь.

Народ вымирает, теряет свою будущность. Население покидает свои жилища, поля, земли и бежит на восток с воплем «хлеба!» Промедление грозит неслыханными до сих пор бедствиями. Высылайте, как можно скорее, хлеб и медикаменты. Молитесь, чтобы гнев Господень, который надвигается на нас, смягчился».

Что же в действительности происходило? В чем заключалась эта неожиданно налетевшая катастрофа?

Наш друг Маршан повел нас, по нашей просьбе, однажды утром в Наркомпрод для получения точных сведений. Наркомпрод помещается на Красной площади в Торговых рядах, о которых я уже имел случай говорить.

 

Морской смотр в день красного флота в Петрограде в 1920 г. (Направо Зимний дворец; в глубине Исаакисвскнй собор.)

Троцкий па фронте. Главный штаб.

 

Мы нашли Свидерского, одного из членов коллегии, который не скрыл от нас ничего об ужасах происходящего. Десять губерний голодают: Астраханская, Царицынская, Саратовская, Немецкая коммуна, Самарская, Симбирская, Татарская республика, Чувашская область, Уфимская, Вятская,—около двадцати миллионов населения.

«По нашему подсчету,—сказал он.—нам необходимо иметь 16.000.000 четвертей семян, чтобы обеспечить озимый посев в местах, где уже ничего нет. В противном случае, голод никогда не кончится.

Нам, кроме того, нужно 28.000.000 четвертей, чтобы прокормить население до будущего урожая.

Такое количество невозможно добыть. Мы стараемся ускорить сбор продналога.

В Сибири, в Центральной России, в западных, северо-западных и северных губерниях урожай выше среднего. Но самые плодородные губернии разорены.

Продналог может дать 40—42 миллиона четвертей, но будет очень хорошо, если мы соберем 70%—миллионов тридцать. Получается громадный дефицит.

Началась организация взаимопомощи. Сельские и волостные советы жертвуют хлеб и деньги.

Воинские части, фабрики, советские служащие уделяют часть своего пайка. Заводы, лишенные возможности жертвовать, работают сверхурочно, чтобы усилить товарообмен с крестьянами.

Голодные местности шлют ежедневно ходоков. Крестьяне заявляют, что они все перетерпят, если им дадут семена и корм для скота.

Мы их освободили от уплаты 5.000.000 пудов семян, взятых в прошлом году, и даем им новые семена.

Чтобы облегчить нужду, комиссариат путей сообщения организовал переселение тех из крестьян, которые не связаны полевыми работами. Они направляются в Сибирь на некоторые заводы, находившиеся в бездействии, в Туркестан, где могли быть возобновлены работы по искусственному орошению, прекращенные во время войны. Других отправят на рыбные промыслы, третьих пошлют в разные места на заготовку топлива.

Необходима огромная организация.

С первого момента мы отдали себе отчет в том, что нам абсолютно не справиться собственными силами. Нам понадобится помощь в широком масштабе.

Вчера, например, один адвокат, отец и брат которого были депутатами в Думе, Ахтямов Ибрагим, предложил нам помощь мусульманского национального комитета. Среди жертв голода много мусульман: башкир, киргизов, татар. Мусульманская аристократия готова действовать за границей, если мы допустим участие ее организаций в работе у нас.

Мы не посчитались с тем, что парламентер—меньшевик, и мы приняли его предложение.

Государство пойдет еще дальше. Что делать?— Это вопрос жизни и смерти для миллионов людей.

Помощь Европы нам необходима, и, чтобы ее получить, мы дадим все гарантии, необходимые для контроля ввозимых продуктов.

Мы только что организовали комитет Номгола, состав которого может удовлетворить самых требовательных людей. Здесь можно найти представителей наших ярых противников. В него входят: Скобелев, Некрасов, Прокопович и другие, бывшие министрами при Керенском. Туда же входят Кутлер и Покровский, бывшие министры царя. Чего еще больше можно от нас требовать? В этом комитете фигурируют: кадет Кишкин, князь Кугушев, бывший крупный помещик Уфимской губернии, сыгравший в свое время роль в земском движении. Здесь же Александра Толстая, дочь писателя, Короленко 1), крупный помещик Бурышкин и наши представители: Каменев, Рыков, Теодорович, Семашко, Луначарский и я. Комитет будет работать преимущественно за границей. Душой его будет Горький.

Мы уже получили предложения от Скандинавских стран, и мы надеемся получить их отовсюду».

Эти разъяснения, исходящие от такого компетентного лица, как Свидерский, удовлетворили наше желание все узнать, но успокоить они нас не могли.

«Одним словом,— спросил я Маршана,—это бедствие?»—«Еще хуже,—ответил он,—это катастрофа».— «В какой мере можно было бы облегчить ее?»—спросил я.

Свидерский ответил, что во время последнего голода при царском режиме в 1911 году он принимал участие в организации помощи голодающим в Самаре. Он был тогда журналистом. Из 5.000.000 голодающих государство кормило только полтора миллиона.

Что сталось с остальными? Понятно без слов, что они должны были погибнуть.

«На этот раз,—продолжал Свидерский,—задача правительства неизмеримо труднее. Во-первых, потому, что голодных значительно больше или, по крайней

_____

1) Короленко умер в декабре 1921 г.

 

мерс, столько же, сколько было в 1891 г,, когда насчитывали около 20.000.000, а во-вторых, потому, что, уничтожив свободную торговлю, государство должно было справляться собственными силами. Но в нашем распоряжении иные методы, чем у царского правительства. У нас желание помочь, чего у них не было, и мы уверены, что нам удастся прокормить, по крайней мере, половину несчастных жертв».

Я не осмелился спросить, что будет с остальными. Трагический ответ слишком напрашивался.

Руководители делали все, что могли, но события были сильнее, чем их добрая воля и их власть.

Я лишний раз убедился, что события в России носят стихийный характер и что к ним не следует подходить с обычной меркой.

 

Здравоохранение и эпидемии.

Семашко.

Спустя несколько дней народный комиссар здравоохранения, Семашко, демонстрировал одну из тех фильм, которые показывают преимущество чистоты и опасность грязи.

Я направился туда не с тем, чтобы видеть на экране разнообразных насекомых, добычей которых становится нечистоплотный человек, а чтобы иметь случай побеседовать с докладчиком.

Семашко, действительно, как это говорил Свидерский, входит в комитет помощи голодающим от партии. Помимо этого он руководит борьбой с эпидемиями.

Я слышал мрачные предсказания о холере, которая ежегодно появляется на Волге.

Среди изголодавшегося населения она должна пожать хорошую жатву. Когда Семашко кончил, я подошел к нему и рассказал, как много я слышал хорошего о работе Наркомздрава и о тех результатах, которые ему удалось добиться в борьбе с паразитами и грязью России. «Мы делаем, что можем,—скромно ответил он,—но наши средства очень скудны». И он мне вкратце рассказал, что он и его товарищи пытались сделать.

«От царизма мы получили в наследство страну, где предупредительные меры по охране здоровья были совсем неизвестны. Санитарное состояние масс было ужасно. Смертность новорожденных до первого года составляла 25%,—эта небывалая цифра была нормальна для старого режима.

Медицинская помощь находилась в зачаточном состоянии в городах. Все же здесь еще можно было найти несколько больниц, почти недоступных населению по своей дороговизне.

Крестьяне же должны были считать себя счастливыми, когда к их услугам оказывался полуграмотный фельдшер или акушерка. Мы выдвинули профилактическую медицину на первый план.

Наркомздрав и губздравы при местных советах развивали всю энергию, чтобы поставить ее на должную высоту.

Охрана труда, обеспечиваемая местными отделами при профсоюзах, находится в ведении тов. Шмидта, народного комиссара труда. В моем ведении находятся все учреждения по охране детства и материнства. Сюда входили до сих пор: ясли, «капля молока», родильные дома, консультации матерей и т. д.—1.400 домов, которые призревают 140.000 детей и 14.000 матерей. Сюда нужно прибавить около сотни колоний для дефективных и умственно отсталых детей, столько же школ для глухонемых и слепых и лесные школы для больных детей. Все это мы расширяем, насколько можно. Мы с полным правом можем сказать, что ни одна страна в мире не сделала для благополучия детей столько, сколько наша разоренная республика.

Что касается взрослых, мы считаем себя обязанными обслуживать прежде всего беднейшее население. Повсюду, по мере возможности, организовано бесплатное лечение на дому. Частные лечебницы национализированы, и мы имеем теперь полмиллиона коек, не считая военных госпиталей, в которых число коек доходило в этом году до 400.000 —увеличилось на 30% против 1914 года.

Мы. стараемся устраивать санатории на наших кавказских и сибирских курортах, стараемся использовать для рабочих роскошные дворцы, которыми старая аристократия владела в Крыму и на берегу Черного моря. И теперь вы можете видеть там, где прежде развлекались тунеядцы,—солдат, инвалидов, чернорабочих, лечащихся от ран, полученных на военном или трудовом фронтах.

Всего этого недостаточно. Мы осуществили очень малую часть нашего плана. Мы не удовлетворили и сотой доли потребности в том, например, что относится к охране матери и ребенка или организации больниц в деревне. Мы надеемся послать в этом году на курорты 250.000 больных. Для народа, изнуренного голодом, холодом, войной и блокадой, необходимо, по крайней мере, упятерить это количество.

Демобилизация, очевидно, даст нам кой-какие рессурсы. Ценою тяжелых усилий нам удалось дать Красной армии лучшее санитарное состояние, чем в царской армии. 40% медицинского состава было мобилизовано; теперь они обслуживают все население.

Но как это бедно! как этого недостаточно в сравнении с нуждами страны!»

И Семашко стал говорить о предмете, который меня интересовал: об эпидемии холеры и тифа. Он рассказал, что в эти последние годы Советская республика одержала много побед на санитарном фронте, несмотря на ее скудные средства.

К концу 1919 года пришлось повсюду бороться с сильнейшей эпидемией сыпного тифа.

В Сибири, на Украине и на Дону отступавшие белые оставляли за собой сотни тысяч зараженных.

Деникин, Колчак и Юденич держали народ в такой же грязи и невежестве, как царь. Все взятые ими селения превратились в источник заразы 1).

Правительство пресекло эту ужасную болезнь устройством госпиталей, распределением медицинского персонала и медикаментов, которыми оно располагало, и мобилизацией всех сил.

Чрезвычайные санитарные комиссии, недели чистоты, прививочные кампании... Использовали все средства, применяя девиз, провозглашенный Наркомздравом: «здоровье рабочих—дело самих рабочих». Общими усилиями добились, что повторявшаяся ежегодно холера была

____

1) Об этой эпидемии см. главу об Украине.

 

в 1920 г. предотвращена. Можно было надеяться, что бич, приходивший каждое лето из Туркестана, вверх по Волге, окончательно уничтожен, благодаря принятым мерам предосторожности. Но голод, царящий в восточной России, ухудшает положение. В Воронеже, Ростове понемногу со всех сторон вновь возникают эпидемии холеры и тифа. В городах с ними справятся, в деревне—дело сложнее. Сорок военно-санитарных поездов, масса походных кухонь высланы уже на места. По можно ли угнаться за огромными толпами беженцев, которые, обезумев, бросаются во все стороны? Создаются ясли, приюты для детей. Опыт показал уже, что там, где чувствуется помощь извне, население быстро успокаивается. Но разоренная территория слишком обширна...

А потом наша Ахиллесова пята—отсутствие медикаментов .

Это результат блокады—непростительная ошибка и преступление Антанты. «Мы всегда получали медикаменты из Европы; если их у нас нет, так это потому, что нам давно уже ничего не посылают».

Очень часто, проходя по улицам и почти не встречая инвалидов, мы с тревогой задавали себе вопрос: чем объяснить такое явление после семилетней войны? Можно ли предположить, что все раненые погибли из-за отсутствия ухода за ними? Увы! Это так. Эгоистическая политика англо-французского капитализма обрекла на смерть всех больных в России. И она продолжает в таком же духе. В последние дни моего пребывания в Москве я узнал, что последний венерический госпиталь закрылся из-за недостатка медикаментов. Если наши мелкие рантье под гипнозом неоплаченных русских акций и способны еще о чем-нибудь размышлять,— им бы следовало остановиться на этом простом факте. По моей просьбе Семашко передал мне список необходимых медикаментов. Вот они: аспирин, атропин, висмут, камфора, хинин, кодеин, кофеин, наперстянка, иод, морфий, бром, неосальварсан, пилокарпин, ипекакуана. Насколько мне известно, это вовсе уже не такие редкие препараты и не думаю, чтобы Европе составило особенную трудность выслать их в Россию. Семашко признался мне, что в июле они имели около 150 кило хинина; есть чем лечить несколько десятков малярийных больных!

 

Голод при царизме.

В 11 часов вечера мы собрались к ужину в гостинице «Люкс». Там мы встретились с делегатами других стран и с нашими друзьями «московскими французами». Все они жили и столовались в этом отеле. Конечно, заговорили о голоде. Сообщения Свидерского и Семашко взволновали все наше маленькое общество. Паскаль, Серж, Маршан, более обрусевшие, чем мы, оценивали создавшееся положение с спокойствием, которое нас немного удивило. «Эго уже бывало; может быть, теперь немного хуже,—здесь так привыкли страдать». Мы предложили несколько вопросов о бывших раньше голодовках. Наш друг Паскаль, энциклопедист и человек точного научного метода, принес нам в ответ книгу. Я узнал эту книгу; она была у меня, хотя я ее и не читал. Разве у нас читают книги о России! Это сочинение Жюля Легра, профессора литературы в Дижоне,—«По русской стране», издание Коллена. В тот же вечер я проглотил эту книгу в один присест, и с тех пор я не раз ее перечитывал. В своем предисловии автор заявляет: в этой книге нет и намека на оценку политического положения.

Автор просто высказывает с неподдельной искренностью молодого юноши, пустившегося в далекий славянский мир, ту бесконечную нежность, которую он испытал к огромной, полной меланхолии, равнине и к ее обитателям: «незаконченному, молодому еще народу», полному энтузиазма и непостоянства, нетерпеливому и покорному, неустрашимому в своем подвиге и временами безграничному в своем эгоизме. Достоинство этой книги не только в том, что она честна и беспристрастна. Она представляет особенную ценность в настоящее время. Написанная в 1892 году, после голода 1891 года, она полна впечатлениями путешественника, собиравшего их в разгар самого бедствия в самой гуще населения, по всему пространству волжских степей, опустошенных, как и теперь, голодом.

Г. Легра жил несколько недель в Нижегородской губернии, и вот что он об этом пишет: «Виновницей этого бедствия является земля—эта добрая, черная земля, обыкновенно так терпеливо, так скоро выращивающая семена, брошенные в нее; она внезапно отказалась от своего долга, охваченная капризом дурной матери. Везде бедность, страдание, смерть. Тифозные валяются на земле перед избами в сырой духоте. Мука, которую им раздают,—их единственная пища. Ни молока, ни капусты, ни картофеля. Отсутствуют даже травы и коренья». Но помощь-то ведь, вероятно, организована? Правительство, дворянство, позаботились ведь о госпиталях?..

Послушайте! «В этом уезде, где насчитывается 180.000 жителей, на несколько сот деревень было только два врача. Чтобы попасть к ним, больному крестьянину нужно было сделать 100—150 верст. Это сплошное страдание—вот и все, и смерть часто является их избавительницей».

В О... г. Легра встретил третьего врача, или вернее студента-медика. Он был выслан из Петербурга после политической манифестации и пошел добровольно на борьбу с голодом: он хотел быть полезным. И это была единственная помощь, которую получил уезд в лице этого «преступника», ныне, вероятно, большевика.

Это о тифе. Теперь относительно голода. Правительство снабдило семенами 18 губерний, как и теперь; оно распределяло зерно, муку, как и теперь; устраивало денежные сборы и в России, как теперь, и в Европе, но увы, далеко не как теперь!..

«Как происходит распределение? Вероятно, священники заботятся об этом?»,—спрашивает Легра. «Мы хотели их привлечь,—ответили ему,—но нужно было от этого отказаться, потому что все отдавалось богатым.

Попы ведь живут милостыней, а кто се дает?—богатые, а потому...

Местное дворянство находит, что уделяется слишком много внимания крестьянам. По их мнению, такое благожелательное отношение к ним ри сковано. Оно может вызвать слишком большие требования. Крестьяне привыкли к такому тяжелому положению. И они вовсе не так страдают, как думают об этом горожане. Если вы удовлетворите все их нужды, они оставят работу сделаются требовательными, потом смелыми и, наконец, нахальными».

Таков благородный дух правящих классов по описанию г. Легра. Скрывают ли они, по крайней мере, свое равнодушие эгоистов? Нисколько. Они доходят до открытой ненависти к своим жертвам.

В Лукьянове, уездном городе, высказались за то, что «не следует помогать крестьянам, устраивать питательные пункты для голодающих и лазареты для больных. Они употребили все усилия, чтобы помешать организации помощи». Комитетам помощи они противопоставили «Комиссию противодействия помощи». Общественное мнение всколыхнулось, благодаря горячему призыву некоторых лиц, между ними знаменитого писателя Короленко. Была послана следственная комиссия. Она установила, что некоторые дворяне, помещики, начальники уездов «принципиально отказывали в разрешении лицам, желавшим организовать питательные пункты для стариков и детей».

«Вы не сможете прокормить всех,—отвечали они,— лучше не кормить никого». Почти везде комиссия натыкалась на недобросовестность должностных лиц и зачастую даже на их нечестность. Несколько чиновников принуждены были подать в отставку»...

Вот в каких выражениях г. Легра, беспристрастность которого вне всякого сомнения, обрисовывает роль так называемых просвещенных кругов в борьбе с голодом. Нужно читать и перечитывать эту вещь, из которой я привожу только отрывки.

А если бы кто-нибудь из нас осмелился написать подобную вещь? Никто бы не поверил.

Но, однако...

Как понятно такое жестокое отношение наших милых буржуа к большевикам, понятно поведение нашей честной, благородной прессы, осуждающей со всей свойственной ей энергией усилия тех, кто идет на помощь голодающему Поволжью.

Конечно, хорошо давать уроки системе «азиатского варварства»—ведь ему можно противопоставить такие образцы «культурного режима», о котором мы только что говорили.

Г. Легра, впрочем, не один дает такую информацию. Я его назвал в первую очередь, как он того заслуживает, но можно 'привести еще много других. Обратитесь к коллекциям «Иллюстраций» в 1911 году. Там вы найдете снимки голода 1911 года: они ни в чем не уступают ужасам нынешней голодовки. Посмотрите журнал «Чтение для всех», издание не более революционное, чем предыдущее. Здесь тоже появились 15 мая 1913 года кошмарные фотографии с нижеследующими комментариями: «Уже в течение нескольких недель из России идут беспокойные вести. Страшный голод обрушился на целую область юго-восточной части империи, на обширные степи, тянущиеся от Дона до Урала.

По официальным данным, из-за неурожая 32.000.000 крестьян обречены сейчас на муки голода. Над деревнями повисло молчание смерти—никого на улице. Крестьяне, получающие около 125 грамм хлеба на человека в день, замуровались в своих хатах. Животные, лишенные корма, усеивают своими скелетами дворы. Несчастные голодающие питаются падалью.

Одно бедствие влечет другое. Самые тяжелые болезни сопутствуют голоду: он истощает организм и предрасполагает к заразе.

В одной деревне Самарской губернии цынга насчитывает 208 жертв, в другой (Старая Белогорка)—поражена четверть детского населения, в третьей брюшной тиф: в Белебеевском уезде Уфимской губ. 163 деревни вымерли, и больные в тифозном бреду в агонии молят о хлебе.

Нет надобности так углубляться в далекое прошлое. Вот пример из совсем недавнего прошлого, который должен был устыдить наших французов.

В 1911 году Алжир был поражен страшным голодом. Во Франции об этом говорили очень осторожно. Но все-таки кой-какие разоблачения были оглашены сначала в палате, а потом в печати. Во время моего пребывания в России один профессор университета в Алжире, г. Готье, насколько мне известно, не коммунист, личность, пользующаяся большим авторитетом в кругах северной Африки, написал по этому поводу статью 1) «Хуже, чем в 1868 году, хуже, чем во времена империи,—рассказывает он.—Он видел дороги, усеянные трупами, встречал толпы «живых мумий с головами мертвецов и с глазами... которые можно повернуть пальцем».

В округе Д. на население в 87.000 жителей только 5.000 таких мумий получили помощь. Весьма вероятно, что остальные из них умерли или влачат существование между жизнью и смертью. Общее количество этих мумий доходит до 10—12.000. Это восьмая часть населения.

В конце концов соотношение довольно ничтожное, можно найти его даже успокаивающим. Но мысль о том, что в одном округе есть 10—12.000 людей, умерших или находящихся под угрозой смерти, это просто ужасно. Ужасно? Да, без сомнения. Тем более, что

_____

1)«Revue de Paris», 1/VII 1921 г.

 

это еще не кончено. Урожай 1921 года удался хороший, но поля несчастных жертв голода остались невозделанными—их скот погиб. Если им не помочь, перед ними одна перспектива-—вымереть. Это происходит в провинции Франции. Да, действительно, мы имеем полное право судить со всей строгостью русских!

 

У Горького.

Голод и будущее России.

Я не думал, высаживаясь в Ревеле, что мне придется увидеть Горького. Нам нужно было познакомиться в России со многим! Сможем ли мы в этом грандиозном вихре советской революции уделить внимание одному писателю, хотя бы и гениальному?

Во время беседы со мной Свидерский сказал: «Повидайтесь же с Горьким».

Семашко в свою очередь закончил разговор: «Горький вам много расскажет». Со всех сторон наши друзья твердили нам: «Идите к Горькому! Идите к Горькому!» Горький, Горький! Эта настойчивость могла нас удивить. Русские коммунисты, которые живут только революцией, не выказывают особенной нежности к тем, кто не сражается в их рядах. А Горький, если он сердцем и с ними, доказательством чего служит его глубокое преклонение перед Лениным, тем не менее живет в полной независимости от партии, и порой он очень шумно проявляет эту независимость.

Горький выше красного закона и даже у самых крайних коммунистов для него находится снисхождение.

Со смерти Толстого к нему перешло то огромное моральное влияние, которым пользовался во время царизма великий яснополянский отшельник. Возможно даже, что его авторитет вытекает из более глубоких источников: он до мозга костей с народом.

Босяк сам, поэт босяков, он живет, окруженный литературным ореолом, бродяжничая по степям или работая в качестве грузчика на пристанях. По выражению Сержа, пожелавшего проводить меня к нему в качестве переводчика, Горький,—это—«свидетель пашей эпохи», по-библейски—«судья!».

В одну из петербургских белых ночей мы отправились к нему. На правом берегу Невы в скверах Кронверского проспекта, окруженного с одной стороны голубыми минаретами мечети, с другой*—высокими стенами Петропавловской крепости и золоченым шпилем собора, Горький занимает помещение в большом доме стиля модерн с курьезными трехугольными окнами. Маленький письменный стол и, конечно, огромная кафельная печь. На стенах тарелки, ярко расписанные в русском стиле, китайские ткани с крупными рисунками, Будда из слоновой кости, перед которым портрет Толстого в рамке когтей двух китайских драконов из серебра.

У окна, за столом, нагруженным бумагами, Горький, такой простой, нам улыбается. Он встречает нас у .дверей с чарующей вежливостью, присущей его расе. Высокий, тонкий, в фланелевой рубахе, бритый — он мне кажется совсем другим, чем на фотографиях. Серые глаза, которые оживляют своим блеском все его костлявое лицо, выражают радушие его приема. Он знает, что нас привело.

 

Невский проспект в Петрограде.

Дворец Юсупова, где был убит Распутин, на Фонтанке, в Петрограде.

 

Без лишних слов, тихим голосом, короткими маленькими жестами, он начинает нам рассказывать: «Положение катастрофическое. 30—35 миллионов людей охвачены голодом. Это будет хуже, чем в 1891 году. На Кубани, где я тогда работал на мельнице, голода не было. На этот раз поражена сама Украина. Пространство, захваченное голодом, больше чем когда-либо, и холера, которая у нас не переводится ежегодно, примет огромные размеры».

« — 35 миллионов людей?—спросил я.—Не смотрите ли вы пессимистически? В Москве насчитывают от 20 до 25 миллионов голодающих».

Жестом он дает мне понять, что можно руководствоваться только приблизительными данными. Я спрашиваю, из кого состоит комитет. Я называю знакомые имена. Горький подтверждает и откровенно заявляет:

« — Я взял на себя всю инициативу помимо правительства. Вы видели мое воззвание и воззвание патриарха Тихона. Он опасался восстания, но я убедил его, чтобы он его выпустил. Я действую лично от себя не потому, что я хочу расшевелить стоящих у власти. Я знаю, что они делают и будут делать все возможное, но я знаю Европу и хочу добиться успеха.

Нам нужна помощь средствами, медикаментами. Нансен обещал мне помощь Скандинавии. Я знаю, что на его обещание можно рассчитывать. Гувер сообщает из Америки, что его комитет берет на себя миллион детей.

Нужны чрезвычайные усилия».

Я прерываю его:

«— Чтобы провести эту кампанию, вы бы поехали в Европу?»

«—Не знаю,— отвечает Горький,— я не люблю уезжать, когда вокруг плохо. Комитет пошлет делегатов. Во всяком случае, если я поеду, то не по чьему-либо поручению, а лично от себя».

Разговор на минуту прерывается. Я объясняю моему переводчику, что я хотел бы воспользоваться пребыванием у Горького, чтобы узнать его мнение о будущем России, о возможности восстановить страну. «Алексей Максимович отвечает,—говорит мой переводчик,—что он затрудняется подойти к этому вопросу. Он это, однако, сделает, но предупреждает, на случай опубликования сказанного им, что это его личное мнение».

Я соглашаюсь.

«— Вот мой взгляд: будущее России—-это Советская Россия, другого режима я себе не представляю. Он соответствует демократическому духу русских, он отдает землю сотням миллионов наших крестьян. Малейшая попытка свергнуть его подымет их всех, как это уже было 3 года тому назад. Едва лишь возникнет малейшая опасность извне—и сыновья их пойдут с Красной армией, как они уже сделали в прошлом.

Но что будет представлять собой этот советский режим? Пока это форма, рамка, содержание которой может меняться. До сих пор руководителями являются рабочие, но их только незначительное меньшинство в нашей стране: насчитывают с трудом несколько миллионов. Крестьян же—легионы. Из борьбы, которая началась между ними со дня революции, все шансы победить на стороне крестьян 1). Я давно предвижу,

____

1) По переписи 20 августа 1921 года все население Р. С. Ф. С. Р включая Кавказ, Туркестан и Украину) насчитывает 130.707.600 жителей. Из них городского населения—21.252.600 человек, что составляет 16%, и сельского населения—109.455.000—83%. Число рабочих доходит до 4.755.000—3.9%. Из них -2:250.000 приходится на промышленность, 1.215.000—железнодорожники, 315.000—водный транспорт, 517.400 —мелкая индустрия, остальное—земледелие.

 

что из этого может выйти. Может случиться чудо, но ведь чудеса невероятны. Городской пролетариат в продолжение 4-х лет все редеет. Коммунисты были всегда на передовых позициях в авангарде. Многие из них пали. Другие от тяжелой городской жизни пошли в деревню.

Могучая крестьянская волна захлестнет все.

Движение крестьян выльется в разные формы, от протеста до настоящего восстания. Посмотрите, что происходит с голодающими. Крестьяне тысячами бегут с Волги на восток. На лошадях, на телегах—они надвигаются на город, как саранча. За собой они не оставляют ничего.

Челябинск разорен, окруженный Оренбург подвергнется той же участи 1). В Москве я встретил толпу польских крестьян, добравшихся сюда на телегах. Их охватила какая-то болезнь, вроде сонной—следствие голода.

Крестьянин станет хозяином России, потому что он—масса. И это будет ужасно для нашего будущего.

Чтобы захватить власть, он многих истребит. Вы знаете, что он не любит рабочих, являющихся для него символом власти, насилия. В Тамбове банды Антонова распинали коммунистов, их руки и ноги пригвождали к деревьям. В Сибири подвешивали их

_____

1) Трагические известия, о которых говорил в этот день Горький, к счастью, оказались неточными.

 

к телеграфным столбам, распарывали им животы и щекотали внутренности, чтобы видеть их умирающими в сардоническом смехе.

Мы еще будем видеть такие сцены до тех пор, пока народ не станет культурнее.

Но что более серьезно—с водворением демократического крестьянства настанет господство средняка; когда он добьется власти с лозунгом: да здравствуют Советы—долой коммунистов. Что он сделает с промышленностью? Какая судьба постигнет культуру, науку, искусство?

Промышленность не интересует крестьянина. Ему нужен рынок, чтобы получать там мануфактурные товары. Но ему нет дела, откуда эти товары берутся. Он не может обойтись без обмена, но о производстве он не думает.

Что касается духовных запросов, увы! он далек от сознания их необходимости».

Мне переводят эти слова, а Горький, не переставая курить, углублен в свои мысли. В его серых, почти бесцветных глазах я читаю тревогу за будущее, и я вспоминаю о некоторых соображениях Уэльса, который рассматривает Россию сквозь призму Горького. Я хочу знать, как он относится к политике Ленина.

« — Ленин—я его уважаю и преклоняюсь перед ним,— отвечает он.

Если бы он жил за границей, его можно было бы упрекнуть в том, что он слишком англичанин, немец или француз. У нас же о нем можно сказать, что он слишком русский. Это человек, оперирующий большими массами, делающий широкие обобщения. Он ошибся, когда верил в мировую революцию. Сейчас он верит техникам, людям дела. Но имеем ли мы таких дельцов?

В наших учреждениях еще много злонамеренной интеллигентщины, сознательного саботажа, и я с опаской вспоминаю, что творцы Термидора заседали в Конвенте.

Я опасаюсь, чтобы он сам не увлекся уклоном коммунистического движения к крестьянству. Только бы оно не потонуло в огромном крестьянском болоте!

Видите ли,—добавляет он убедительным тоном,— нужно относиться к Ленину с тем высоким восхищением, которое он внушает, чтобы вполне довериться ему».

Прозвонило 9 часов. Позади высокого силуэта Горького солнце все еще блестит на золотом шпиле Петра и Павла, и меня поражает контраст, развертывающийся перед моими глазами: Россия будущего перед Россией прошлого.

Как бы обеспокоенный, что он сказал слишком много мрачного, Горькой встал и, положив руку на мое плечо, сказал, глядя мне прямо в глаза:

«Будем верить... что бы ни произошло, мы покажем миру большой пример»,—и как бы в оправдание своих предсказаний он добавил:—«крестьяне более привязчивы, чем это думают, но это ненадежный элемент».

* *

Горький мне вручил два манифеста. Один «К французским рабочим», другой «К французам». Первый появился в «L’Humanite» 6 августа, другой—в парижских газетах 14-го.

Вот они:

К французским рабочим.

Непреклонной волей истории русские рабочие в данный момент творят социальный эксперимент, урок которого будет весьма плодотворен для рабочего класса всего мира. Голод -следствие до сих пор небывалой засухи—угрожает прервать этот великий опыт. Голод грозит уничтожить лучшие силы страны, в лице рабочего класса и людей науки. Голод там косит тысячи и сотни тысяч детей.

Вы, представители нации, которая первая взялась за великое дело социальной справедливости, вы, потомки творцов 1848 года, вы поймете всю необходимость притти в эти страшные дни на помощь русскому народу. Помогите ему!

К французам.

Меня спросили:

— Собираетесь ли вы обратиться также и к Франции с воззванием в пользу русских голодающих?

— Конечно!

— К той самой Франции, которая?..

— Я обращаюсь не к той Франции, которая сама делает зло, а к той Франции, которая умеет прощать сделанное ей зло.

Французские граждане! Небывалый голод царит в России. Ваша помощь необходима русскому народу.

Я уверен, что этих простых слов достаточно, чтобы глубоко тронуть сердце каждого честного французского гражданина.

Я верю также, что, несмотря на беспощадную борьбу классов, люди сохранили достаточно священного огня, чтобы не дать окончательно погибнуть великой идее, рожденной французским гением,—идее братства народов.

Я не стану распространяться об ужасах голода, о страданиях русского народа. Когда взывают о помощи, издают только вопль.

И я кричу о помощи!

Максим Горький,

Петроград, 26 июля 1921 г.

 

Европа обрекает голодающих на смерть.

Когда я вернулся во Францию, общественное мнение Европы было уже осведомлено о катастрофе, которая обрушилась на Россию.

Уже месяц, как Европа жила под впечатлением воззваний Горького и патриарха. Она не осталась глухой и к выступлению Чичерина. Последний, каждый раз, официально, через радио благодарил тех, которые отзывались на призыв о помощи. Эти радио заканчивались так:

«Получаемые ежедневно из различных иностранных источников известия, выражающие желание притти на помощь голодающему населению России, соответствуют чаяниям и нуждам русского народа и правительства получить помощь извне.

«Русское правительство, обращаясь по этому поводу ко всем правительствам, позволяет высказать надежду, что последние не будут препятствовать своим общественным организациям и частным лицам в их стремлении помочь голодающим.

«Русское правительство примет всякую поддержку, из какого бы она ни исходила источника, сумея отвлечься от всяких существующих политических взаимоотношений. Выражая от имени всего русского народа горячую признательность организациям и частным лицам, так охотно идущим на помощь страдаюющим от голода русским гражданам, русское правительство полагает, что оно в праве ожидать, чтобы иностранные державы не ставили преград тем из своих подданных, которые оказывают эту помощь».

В последующие недели стали получаться более точные сведения о размерах бедствия. Свидерский заявил мне, что русское правительство ничего не скроет, что оно решило сообщать Европе все имеющиеся у него сведения.

Верное своему обязательству, правительство информировало в августе, что 21 губерния по средней Волге, часть верхней и нижней Волги, Урал, Центральная Россия, южная Украина, Крым и Северный Кавказ не в состоянии прокормиться; около полудюжины губерний: Вятская, Тамбовская, Курская, Воронежская, Кубанская хоть и могли прокормить население, ио им нехватало семян, и только губернии Челябинская, Ставропольская, Царицынская и Донбасс имели излишек, не привышавший 30 миллионов пудов.

Разоренная область, по этим официальным данным, охватывала население в 33 миллиона человек. Пространство, нуждавшееся в обсеменении, насчитывало 22 миллиона десятин. Из гадательных расчетов, которые делали в июле, самые пессимистические оказались самыми верными.

Число голодающих равнялось населению почти всей Франции.

По мере получения более точных сведений общественное мнение Европы всколыхнулось и заволновалось.

Международная комиссия Красного Креста, собравшаяся в Женеве в августе, выразила настроение буржуазии—консервативной, но вместе с тем способной на жалость. Она пригласила делегатов всех стран сделать все, от них зависящее, чтобы поощрить различные благотворительные общества, организовать у ебя на родине сбор денег и вещей, необходимых голодающим.

Это значило действовать, не считаясь с правительством Антанты и особенно с правительством французского национального блока.

Международная комиссия помощи, назначенная союзниками, собралась к концу августа. Франция была представлена г.г. Нулансом, Поль Жиро и генералом По. Г. Нуланс был председателем комиссии.

Выбор этих лиц имел свой смысл.

Генерал По, стоявший во главе французской военной миссии до 1916 года, должен был уступить свое место Жанену.

Для Петрограда не было секретом, что По удалили из-за старости. Г Жиро, бывший президент французской торговой палаты в Петрограде, известен в России, по словам Паскаля, «как один из самых хищных эксплоататоров русских рабочих,—человек, который хвастал предо мной, что он систематически нарушал положения об охране труда, подкупая царскую полицию». Привлечение этих двух лиц к делу помощи голодающим было доказательством того, что немного будет сделано в этой области, а назначение Нуланса, облечение его председательскими полномочиями, означало безразличное отношение к бедствию и желание бросить вызов Москве.

Г. Нуланс, посланник в Петрограде или, вернее, в Гельсингфорсе и Вологде, куда он сбежал, был свидетелем начала революции,—он в ней ничего не понял. С ограниченной тупостью мелкого политикана он вообразил, как многие другие во Франции, что «большевики—это кучка ловких агитаторов, подкупленных немецким штабом, что их восстание—это нападение разбойников на русский народ и потому оно мимолетно». Бурное движение, рожденное историей и войной, глубокое, как море, и, как оно, непокорное, было сведено к простому заговору нескольких террористов и к разгулу солдат.

На г. Нуланса падает значительная доля ответственности за преступную политику «колючей проволоки». Русским она хорошо знакома. Помимо того они сохраняли к нему особую «признательность» за многие злодеяния, в которых он был единственным подстрекателем.

В 1918 году он подготовил и поднял контр-революцию в Ярославле,—место соединения Архангельской линии с русской ж.-д. сетью, которую необходимо было иметь в своих руках для нападения на Россию с севера.

Расположившиеся по Волге чехо-словаки искали соглашения с советами для возвращения на родину, но введенные в заблуждение интригами г. Нуланса, английского консула Локкарта и их помощниками, лейтенантом Вертамоиом и г. Равлей, начали братоубийственную войну против республики.

Французские и английские агенты, по приказанию своего начальства, соперничали друг с другом в устройстве покушений, имевших целью дезорганизацию страны.

Ренэ Маршан, который, как и Паскаль, не числился до революции в наших рядах,—племянник Кальметта, корреспондент «Фигаро», ярый антибольшевик, возмущенный этими преступлениями, стал коммунистом.

В своем «Письме к Раймонду Пуанкарэ» от 4 сентября 1918 года, он рассказывает, как он узнал об этих покушениях на конфиденциальном собрании у генерального консула Соединенных Штатов.

Английские агенты подготовляли взрыв моста через Волхов, недалеко от Званки. Этот взрыв обрек бы Петроград на полный голод.

Город был бы отрезан от всякого сообщения с востоком, откуда подвозился хлеб и то уже в недостаточном количестве.

Французский агент сообщил, что он пытался взорвать череповецкий мост, что имело бы для снабжения Петрограда такие же роковые последствия... Дальше шли разговоры о взрыве рельс на различных железнодорожных линиях.

Некоторые из вдохновленных Нулансом злоумышленников, пойманные на месте преступления и приговоренные к смерти, спаслись только благодаря вмешательству Садуля. Они сами признались в этом по возвращении во Францию. Этих бесславных подвигов никто не может отрицать.

После всего этого избрать г. Нуланса полноправным руководителем в переговорах с Россией—значило заранее обречь их на неудачу.

Представители официальной дипломатии, неспособные проникнуть в сущность вещей, прекрасно усваивают приемы дипломатического лицемерия. Если бы они грубо отказали во всякой помощи несчастным «мужикам»,— все были бы против них.

Сыграв роль неспособного посредника, они все же сделали красивый жест.

Французский народ и Европа не знали о деятельности г. Нуланса в Вологде. Точно так же им не было известно, что происходило в России за последние 4 года; они и сейчас не знают, что г. Нуланс, возвратившись, стал во главе одного польско-французского банка, где он много получает; что он сделался представителем комиссии по охране французских интересов в России, душой союза финансистов и промышленников, заинтересованных в Донбассе,— всего этого французский народ и Европа не знают. На этот раз, как и всегда, народ был введен в заблуждение, обманут, осмеян, осрамлен своими руководителями.

Большевики не поддались на этот обман. Они себя достойно проявили. Их линия поведения никого не удивила. Они отнеслись к этому так, как отнеслась бы Германия, если бы г. Баррес сделался послом в Берлине,—как папа, если бы ему послали г. Комба. В ноте, полной негодования, Чичерин выразил протест по поводу назначения г. Нуланса и отклонил предложения, переданные последним по телеграфу 2 сентября от имени комиссии.

Эти предложения уничтожали всякую возможность соглашения. Комиссия предложила послать в Россию 30 своих представителей с целью обследовать размеры голода и холеры, условия обсеменения, потери в скоте, наличность кормов, состояние транспорта, что сделано и что нужно сделать для организации помощи, а также что имеется в наличности.

К умирающему и зовущему на помощь народу предложили послать группу туристов или шпионов под предлогом оказания помощи голодающим.

Устыдилась ли комиссия своих решений или просто испугалась, обнаружив свою реакционность? 15 сентября она решила расшириться и созвать на 6 октября в Брюсселе конференцию, в которой должны были вместе с Антантой принять участие и представители других наций. Наша «милая» пресса поспешила объявить, что комиссия ликвидировалась в виду невозможности что-нибудь сделать.

Некоторые иностранные газеты, желая исправить создавшееся положение, поспешили разъяснить, что английскими и итальянскими делегатами внесено было предложение о продолжении переговоров с Россией.

Прошло еще три недели. Тем временем французские газетки ловко истолковали роспуск русского комитета помощи голодающим,—шаг, который Советская власть вынуждена была сделать, когда ей стали известны интриги ее членов.

Пресса использовала этот момент, чтобы распространить целый ряд ложных сведений вроде нападения в Ямбурге на первый поезд, посланный голодающим комитетом Гувера. Последний поторопился опровергнуть эти лживые известия, но опровержение не было напечатано. Гнусная кампания против большевиков продолжалась. Их обвиняли во всех бедствиях. Никто не упоминал о наследии царизма, который ничего не сделал для просвещения крестьян, ни о войне и связанных с нею потерях, ни о блокаде, которая довела Россию до нищеты, ни о гражданской войне, которая в лице чехо-словацкого и колчаковского восстания разрушила весь транспорт на востоке, никто не упомянул, наконец, о неслыханной страшной засухе.

Когда хотят потопить собаку, говорят, что она взбесилась. Оплачиваемая мировыми капиталистами пресса ежедневно повторяла читателям обоих полушарий, что это Ленин и Троцкий своими безумными опытами довели до голода своих несчастных соотечественников. А эти последние продолжали гибнуть сотнями тысяч в самой тяжелой обстановке.

Американская комиссия Помгола телеграфировала г. Гуверу из Самары:

«Положение Поволжья в настоящий момент не так мрачно, как Армении, но оно несомненно ухудшится еще до наступления зимы. Оно ухудшится и притом в значительно больших размерах, если не будет оказана немедленная помощь. В Самаре скопилось 15.500 беженцев, не имеющих крова, в ожидании поездов, чтобы куда-нибудь двинуться. Все дороги, ведущие в город, запружены длиннейшим рядом телег, на которых теснятся целые семьи беженцев. Установлено, что из деревень, где мы были, эмигрировало 40% населения. Одна Самарская губерния дала пять миллионов беженцев. 50.000 детей, находящихся в учреждениях Самары, состоят на государственном иждивении. В таком же положении 588.000 взрослых, но через месяц их будет больше миллиона.

На всем протяжении Самарской и Симбирской губ. крестьяне едят хлеб, состоящий из подсолнухов, желудей, берестовой коры и соломы. Эта смесь, лишенпая какого бы то ни было питательного значеиия, продавалась по 1.600 руб. за фунт. Крестьяне начинают вспашку и решили употребить остаток зерна—около 22.000 тонн—на обсеменение, оставшись без хлеба еще до наступления зимы. Одна Самара нуждается в 400.000 тоннах зерна до будущего урожая.

Правительство прилагает неимоверные усилия, чтобы получить хлеб из Сибири и Туркестана. Но нужно рассчитывать, что то, что получится из Сибири, получится слишком поздно, а беженцы из Туркестана уверяли нас, что и у них урожай недостаточен.

Грядущая опасность для создавшегося положения колоссальна. Россия быстро превращается в Армению. Голодное и отчаявшееся население скитается с места на место; часто невозможно угнаться за ними, чтобы помочь. Только широкая организация помощи извне может оказать действительную поддержку, обеспечив все население хлебом до будущего урожая».

Рансом, один из немногих внушающих доверие журналистов, в свою очередь отправил в «Manchester Guardian» следующую телеграмму:

«На Самарском вокзале дети тесной толпой окружили поезд; воздух огласился долгим и таким же ритмичным, как крик совы в лесу, воплем; каждый из них твердил: «Кусочек хлеба! Кусочек хлеба! Дядя! дяденька! дайте, Христа ради, хлеба!» На черных детских ногах выделялись большие темнокрасные и синие пятна. Эти дети напоминали раненых животных, их лица походили на живые маски, словом, па что угодно, только не на детские лица. Пассажиры передавали им через окна вагонов кусочки пищи. Каждая крошка попадала к ним прямо в рот. И, не переставая, эти маленькие бедные ручки протягивались, продолжая просить.

Здесь же были матери. Они тихо плакали, не имея больше сил просить. Одна из них мне рассказала, как она шла пешком из Оренбурга в Минск—с одного конца Европейской России в другой. Они пустились в путь на телегах, взявши с собой домашний скот. В дороге восемь членов семьи умерло, та же участь постигла всех домашних животных. На руках у нее был маленький скелет, который едва двигался, а два других скелетика висели у ее юбки. Малыш с окровавленными ногами отыскивал в пыли шелуху от семечек и, когда он случайно находил одну-другую, наполовину только изгрызанную, он жадно ее сосал».

Рансом заканчивает эти ужасные описания таким заключением:

«Перед лицом этих ужасов можно легко понять мой гнев против тех, кто имел возможность оказать помощь, но не делал этого или предлагал ее в такой форме, которая могла вызвать только новые осложнения внутри России.

Я хотел бы, чтобы г. Нуланс очутился на самарском вокзале вместе с этими голодающими детьми в течение трех-четырех недель и пожил бы в таких же условиях, как они. Что бы он тогда предпочел? Чго бы союзники немедленно оказали помощь, или что бы они послали комиссию для точного изучения научными методами размеров голода?

Нансен, чья слава, как ученого, бледнеет перед неувядаемой славой, которую он стяжал своей работой на помощь голодающим России, сумел своим высоким авторитетом бросить в лицо мировой буржуазии всю степень ее ответственности.

30 сентября им было созвано в Женеве совещание наций, которое должно было добиться у своих правительств немедленного отпуска необходимых кредитов на оказание помощи. Но собрание пришло к заключению, что это дело конференции государств и их не касается. Нансен изложил текст соглашения с советским правительством и указал, что эти условия давали всевозможные гарантии: полную свободу въезда и выезда из России для иностранцев, принимающих участие в организации помощи, поддержку в выборе помощников, бесплатное помещение, безвозмездное пользование почтой, телеграфом, телефоном.

«— Чего вы хотите больше?—сказал он.—При таких условиях все должны бы нам помогать. Но нет!

Наша кампания помощи встречает противодействие со стороны всемирно организованной прессы, которая распространяет повсюду ложь и этим наносит непоправимый вред нашему делу.

Ясно, что где-то, не знаю, где именно, имеется центр, откуда с определенной целью распространяются эти лживые сведения. Эта кампания проводит мысль, что наше дело милосердия направлено на поддержку Советов. Если Советской России показывают, что в Европе имеются сердца, способные возвыситься над политическими соображениями, это не значит, что дело идет о ее поддержке, как государства, и я думаю, что если бы даже этим самым и была оказана поддержка, то это недостаточная причина, чтобы обречь на смерть 20 миллионов жертв.

В Канаде в этом году был такой великолепный урожай, что эта страна могла бы дать количество хлеба втрое больше, чем нужно для спасения России. В Соедиценных Штатах хлеб гнил в амбарах, в Аргентине было столько маиса, что им топили локомотивы. В портах Америки и Европы стоят без употребления пустые пароходы, а на востоке от 20 до 30 миллионов мужчин и женщин умирают от голода.

Судите сами о создавшемся положении!..

Ваши правительства, повидимому, не могут дать сотни миллионов швейцарских франков, необходимых сейчас же. А ведь это только половина стоимости одного дредноута. Хорошо. Пусть они тогда заявят об этом открыто. В таком случае нс надо созывать конференций, продолжать дискуссии, составлять доклады в то время, как в России умирают. Женевская конференция дала мне мандат на обращение ко всем народам о помощи для этого великого дела. Нужно добиться результатов! Поспешим! Задача трудная! Зимняя стужа спускается с севера на южные равнины. Уже замерзли главные северные реки. Допустим ли мы, чтобы зима, надвигающаяся на эту область, пораженную голодом, заглушила навеки миллионы человеческих голосов?

Вообразите, какая участь постигнет людей в этих снежных равнинах. Мужчины, женщины и дети, падающие от голода на занесенных снегом дорогах. Вообразите, что голод и холод врываются в ваши дома и уничтожают ваши семьи, и вы не останетесь глухи к призыву, с которым мы к вам обращаемся.

Во имя всего, что есть святого, я прошу вас, женщины и мужчины Европы, подумать о ваших детях. Могли ли бы вы видеть их умирающими в ваших объятиях?

С высоты этой трибуны я снова обращаюсь к правительствам и народам. Я умоляю их притти на помощь голодающим России, пока это не поздно, чтобы потом не раскаиваться».

Этот волнующий призыв, который должен был бы вызвать единодушный отклик, остался почти неуслышанным. Французские газеты, верные своему обету молчания, тщательно его скрыли 1). На правительства это подействовало. Они не могли уклониться от ответа. Их решение было принято 6 октября в Брюсселе на международной конференции, в которой участвовали представители 23 государств.

Конференция, вероятно, не осмелилась взять на свою ответственность дикое предложение представителя Юго-Славии в Женеве, г. Спалайковича, который, взяв слово после Нансена, объявил, что помощь голодающим поддержит Советскую власть, и что из двух бичей— большевизма и голода—первый страшнее. Конференция не могла оправдать инквизиционную комиссию Нуланса, которая представляла собой сплошное недоразумение. Но своим настойчивым требованием признания царских долгов она показала, что вопросы гуманности не имели для нее первостепенного значения. Давно уже знали, а теперь это официально подтвердилось, что не следовало рассчитывать на серьезную поддержку со стороны правительств Запада или их приспешников.

Ничтожные субсидии, ассигнованные парламентами разных стран, не меняли положения.

25 октября французские палаты решили дать подачку в 6 миллионов франков; но прошло 3 месяца, а они еще не были посланы под предлогом, что неиз-

___

1) «La Vie Ouvriere» воспроизводит полностью текст. Он напечатан в Базельской газете «La Cooperation de В&1е» от 20 октября.

 

вестно, кому их адресовать. Лицемерие этого жеста никого не обмануло. Конференция государств, подобно римскому императору во время цирковых игр, подала знак пальцем, чтобы прикончить раненых. Правительства Запада обрекали на смерть голодающих красной России.

 

«J’accuse» 1) Нансена.

Советская республика, к счастью, не ждала помощи от своих врагов. Она знала, что может рассчитывать только на самое себя и на ту помощь, которую ей окажут рабочие организации и частная благотворительность других стран. Кампания, превосходно начатая с самого начала, с июля, безостановочно продолжалась.

Для борьбы с эпидемиями было увеличено число врачебных и прививочных пунктов и установлены строгие карантины. Быстро распространявшаяся вначале холера — 200-300 случаев в день в Ростове—к концу 1921 г. почти прекратилась. Тиф, дизентерия и цынга, к несчастью, продолжались, это—спутники голода, которые исчезнут вместе с ним.

Семена и продукты, собранные в западных губерниях, отправлялись в голодные восточные губернии,—те губернии, которые до голода были житницей России. 1 сентября было отправлено 12 миллионов пудов разных злаков; из них 11 миллионов пошло на озимый посев. Было обсеменено 3.500.000 десятин. 3/4 обрабатываемой раньше земли даст урожай.

Согласно выработанному правительством плану, ежемесячно должно быть доставлено 2.000.000 пудов

____

1) «Я обвиняю».

 

продовольствия. В октябре было доставлено 2.400.000 п. и 1.500.000 п. в первую треть ноября. Этого хватало для прокормления 10% взрослого населения и 17% детей при отпуске 1/3 нормального пайка.

С 15 сентября разрушенные железные дороги республики переправили из разоренных мест 475.000 человек.

27 санитарных поездов, к которым в октябре прибавилось еще 13, были специально приспособлены для перевозки детей.

Я беру эти цифры из отчета Калинина, представленного IX Съезду Советов, состоявшемуся в конце декабря. Калинин определил помощь, оказанную правительством голодающим, в миллиард франков в переводе на золото. Сумма весьма недостаточная, но во всяком случае громадная для нашей разоренной республики.

Кто видел большевиков за работой, тот отнесется к ним с заслуженным уважением.

13-го ноября Нансен опубликовал в Женеве, в «Международном Вестнике Труда»:

«Чтобы быть справедливым, я должен заявить, что работа Советов по оказанию помощи превзошла все,что можно было ожидать от них. Я считаю лишним заявление, что не политические мотивы побуждают меня воздать им должное.

Многочисленные в настоящее время представители организаций по оказанию помощи единодушно признают, что энергия и твердость членов русского правительства в борьбе с голодом превзошли все ожидания и надежды».

На международной конференции помощи голодающим, состоявшейся в Берлине 4 декабря, г. Кортерелл, делегированный союзом английских квакеров, приехавший с Волги, сказал: «Советская власть делает все, что она может, и даже больше, чем может». 25 января 1922 г. один из лейтенантов Нансена, г. Фрик, с негодованием протестовал в Женеве против клеветнических обвинений представителя старого царского Красного Креста, утверждавшего, что поезда, доставляющие продовольствие, уничтожаются.

«— Я не понимаю,—прибавил Нансен,—как люди осмеливаются пользоваться подобными гнусным средствами, рискуя взять на свою совесть ответственность за миллионы смертей».

Впрочем, нет надобности защищать людей, которые, исполняя свой долг, рискуют жизнью. Представитель Наркомздрава Лазарев умер от тифа, как и многие другие, работавшие по организации помощи на Волге.

Если русское правительство выполнило свою обязанность со всей строгостью, то рабочие организации всего мира, политические партии, союзы и кооперативы выполнили свою в такой же степени.

Подписки, вычеты из заработной платы, пособия от муниципалитетов,—все средства были использованы, чтобы достать денег. Комитет пролетарской международной помощи, база которого в Берлине, собрал в начале 1922 года 150.000.000 марок, из которых 20.000.000 дала Франция. Эти средства дали возможность доставить 18 пароходов с продовольствием.

Повсюду были организованы склады одежды, обуви и продовольствия. Франция, в свою очередь, отправила из Меца несколько оборудованных поездов.

Все это, без сомнения, очень важно, и рабочий класс доказал свою солидарность с несчастными, умирающими в степях России. Но этого все же недостаточно в сравнении с той катастрофой, отголоски которой до нас мало-по-малу доходят.

4 декабря конференция собрала в Берлине представителей комитетов помощи. Г-жа Магдалина Маркс констатировала, что, по собранным ею сведениям, ужасы, описанные несколько месяцев тому назад Рансомом,— ничто в сравнении с тем, что творилось позже.

«— Я возвратился из Самары,—говорил Спасский, делегированный русским Красным Крестом.—Рассказать? описать? нет слов для описания того, что я видел. Ужас! Кошмар! Эти слова слишком недостаточны!

В полдень я приехал в деревню Земелькино. Она была наполовину пуста. Обитатели ее покинули. Куда они ушли? Неизвестно—куда глаза глядят. Я заглянул в первую попавшуюся избу и стал расспрашивать хозяйку дома. «Посмотрите на моих детей»,—сказала она. Я посмотрел. Страшно было! Страшно? Нет, должно существовать другое слово, но человеческий язык его еще не придумал.

Огромный живот, опухшие ноги и на совсем сморщенном, синем, уже мертвом лице узенькие опухшие глаза, кругом красные, и из них что-то течет... Казалось, что груди у него не было—был только чудовищный живот. Три с половиной года. Я взял его на руки: вряд ли он весил 10 фунтов.

«— Две старшие померли,—спокойно сказала крестьянка,—а этот, я и не знаю, что с ним делать. Он не умирает. Может, лучше убить его».

— Никогда, ниогда, я не забуду, как эти слова были сказаны:—с какой-то необыкновенной простотой и спокойствием.

В соседней избе одна женщина отрубила топором своему ребенку голову. «Вчера его похоронили»,—так же лаконически рассказывала мне другая женщина. Видя мое недоумение, она прибавила: «Что же нам делать с нашими ребятами? Мы знаем, что они умрут. Недавно была холера,—с ней, по крайней мере, все шло скорее, наши дети не страдали неделями. Теперь, говорят, холеры больше нет!» Она безнадежно развела руками.

Г Кортерелл, делегированный организацией квакеров, рассказал о своем посещении Бузулукского уезда.

«Вот маленькая деревня в 40 дворов—всего 400 жителей. Когда я уезжал, 320 умерло. Сейчас, вероятно, эта деревня совсем опустела. В 55 верстах от нее городок с 9.000 жителей. 150 человек умерло в сентябре, 1.000 в октябре, 1.500 в ноябре, почти столько же в декабре. Сколько их там теперь осталось?

Вокруг Бузулука валяются на земле трупы—жертвы голода и холода. По ним можно ходить. Они раздеты. Оставшиеся в живых надели их платье. Время от времени приезжает тележка, которая их подбирает и сбрасывает, как попало, в огромную яму, вырытую посреди кладбища.

В этом городке имеются ясли. Здесь скучено более 700 детей. Ежедневно умирает более 35 душ. Живые лежат вместе с мертвыми целые дни и ночи в одной постели до того момента, пока нянька не сделает обход. Ощупав рукой маленькое тельце, она убирает трупики и оставляет живых несчастных малюток покорно ждать смерти».

Г-жа Маркс свои наблюдения резюмирует так: «Все свидетели,—а из них никого нельзя заподозрить в симпатии к коммунизму,—сходятся на одном, что Советская власть в борьбе с голодом употребила колоссальные усилия. Ни одно правительство не могло совершить большего. Все об этом заявляют».

Невозможно передать, какое впечатление произвело описание детей, которых они сами видели. Пять миллионов малюток медленно шли на страшную смерть. На улицах опустошенных городов, на дорогах, в лесах—можно было встретить сотни тысяч несчастных ребят, брошенных своими родителями, еле прикрытых, не обутых, в поисках за какой-нибудь крапивой, древесиной или травкой. При виде взрослых они прятались, как маленькие дикие животные.

Приюты до того переполнены, что дети должны, проспав 3—4 часа, уступить свое место другим. Полное отсутствие белья и мыла, чтобы обмыть этих несчастных, искусанных паразитами. Это—убежища, где смертность достигает 100%, где заведующие не имеют ни времени, ни возможности записать поступивших и через несколько дней умерших. Есть целые области, (чуваши и киргизы), где матери толпами топят своих детей, чтобы не видеть их страданий.

Что можно прибавить к этой страшной картине? Разве неизвестно всему миру из газет о случаях поедания людей, и это доказывает, что на востоке России население, доведенное голодом до людоедства, вернулось к диким нравам первобытных людей.

Я не стремлюсь действовать на нервы моих читателей, а хочу расшевелить их мозги.

Данные, которые приводит Нансен, для этого вполне достаточны.

Великий норвежец прибыл на запад в конце января 1922 года. 25-го в Женеве собрался всемирный конгресс

представителей Красного Креста. Отсутствовала одна страна, которая не участвовала и на предыдущих конференциях, это—Франция 1).

На первом заседании Нансен читал отчет о своей деятельности.

«Мы кормим в настоящее время 3.300.000 человек, но голодающих—32-33 миллиона. 19 миллионам грозит голодная смерть. Что сделать, чтобы как можно больше спасти?

Реки замерзли и будут в таком состоянии до апреля. Страшно изнуренное население не может пользоваться занесенными снегом дорогами, лошади погибли. Две железнодорожные линии в состоянии перебросить в месяц 150.000 тонн зерна, что составляет до мая 600.000 тонн 2). Эти 600.000 тонн прокормят 6—7 миллионов человек. Остальные должны погибнуть. Но из этих 600.000 тонн—

____

1) 16 февраля г. Фердинанд Бьюсон обратился в палате с запросом к председателю совета г. Пуанкаре об использовании 6 миллионов, отпущенных парламентом и полученных комитетом Нуланса. От него стало известно, что международный комитет Красного Креста три раза, в августе, октябре и декабре, обращался к французскому Красному Кресту с предложением присоединиться, и каждый раз получал изумительный ответ: «Французский Красный Крест уведомляет, что он является уполномоченным своего правительства и может в вопросе о работе в России исполнять только его официальные распоряжения».

2) Из Сибири можно было бы доставить 8 миллионов пудов алтайского хлеба, если бы сибирский путь не был в сильной степени разрушен при Колчаке французскими, английскими и американскими агентами; 167 мостов, из них три очень больших, по Иртышу, Тоболу и Ишиму, 67 водопроводов и много станций было разрушено (Доклад Калинина на IX съезде.

 

400.000 нужны для ярового посева. Остается либо использовать их для прокормления населения и тем самым продлить голод и на следующую зиму, либо отдать их земле, чтобы прекратить катастрофу. Во всяком случае десять миллионов человек умрут с голода.

— Можно было бы спасти всех,—категорически заявил Нансен,—если бы правительства этого хотели. Все остались бы живы, если бы нас послушали в сентябре, если бы нам дали пять миллионов фунтов, которые я просил. Реки тогда еще не замерзли, был бы возможен транспорт. Теперь слишком поздно. Можно только несколько уменьшить несчастье. Нужно собрать весь хлеб, который можно перевезти, но, чтобы собрать такое количество хлеба, понадобится много денег.

Всякая помощь полезна. Одна тонна хлеба спасает дюжину жизней. 80 килограмм обеспечивают человеку жизнь в продолжение 5 месяцев. Тонна стоит 33 доллара. Человеческая жизнь спасена, когда мы собираем 24 франка.

Но частных пожертвований недостаточно. Необходимо иметь сейчас же 3 миллиона фунтов стерлингов. Только правительства могут это дать. Так как они не поняли и теперь не понимают своей обязанности,— народы должны им навязать свою волю».

В начале февраля Нансен отправился с своей проповедью в различные английские города. Он приехал в Париж, Гаагу, Копенгаген и Стокгольм. Громадная толпа слушала его у нас в Трокадеро. Она видела на экране тяжелые сцены, и крики ужаса раздавались в темном зале. Слышат ли эти крики правительства Европы? А мужчины, женщины и дети продолжаю! умирать..

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

IX ВСЕРОССИЙСКИЙ СЪЕЗД СОВЕТОВ

IX Всероссийский Съезд Советов.

(Декабрь 1921 г.)

В то время как я писал предыдущие главы этой книги, приводил в порядок мои наброски, изучал документы, обрабатывая их с таким радостным воодушевлением, какого я до сих пор не вносил ни в одну работу,— собрался IX Съезд Советов.

По установившейся традиции, с тех пор как внешнее положение республики сделалось устойчивым, съезд открывается обыкновенно в конце года 1).

____

1) I Съезд 13—24 июля 1917 г. (Война и тактика по отношению к Временному Правительству.)

II Съезд 2С—27 октября. (Завоевание власти, мир, социализация емли.)

Ш Съезд 10 января 1918 г.(Разгон Учредительного Собрания.)

IV Съезд 14 марта ратификация Брест-Литовского договора.)

V    Съезд 4—10 июля. (Восстание с.-p., организация армии, конституция).

VI    Съезд 6—9 ноября. (Предложение мира Антанте, создание «комбедов».)

VII    Съезд 5—10 декабря 1919 г. (Победа на всех фронтах.)

VIII    Съезд 22—29 дек. 1920 г. (Демобилизация, подход к новой экономической политике.)

IX    Съезд 24—28 декабря 1921 г.

 

Не без волнения я ожидал отчета его заседаний.

Прошло 6 месяцев с момента моего возвращения из России.

События, свидетелем которых я был с самого начала, там все разворачивались, но особенно точных сведений мы об этом не получали.

Совпадут ли сделанные мной выводы с заключениями съезда? Не будут ли они в каком-нибудь пункте опровергнуты?

Сведения из Москвы были для меня экзаменом, и должны были показать, правильно ли я понял то, что мне дано было видеть, и верно ли я воспроизвел то, что слышал.

Ознакомившись с ними, я убедился, что мне нечего было изменить в моей работе. Мне казалось, что я выполнил ту единственную задачу, которую я считал за честь выполнить—быть добросовестным наблюдателем .

IX съезд подвел итоги новой экономической политики и, изучив их детально и внимательно, единогласно решил продолжать се в том же направлении, какое было взято с марта 1921 г.

Ленин, Калинин, Каменев, Раковский изложили новые основы экономической жизни в той же форме, как я их изложил, руководствуясь их выступлениями. И речи этих вождей могли бы служить логическим заключением тех глав, где я привел их доводы.

Чтобы восстановить земледелие—внушим доверие крестьянству, укрепим продналог, облегчим всемерно возможность его уплаты. Поддержим земледельческие кооперативы, создадим специальный банк для кредита, облегчим переход из одной коммуны в другую, созда-

дим техническое образование, разовьем мелкую торговлю и промышленность!

Чтобы восстановить промышленность, внушим доверие загранице, восстановим, как можно скорее, международные сношения, вызовем специалистов, привлечем капиталы, осуществим план электрификации. Вот те тезисы, которые все время проводились на съезде руководителями республики, все они последовательно излагались на страницах этой книги.

Съезд не ограничился только директивами, которые он намечал в новой политике: некоторые настаивали на немедленном проведении в жизнь реформ.

Наркомфин Крестинский доложил д об усилиях, направленных в последние месяцы на оздоровление финансового положения: восстановление бюджета в золотом рубле, который выразится на первые 10 месяцев 1922 года—бюджетный год считается с 1 октября по 1 октября—в сумме 1.877.117.837 золотых рублей и даст дефицит не больше, чем в 300.000.000 рублей, которые покроются повой эмиссией.

Он доказал, что правильное поступление налогов, сокращение расходов на содержание комиссариатов, налог за коммунальные услуги (прибыль с общественных предприятий) и удовлетворительные операции нового Госбанка позволяют ускорить возврат к финансовому равновесию, без которого восстановление каких бы то ни было международных отношений очень трудно.

Троцкий в своем докладе о демобилизации отчетливо показал путь, пройденный Красной армией с момента нашей беседы о ее сокращении.

«Красная армия,—сказал он,—насчитывала вовремя войны 5.300.000 человек, теперь она имеет 1.300.000 человек. Почему мы не можем продолжать демобилизацию?

Потому что на берегах Черного моря находятся еще новые «спасители» России, которые с помощью капитала английских королей нефти и промышленников итальянского марганца хотят толкнуть крестьянскую массу на юге России на новую борьбу против Советской республики; потому что на Дальнем Востоке Япония вооружается и нападает на Д.-В. Р.; потому что 6 октября Советское правительство получило донесение от своего представителя Карахана, что польское правительство желает сохранить мир с Россией, но 26 того же месяца мы узнаём, что на польской границе произведено на нас дерзкое нападение; потому что переговоры с Румынией были прерваны ввиду того, что последняя готовилась напасть на нас».

После долгого и всестороннего обсуждения всех еще угрожающих опасностей Троцкий закончил следующим категорическим заявлением:

«Бесполезно повторять, что мы не стремимся к захвату какой бы то ни было территории. Нужно обладать тупостью европейских журналистов и министров, чтобы утверждать, будто мы хотим на кого-нибудь напасть. Эти утверждения—ложь и клевета. Мы содержим армию в 1.300.000 человек, которая, принимая во внимание нашу территорию, в восемнадцать раз меньше французской.

Наша сила заключается в единстве нашей воли. Никто из нас не хочет войны. Мы все хотим мира, но нам его не дают. Опасность не устранена, и лучше смотреть ей в лицо и видеть ее большей, чем она в действительности».

Наконец, был совершен решительный акт, превосходивший по своему значению все остальное, это—упразднение Ч. К.

Ленин, понимая, как он сам высказался во время съезда, что <Лзся организация страны должна быть приспособлена к потребностям новой экономической политики», предложил ограничить полномочия Чрезвычайной Комиссии. Была принята следующая резолюция:

«IX Всероссийский Съезд Советов отдает себе отчет в героической работе, выполненной В. Ч. К. в самые критические периоды гражданской войны; он равно признает, что эта Комиссия оказала большие услуги в деле закрепления завоеваний Октябрьской революции».

Принимая во внимание, что устойчивость,-приобретенная Советской властью как внутри страны, так и в международных сношениях, позволяет сократить поле действия Ч. К., предоставив ей только наблюдение за правильным исполнением законов Советской республики,—IX Всероссийский Съезд Советов предлагает Центральному Исполнительному Комитету пересмотреть в кратчайший срок все декреты, имеющие отношение к Ч. К., и приступить к реорганизации этого органа в смысле сокращения его функций и его компетенции».

Ц. И. К. превысил постановление съезда. Он нс неорганизован—он упразднил это учреждение.

10 февраля был обнародован декрет. Телеграмма агентства Роста передала самое существенное в таком виде:

«В. Ц. И. К. приказал В. Ч. К. упразднить свои органы на местах и передать все дела о контр-революции и бандитизме в народный комиссариат внутренних дел.

Тому же комиссариату переданы также дела по борьбе со шпионажем, охране путей сообщения, охране границ Р С. Ф. С. Р

Учреждается Главное Политическое Управление, возглавляемое Н. К. В. Д. или должностным лицом по назначению С. Н. К.

В провинции будут введены политические отделения при Исполнительных Комитетах.

Ч. К. знаменитая Ч. К. которую так эксплоатировал мировой консерватизм, о которой злые языки говорили, что она выше и сильнее правительства, перестала существовать.

Россия имеет такой же политический контроль, как все другие государства.

Если верить телеграммам агентства «Информации», декрет об упразднении Ч. К. дает для личной свободы такие законные гарантии, которых, еще лишены французские граждане.

Ни один человек, арестованный на русской территории, не может содержаться под стражей более двух недель без объявления ему причины ареста и без предъявления обвинения.

Никто не может содержаться под стражей более двух месяцев, за исключением арестов по приговору суда.

Что осталось после этого от «красного террора»? Что осталось от страшного чудовища, каким нам старались представить Советскую Россию?

Процесс «приспособления», как выразился Ленин па съезде в марте 1921 г., еще не завершен. Где начало и где его конец?

Он продолжается и еще будет, может быть, долго продолжаться, развиваться с быстротой и размахом, которые превосходят самые смелые ожидания.

Новая экономическая политика, принятая год тому назад, проделала уже значительный этап. Большевистская Россия накануне официального признания. Будет ли это завтра или после завтра, в Генуе или в другом месте—не в этом дело. Пусть кучка эмигрантов хлопочет, чтобы отдалить этот момент. Пусть она находит в лице того или иного правительства, хотя бы французского, союзника, чтобы затянуть на несколько месяцев час встречи,—это не поможет.

8 января 1922 г. Каннская конференция пригласила Советскую Россию прислать представителей для переговоров с капиталистическими державами. В этом все. С этого дня Чичерин мог считать себя победителем. С этого дня его цель была достигнута.

Он стремился к этому принципиально, без большой надежды на успех с того дня, как он стал у власти. Он неустанно к этому шел с момента своего июльского послания с силой человека, который хочет и может достигнуть успеха. Сегодня он одержал победу. Р. С. Ф. С. Р. видит себя признанной пока de facto, а потом и de jure.

На этом решительном повороте я кончаю. Одна страница истории русской революции закончена. Другая начинается.

Оценка революции Лениным.

В заключение этой книги—маленький «философский обзор».

И, чтобы остаться до конца объективным, я приведу мнение о революции самого вождя ее —Ленина.

25 октября 1921 года, в день годовщины революции, Ленин произнес речь в Москве на съезде Политпросвет ов, в которой он подводил итоги работам за четыре года. Эта речь полностью дошла до Франции. Она, как и все его речи, полна откровенности, без желания что-либо утаить.

В первой части ее Ленин с радостью подытоживает успехи революции.

Самая настоящая задача революции говорит он—это разрушить в стране пережитки средних веков, неустанно уничтожать варварство, оковы культуры и прогресса. И мы имеем право гордиться тем, что достигли всего этого с гораздо большей решительностью, увереностью и глубиной, чем французская революция, и это благодаря тому, что мы располагаем более решительными методами, чем она.

Анархисты и мелко-буржуазные демократы всех толков, а в России меньшевики и социалисты-революционеры, не переставали обсуждать взаимоотношения между демократической революцией и пролетарской. Но четыре года войны доказали справедливость нашей марксистской концепции и нашей оценки предшествующих революций. Мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца.

Мы шли к социальной революции непреклонно и сознательно, хорошо зная, что никакая непреодолимая стена не разделит ее от буржуазно-демократической революции. Полнота нашего успеха зависит от наших усилий: борьба решит впоследствии, которое из наших завоеваний утвердится навсегда за нами.

Остановимся на нескольких примерах.

Каковы были наиболее важные пережитки феодального крепостничества в 1917 году?—Самодержавие, дворянство, крупное землевладение, эксплоатация крестьян, порабощенность женщин, влияние церкви, угнетение национальностей. В то время, как во всех цивилизованных государствах все прошлые революции уничтожили эти средневековые пережитки далеко не коренным образом,— мы в России с корнем очистили наши Авгиевы конюшни. В десять недель от 7 ноября 1917 года до роспуска Учредительного Собрания мы сделали во сто раз больше в этой области, чем буржуазная демократия и мелко-буржуазные кадеты в течение трех месяцев своего владычества.

Болтуны и трусы, эти псевдо-Гамлеты и Нарциссы, влюбленные в самих себя, размахивали картонным мечом, ио уничтожить монархию не осмелились. И только мы вымели весь монархический сор и сделали это с необычайным успехом. Мы полностью уничтожили вековое здание старого социального порядка. В то время, как в Германии, Франции и Англии—странах высокой культуры—сохранились еще пережитки далекого прошлого, в России ничего не осталось от феодального крепостничества.

Можно сомневаться—мы предоставляем заграничным ученым меньшевикам и социалистам-революционерам изучить этот вопрос—в результатах аграрной реформы Октябрьской революции. Мы не будем терять времени на обсуждение задач, разрешаемых самой жизнью. Неоспоримым является факт, что мелко-буржуазная демократия в течение восьми месяцев вела переговоры с земельными собственниками. И только мы изгнали их и всех других российских дворянчиков из России.

Не будем останавливаться на вопросах о религии, порабощении женщин, угнетении национальностей. И по этим поводам мелкобуржуазные демократические глупцы болтали впустую в течение восьми месяцев. То что полностыю не могла проделать ни одна цивилизованная страна—сделали мы.

Мы боремся с религией. Мы дали автономию всем угнетенным национальностям. Женщина уравнена в нравах, мы уничтожили ее юридическую зависимость — отвратительный пережиток средневековья и крепостничества, который поддерживается еще до сих пор во всем мире жадной буржуазией и слабым и тупым мещанством.

Вот уже 150 или 250 лет вожди буржуазно-демократической революции, обещают освободить человечество от всяких привилегий, от давления церкви, от угнетения женщин и инородцев. Суеверное благоговение перед собственностью помешало им выполнить эти обещания. К счастью наша пролетарская революция порвала со всем этим.

Эти задачи демократической революции мы выполнили мимоходом, как задачи второстепенные, вытекающие из нашей основной пролетарской и социалистической задачи.

Создавши Советский строй, мы создали новый тип государства.

Он послужит образцом рабоче-крестьянской демократии. Он означает разрыв с буржуазной демократией и рождение нового демократического типа, равного которому нет во всемирной истории: это тип пролетарской демократии созданный диктатурой пролетариата .

Подонки умирающей буржуазии могут осуждать нас, смеяться над ошибками и неудачами наших работ в создании Советского строя. Правда, мы совершали ошибки, терпели поражения, и не один раз. Но разве можно создавать новый тип государства, не совершая ошибок, не терпя поражений? Мы неустанно будем исправлять их, будем стремиться к наиболее целесообразному приложению к жизни наших принципов. Мы далеки еще от совершенства. Но мы справедливо гордимся тем, что, создавши тип советского государства, открыли новую эпоху в истории, эпоху господства класса, до сих пор повсюду угнетаемого.

Меньшевики и социалисты - революционеры — мелко-буржуазные партии с претензиями на социализм, в действительности же благоговеющие перед буржуазией— жалко иронизировали над нашим лозунгом: переход империалистической войны в войну гражданскую. А между тем это была единственно реальная вещь — жестокая, горькая, тяжелая, но несомненная реальность среди туманностей,—сейчас уже рассеянных,— шовинизма и пацифизма.

Известно, чем был Брест-Литовский мир. Но каждый, день нам все больше открывает значение другого мира, много худшего—мира Версальского. И миллионы людей, которые хотят понять причины прошлых и будущих войн, предвидят уже эту видимую и неоспоримую истину. Нельзя будет избегнуть адского ожесточения новой империалистической войны,—империализм можно разрушить только пролетарской революцией.

Против этого ничего не могут сделать ни ложь, ни клевета; впервые во всемирной истории, после тысячелетнего рабства, угнетаемые отвечают своим притеснителям: «цель вашей войны—добыча, мы же объявляем войну всех рабов против всех угнетателей».

В первый раз в течение веков эта идея, эта неясная, надежда, легла в основу политической программы, ясной и точной, определяющей действия миллионов угнетаемых под предводительством пролетариата. В первый раз эта идея утвердилась благодаря победе пролетариата над интернациональной объединенной буржуазией, привыкшей совершать войны и заключать мир в ущерб рабочему классу.

Но эта первая победа еще не является решительной. Наша Октябрьская революция достигнута ценой безмерных страданий после многих попыток и неудач. Как было народу отсталому, предоставленному самому себе, сопротивляться империалистическим нападениям наиболее могущественных, наиболее цивилизованных стран, не совершая важных ошибок?

Повторяем, мы не боимся признавать и изучать наши ошибки—это помогает нам исправлять их.

Не менее верно и то, что первый раз в истории, вопреки всем, осуществилась угроза превратить войну господ в объединенную войну угнетенных против угнетателей.

Мы начали эту работу. Когда и в какой срок международный пролетариат доведет ее до благополучного конца? Это вопрос другой. Путь открыт. Дорога намечена,—вот что существенно.

Первая пролетарская революция освободила сотню миллионов людей от ужасов империалистических войн и от безобразия того строя, который рождал их. Последующие революции освободят остальное человечество.

После того, как Ленин подытожил результаты Октябрьской революции в области политики, он, пи о чем не умалчивая, во второй части своей речи остановился на экономических вопросах.

Наша последняя задача, говорит он, наиболее важная и наиболее трудная, до сих пор далекая от осуществления,—заложить экономический фундамент нового общества, которое сменит старый феодальный строй и колеблющийся уже капитализм.

В этой работе самой важной, самой трудной, мы совершили наибольшее число ошибок и испытали наибольшее число неудач. И иначе быть не могло. Но мы работаем в этом направлении. Наша новая экономическая политика уже вносит некоторые поправки. Мы научаемся без ошибок строить социалистическое здание в стране, в которой преобладает мелкий крестьянский собственник.

Поощряемые энтузиазмом, возбужденным в массах нашими политическими задачами, и поддерживаемые нашими военными успехами, мы надеялись извлечь из этого положения преимущества, которые обеспечили бы наши экономические достижения. Мы думали, пли, лучше сказать, мы хотели, не особенно вникая в это, ввести в стране мелкой крестьянской собственности коммунистическое производство и распределение.

Жизнь доказала нам наши ошибки.

Чтобы вступить на путь коммунизма, нужно было пройти через этап государственного капитализма. Один энтузиазм недостаточен. Мост, ведущий от государственного капитализма к социализму в стране мелкого крестьянского собственника, может быть построен только благодаря революционному энтузиазму благодаря личной заинтересованности, благодаря многочисленным экономическим методам. (Зама жизнь предписывает нам этот путь.

Мы должны были в течение этих последних лет несколько раз его менять, и каждый раз мы чему-нибудь научались. Сейчас мы изучаем пути нашей новой экономической политики с осторожностью, терпением и с очень большим вниманием.

Пролетарское государство должно сделаться государством сведущим, предусмотрительным и внимательным. Оно должно широко развить коммерческие предприятия—иначе оно не достигнет экономического благосостояния. При наличии европейского капитализма у нас нет иных путей к коммунизму. Крупная торговля кажется очень далекой от коммунистического идеала. Но это один из парадоксов, который в действительности поведет нас к социализму, через сельско-хозяйственную промышленность мелких крестьян собственников и через государственный капитализм. Цель, к которой мы должны притти во что бы то ни стало,—поднятие нашей крупной промышленности. Крупная промышленность связывает экономически миллионы мелких крестьян, заинтересовывает их, сближает одних с другими и ведет их к обобществлению производства.

Необходимые изменения нашей экономической политики уже начались. Она уже привела к некоторым хотя и частичным, но несомненным успехам. Мы заканчиваем в этой новой пауке подготовительный класс. Мы пройдем в следующие классы, сверяя на каждом шагу теорию с практикой не боясь часто возвращаться к тому же уроку и стараясь исправлять самих себя тщательным анализом наших ошибок.

Мы довели нашу работу до конца, несмотря на то, Что-мировое экономическое и политическое положение Делает эту задачу более трудной) чем мы думали. Но Чего бы она нам ии стоила, каковы* бы ни были страдания Переходного периода, несчастия, разрушения, голод— мы не придем в отчаяние и можем гарантировать успех нашего дела.

Я привел подробное содержание некоторых мест из этой речи.

Ее могут оценивать как угодно, но никто не упрекнет Ленина в том, что он прикрашивает действительность.

Он ясно и точно, констатирует результаты четырех-летнего пребывания у власти большевиков,—то, что было великого и тяжелого. И если мы захотим, в свою очередь, дать оценку, то нам останется только прибавить несколько штрихов.

 

Ошибки большевиков.

Я лично не так строго оцениваю большевизм, как это делает Ленин. Мне незачем себя проверять, незачем Признаваться в своих ошибках, и потому я могу быть -беспристрастнее тех, которые должны отчитываться в своих действиях.

Да, экономическое состояние России—жалко, но меньше всего ио вине ее руководителей. Правда, они совершили ошибки, но они же первые сознаются в них. Особенно ясно это видно из следующей фразы в речи Ленина: «Мы захотели ввести при помощи диктатуры пролетариата в стране мелкого крестьянского

собственника коммунистическое производство и распределение». Они думали, что достаточно обладать политической властью, чтобы разрешить все задачи, и что социалистический режим может быть введен одними декретами.

Проникнутые больше абстрактно-политическими идеями, чем истинным пролетарским духом, они в своих действиях напоминали творцов нашей партии, которые, очутившись лет двадцать тому назад в аналогичных условиях, действовали бы точно так же.

Знакомым с эволюцией наших идей я скажу, что это движение носило характер «гедизма», и это никого не удивит, потому что всем известно, что Плеханов, этот второй Гед, был воспитателем социал-демократов, крайнее крыло которых—большевики.

Я не имею намерения хоть отдаленнейшим намеком непочтительно отозваться о Плеханове или Геде, недооценить их славной роли в развитии наших доктрин. Каждому поколению свойствен свой характер мышления, и потому деяния его станут иоиятиы,когда вскроешь их теоретическое обоснование.

Социализм наших предшественников сводился к завоеванию власти,—цель, которую он преследовал. Когда социализм проповедовал в свое время организацию пролетариата, он ставил ближайшей перспективой борьбу за большинство в законодательных учреждениях, а в конечном будущем насильственный переворот для захвата власти. Синдикаты (профсоюзы) и кооперативы были дли пего только одной из форм объединения пролетарских резервов.

Правда, они привлекали в эти организации рабочих, радовались, когда те туда шли,—всякое объединение.

дисциплина были шагом вперед в деле укрепления рабочего класса; но, по их мнению значение этих рабочих организаций было весьма относительно. Они не имели для них самодовлеющей ценности. Они призваны были играть только второстепенную роль как в подготовительном периоде, так и в момент совершения социальной революции.

Я опасаюсь, чтобы мои слова не были слишком узко поняты. Когда хочешь высказать мысль сжато и в нескольких словах, можешь оказаться неточным. Гед никогда не формулировал своих взглядов в такой узкосухой форме, как я ему приписываю, и я, конечно, несправедлив по отношению к нему Я стремлюсь только выделить основную мысль. У старых вождей социализма все внимание было обращено исключительно на политическую сторону (я не говорю политиканскую) движения. Это даже относится к Жоресу, всеобъемлющий гений которого вовлекался в повседневную парламентскую работу. Этого не избег даже Вайян, правда, в меньшей степени, потому что его старый бланкизм связывал всегда традиции баррикады со стремлением к прямому .действию парижского рабочего.

Синдикаты (профсоюзы) стали проявлять себя в эпоху 1890—1900 г.г. под влиянием Пеллутье.

Кооперация, по мере того, как она росла и объединялась, приобретала характерный облик. В самой же партии люди моего поколения, начиная свою общественную работу в период дела Дрейфуса, подпали под влияние новых идей Жоржа Сореля.

Синдикализм, кооперация как движения вылились в определенную форму Стало ясно, что борьба, которую вели синдикалисты, выросла из рамок узкой корпорации. Отныне она готовила пролетариат к главной задаче: на другой день после революции он должен взять производство в свои руки.

Ясно понимали и то, что кооперация не ограничится только ролью дойной коровы партии. Она должна стать школой организации трудящихся в ожидании момента, когда в будущем обществе она сделается органом распределения.

Партия не теряла своего значения оттого, что выборная и парламентская борьба переставала быть главной ее задачей. Она остается революционно-действенным объединением, который передаст власть в руки пролетариату. Житейский опыт и ход событий создали вокруг нее новые аппараты с разнообразными функциями. Появилась целая сеть учреждений исключительно для рабочего класса; здесь воспитание пролетариата проходило гораздо целесообразнее, чем в политических кружках, и подготовлялись кадры будущих строителей нового общественного аппарата. Русская революция свершилась раньше, чем ее трудовой народ успел обзавестись такого рода организациями.

Эта революция творилась небольшим отрядом, героизм, преданность и спайка которого все же не могли возместить тех пробелов, которые вытекали из-за недостатка подготовки.

Возможно, что они сами не заметили источника своей слабости. Возможно, что они сами не поняли, того, что лежало в основе их движения.

Четыре года тому назад в России почти не было профессионального движения.

Созданные во время революции 1905 года, профессиональные союзы были раздавлены и рассеяны царсними жандармами сейчас же после победы царизма. На смену им пришло значительное кооперативное движение. Большевики не пытались развить союзы и -использовать кооперацию,. Признав обязательным вхождение в профсоюз, они этим, самым уничтожили профессиональный дух, который, под влиянием событий, вероятно, развился бы и повлек за собою возрождение производства.

Кооперация была в загоне, потому что не доверяли руководящему персоналу, из которого при желании можно было выделить полезных работников.

Я склонен думать, что руководители движения не почувствовали настойчивой необходимости в том, что для скорого осуществления коммунистического режима его нужно было строить на незыблемом фундаменте сознательного рабочего движения.

Почти все «интеллигенты», выросшие на теоретической работе, все, в силу обстоятельств, жившие в подпольи или в изгнании, проникнутые идеями чисто политическими, думали, что якобинский характер власти один вполне достаточен, чтобы основать социальный строй.

Они думали, что можно приказами, по военному, через государственные органы, даже, если они наполовину состоят из противников, осуществлять волю правящих.

Очевидное заблуждение, —в чем я неоднократно убеждался, слушая Бухарина, Ленина и многих других. Они неустанно повторяли о необходимости, прежде всего, удержать политическую власть. Никто против этого не спорит, но не следует этого ставить в такой степени исключительно на первый план, если имеешь перед собой представление о всей задаче я целом.

Мне казалось, что слушая их, я снова слышу резкий голос Геда, выкрикивающий в свое время на конгрессах свой лозунг: «Захватывайте власть! Захватывайте власть!»: И сейчас же я вспоминал те выводы, к которым естественно приходили мои товарищи и я в результате наших споров: Да, без сомнения, это главное. Ну, а потом? Как использовать эту власть, если не привлечь на свою сторону союзы ремесленных и фабричных рабочих, если не иметь общей конфедерации труда, способной взять на себя руководство промышленностью, если не иметь кадров рабочих, достаточно обученных и опытных, чтобы суметь вслед за политической победой создать экономическую.

Шляпников, лидер рабочей оппозиции, был во всем штабе большевиков единственным, высказавшим те же соображения, что и я.

Будучи во Франции, он усвоил себе принципы нашего синдикализма, и я не раз слышал от него сожаление, что профессиональные организации не играют более значительной роли в организации труда. Александра Коллонтай разделяла эту точку зрения. Это течение не нашло сторонников. Я склонен думать, что самая большая теоретическая ошибка большевизма кроется здесь, и что практические промахи, которые признает Ленин, вытекают, главным образом, из того, что он и его товарищи не признали или, по крайней мере, недооценили важность и значение пролетарских организаций, без которых социалистический механизм не может существовать и действовать.

В то самое время, как они з деревне, с целью привлечь симпатии крестьянской массы, узаконили  временные формы частной собственности, они проводили в городе коммунистический режим.

Затруднения в обмене, которые вытекали из этого противоречивого положения, могли быть устранены только развитием промышленного производства. Это развитие взяло бы верх над противодействием крестьянина, но на широкое производство можно надеяться только при участии могучего рабочего движения.

 

Великие достижения

Могла ли Россия, даже при поддержке, могучего рабочего движения добиться благосостояния после войны?

Это другой вопрос и, без сомнения, главный.

Ясно, что ошибки, в которых признаются большевики, весьма незначительны и они могут быть приписаны раньше всего экономическому положению России.

По всему историческому развитию Россию нельзя приравнивать к другим европейским странам. Наоборот, она стоит ближе к азиатским. До войны она в общем насчитывала 150 миллионов жителей. После того, капот нее отошли балтийские провинции и Польша, население уменьшилось до 130 миллионов.

Из этих 130 миллионов, по меньшей мере, 30 таких как: башкиры,- киргизы, татары, туркмены и др. еще не вышли из стадии патриархального быта. Они пребывают в состоянии мусульманской пассивности,^порабощенные стихийными бедствиями: периодической голодовкой и ежегодными эпидемиями.

Что касается остальных 100 миллионов, куда входят великороссы, малороссы, белоруссы, евреи и армяне— ни я, ни кто другой не знает в точности, какой процент из них получил первоначальное образование. Об этом можно судить из главы «Наследие царизма».

Общий уровень этой примитивной, отсталой массы дает представление о том, какова может быть ее средняя производительность.

Крестьянину неизвестны новые способы обработки земли. Он применяет все еще средневековые способы. Он распахивает землю устарелыми орудиями, не удобряет ее, часто оставляет под паром; после этого легко можно представить себе, какой урожай он получает. 

Рабочий в этом отношении не ушел дальше. Число так называемых квалифицированных рабочих очень незначительно в России. Большая же часть работающих на полях или в городах принадлежит к числу неквалифицированных.

Ни для кого не тайна, что фабрики до 1914 года в большинстве случаев работали с иностранным техническим персоналом, начиная от инженера и кончая подмастерьем.

И только длительное накопление в течение долгих лет и веков дало возможность установить некоторое относительное равновесие в этих условиях нищеты. Россия прозябала под властью царей. Ценой ужасной нищеты, в которой коснели 150 миллионов человек, несколько тысяч эксплоататоров пользовались благами жизни.

Страна вывозила некоторые продукты и этим давала повод думать, что в ней все благополучно. Когда хлеб пз России привозили в Европу, то там не задумывались над тем, что крестьянин, который его сеял, сам кормится только черным хлебом и солью.

Худо ли, хорошо ли, но система эта держалась. Ее поддерживали официальное спаивание народа и казачья нагайка, царившие в этом океане ужасающей нищеты, о которой русские классики давали только слабое представление 1). Малейшее преткновение должно было вызвать всеобщее крушение.

Когда после катастрофы империалистической войны и тягот гражданской—Россия вступила в права наследства оставленного капитализмом -— обнаружилась полная разруха.

Общественные сооружения? Для того, чтобы понять, в каком состоянии заброшенности они находились, надо было видеть хотя бы железные дороги с разрушенными рельсами. Недостаток ремонта, который сказывался даже на западе, в России повлек полное разрушение того незначительного, что еще сохранилось там.

Земледелие? К общим причинам его низкого уровня, о которых я уже упоминал, нужно прибавить еще причины специального характера, зависящие от окружающей действительности. Во многих местах не хватало рабочих рук. Увы, это бывает, и даже в стране со ста-тридцатью миллионами населения, когда война уносит миллионы людей. Но она унесла не только их, жертвой ее пали и лошади и рабочий скот.

____

1) Настоящее изображение жизни городского и сельского пролетариата надо искать не у Толстого и Тургенева, а скорее у Кропоткина в первом томе записок «Вокруг жизни», или же в произведениях Горького, как, например, «Детство».

 

Недостаток в сельско-хозяйственных машинах всегда ощущался, но не в такой степени, как после войны, потому что даже те немногие машины, которые остались, находились в состоянии полного разрушения.

Мюнценберг, секретарь Рабочего комитета помощи голодающим, полагает, что на 11 губерний голодной полосы необходимо 700.000 плугов, 90.000 сеялок и 60.000 жатвенных машин.

Промышленность? По данным, сообщенным нам одним из членов Совета Народного Хозяйства, производство угля в Донецком бассейне равно 10% довоенной нормы. Керосина в Баку получено 20% ожидаемой добычи, общая роизводительность заводов равна 5% того, что она давала раньше.

Это почти полный крах промышленности. И это произошло потому, что после объявления войны иностранные техники покинули Россию, и русские рабочие не могли без них работать; потому, что из двухсот тысяч шахтеров, мобилизованных на работы Донбасса 50.000 умерли, и потому еще, что шахты были частью потоплены, частью испорчены деникинскими солдафонами.

Восстановить, попытаться оживить страну в таком состоянии—это звучало почти парадоксом. Из ничего нельзя создать чего-либо. Царизм же оставил в наследство только долги.

И вот в таком состоянии большевики приняли страну. У них не было возможности выбирать более благоприятного момента. Они могли либо взять в руки власть, либо изменить себе. Они были последовательны, выбрали первое и приняли всю ответственность на себя. Правда, она порой тяжела, в этом никто нс сомневается. Но кто бы на их месте мог с уверенностью сказать, что сделал бы лучше?

Предположите, что вы получаете в наследство завод, в котором рабочий аппарат—ученики, а машины негодны для работ. Что бы вы сделали? Вы попытались бы, худо ли, хорошо ли, поддержать предприятие. Затем, если бы вы заботились о развитии этого завода, вы начали бы реорганизацию с основания: обучили бы ваших рабочих, обновили бы машины. Так поступили большевики. Они приспособлялись к жизни в условиях непреодолимых трудностей, которые осложнялись преступными нападениями Антанты. Затем они открыли школы для детей, красноармейцев и взрослых, создали специальные профессиональные и земледельческие курсы. Повсюду всеми средствами распространяли просвещение. В то же время они покупали плуги, рельсы, паровозы; они начали вводить в жизнь свой план электрификации.

Вы удивляетесь, что в этой лучшей из республик не все обстоит благополучно?

Необходимо 10, 20 лет, а может быть еще и больше для выполнения той программы, осуществление которой только началось.

Ведь дело не идет о восстановлении страны, разоренной рядом бедствий, а о создании из старых обломков нового здания.

Сейчас не может быть речи о старой царской России с одичалым на три четверти населением. Она исчезла, захлебнувшись в собственной гнили.

Между этим бывшим азиатским государством и тем, которое созидается, преемственности нет. Начиная с фундамента, все строится заново.

Дело идет сейчас о том, чтобы ввести в круг цивилизованных народов сто миллионов человек, почти нетронутых культурой, живших до сих пор вне ее достижений.

Это сдвиг, которого история еще не видала. За ним, несомненно, последуют другие. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что скоро на востоке проснутся новые массы и вслед за Россией заявят о своем праве па участие в мировом концерте.

Кризис в России будет, конечно, длительным, трудным. Но неправильно думать, что чрезмерные страдания могут задержать ход истории. Историческое развитие не останавливается, каких бы это усилий ни стоило. А вековое страдание, привычка к лишениям—все это наложило на этот парод отпечаток такой безропотности, которая нам непонятна. Это уже не мусульманский фатализм, это мистическое непротивление злу, на котором Толстой основывал свою мораль.

Русский народ способен безгранично страдать.

Вне всякого сомнения, что начатая работа будет продолжена и руководить ею, как и до сих пор, будут большевики. Каково бы ни было отношение к ним— история вручила судьбы народа в их руки, и как бы мы того ни хотели, мы все же не найдем другой группы, которая способна была бы оспаривать у большевиков, отведенную им историческую роль.

Хотят ли того другие или нет, ио большевики будут стоять во главе движения, они утвердят новый строй и поведут к социализму страну.

Какую роль играют ошибки, в которых признаются сами большевики и которыми глупо ублажают себя западно- европейские консерваторы, по сравнению с широко поставленной задачей и величием цели преследуемой большевиками?

Если бы буржуазные обскуранты Европы были бы объективны и могли бы уйти от своего пристрастного отношения—они удивились бы одному; как Россия, находясь в таком тяжелом экономическом положении, не замерла совсем, а, наоборот, сохранила еще много сил и сопротивляется всем невзгодам.

Она обладает неиссякаемыми источниками энергии. Она не настолько изнежена культурой, чтобы бояться предстоящих ей жертв.

Пока не закончится ее рост и воспитание—она все перенесет.

Всемирному капитализму придется смириться— не в его власти менять судьбы русского народа. В его силах только продлить нищету России или же помочь скорее из нее выйти.

До сих пор его упорная враждебность только усиливала тяжелое положение. Он бросал миллиардами, жертвовал безмерным количеством людей для всяких разбойничьих предприятий.

Даже голод его не трогал. Бесстрастно глядел он на мрачные гекатомбы, в то время, когда он мог бы остановить их рост.

А между тем как легко было ему начать более дальновидную и более гуманную политику.

Большевики достаточно показали свою гибкость и свою способность приспособляться, чтобы буржуазия могла без боязни войти с ними в соглашение. Последствия такого соглашения были бы выгодны для всех.

Уэльс, в заключении своей книги: «Россия; какой я се теперь видел»,—отмечает те последствия для обеих

сторон, которые явились бы результатом возобновления лойяльных отношений. Русский коммунизм смягчился бы, говорит он, и народы, в контакте с ним, ускорили бы свой непреклонный путь к демократии.

Таким образом, мир постепенно восстановил бы свое равновесие. Этот мудрый совет может быть еще услышан и есть уже предвестники того, что так и будет. Слишком много разрушений, слишком много печали нависло над миром, чтобы страстно не пожелать конца всему этому. Пусть особенно французская буржуазия откроет глаза. Пусть она хорошо подумает. Ее упорство в конечном счете ничего не изменит. Новые трупы увеличат груду, которую и без того уже трудно измерить. Только и всего.

Главным результатом упорства буржуазии будет лишь то, что она предстанет перед судом будущих поколений в новом свете.

Она прожила дни своего классового величия и ослепла от эгоизма свойственного отмирающим классам.

Что касается большевиков, то будущее отметит все то прочное и прекрасное, что создано ими.

История скажет, что большевики получили в наследство страну, которую ее недостойные властители довели до полного распада, и что они, подобно царям XVI века, сделались «собирателями земли русской», части которой оспаривались разными авантюристами.

История скажет, что большевики уничтожили крупных помещиков и свергли владычество привилегированной касты, всеми презираемой.

История скажет, что они освободили сельский и городской пролетариат, и что, разбив цепи его рабства, они избавили парод от алкоголизма и начали его просвещать...

История скажет, что Россия—страна рабов—превратилась, подобно Франции времен Революции в страну свободных людей, восставших против тиранов.

История отметит, конечно, на своих страницах и ошибки, в которых признаются сами большевики, и история рассудит, какие из них были совершены по вине большевиков, какие—по вине самой истории.

Когда будущее, далекое от пристрастия современников, взвесит все события на самых точных весах, но скажет, что большевики были верными сынами и

своей страны и всего человечества.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие Л. Троцкого к русскому изданию .    3

Предисловие Л. Троцкого к французскому изданию    6

Предисловие автора.    11

От переводчика. .    15

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

В Петрограде и Москве.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Люди и учреждения:

1. Ленин и новая политика. .    77

И. Троцкий. Красная Армия.    97

III.    Калинин — Всероссийский староста.    120

IV.    Чичерин. Внешняя политика. . .    127

V. Московский Совет. Пстрокоммуна .    148

V4. Луначарский. Народное просвещение и искусство .    161

VII.    Украина.    193

VIII.    Голод.    205

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

I.    IX-й Всероссийский Съезд Сонетов (декабрь 1921 г.)    254

II.    Оценка революция Лениным    260

III.    Ошибки большевиков .    268

IV.    Великие достижения    274