Карта сайта

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Вторособиратель всея Русский земли» (по Ивану Тимофееву), прогрессивный государственный деятель Иван Васильевич Грозный, был выдающимся писателем своего времени. Его произведения, в особенности «послания», могут быть поставлены в один ряд с крупнейшими памятниками древней русской литературы.

Творчество Грозного не получило надлежащей оценки в литературоведении. Дворянско-буржуазная наука, не сумевшая понять исторической роли этого «человека с сильной волей и характером» (О кинофильме «Большая жизнь» . Постановление ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г. Госполитиздат, 1950, стр. 21.), не уделила должного места и писательской деятельности Грозного. Его сочинения рассматривались обычно как своего рода «человеческие документы», дающие материал для построения биографии царя. Вопрос о значении Грозного как писателя, о месте, которое занимает его творчество среди других литературных памятников того времени, не был даже поставлен. Вопрос этот должен быть разрешен советской литературоведческой наукой.

Главным препятствием на пути изучения творчества Грозного является отсутствие собрания его сочинений. Не установлен даже общий объем его творчества - попытка И. Н. Жданова (И. Н. Жданов. Сочинения царя Ивана Васильевича. Соч., т. I, СПб., 1904.) составить список произведений Ивана IV должна быть признана неудачной. Все это не позволяет в настоящее время дать даже самую краткую характеристику основных этапов литературной деятельности Грозного.
Настоящее издание ставит своей задачей объединить лучшие памятники эпистолярного наследия Ивана IV. Наряду с широко известными посланиями - Курбскому, в Кирилло-Белозерский монастырь и Василию Грязному - издается послание «великому князю всея Руси» Симеону Бекбулатовичу и ряд дипломатических посланий, написанных в типичной для Грозного полемической манере (В настоящее собрание избранных сочинений Ивана IV включаются лишь те его дипломатические послания, которые представляют интерес как памятники литературы. Поэтому не включены в текст грамоты царя, даже интересные с исторической точки зрения (как, например, послание королю Эрику XIV - стр. 625), а также послания, сохранившиеся лишь в современных им переводах, обычно неточных и не передающих своеобразного литературного стиля Грозного.). Характерные черты литературного стиля Ивана IV обнаруживаются и в группе издаваемых нами посланий Сигизмунду II Августу и гетману Ходкевичу, формально написанных от имени бояр.

При подготовке настоящего издания пришлось встретиться с трудностями, вытекающими из своеобразной судьбы литературного наследия Грозного в рукописной традиции. Так, например, в списках XVII в. почти не получила распространения группа посланий Ивана IV, связанных с ливонским походом 1577 г. (в эту группу входит и второе послание Курбскому); приходится пользоваться при издании единственным, притом дефектным списком XVII в. и копией XIX в. с утраченного списка. Одно из наиболее интересных посланий этой группы - польскому наместнику в Ливонии Полубенскому - издается впервые. Возникали трудности и при издании первого послания Курбскому, самого крупного и по содержанию особо значительного произведения Грозного. Послание это издавалось не раз, но лишь по спискам конца XVII и XVIII вв., в основе которых лежит текст, создавшийся и хранившийся во враждебной Ивану IV рукописной традиции. К изданию первого послания Курбскому привлечены списки собраний Погодина и Археографической комиссии, не принятые во внимание предыдущими издателями из-за их дефектности, но важные и ценные потому, что они позволяют исправить испорченные чтения ранее изданных текстов и восстанавливают первоначальное авторское заглавие послания, раскрывающее подлинного его адресата: «Царево государево послание во все его Российское царство на крестопреступников его, на князя Андрея Курбсково с товарищи, об их измене».
Собранные вместе и изданные по более достоверным спискам, послания Ивана Грозного несомненно привлекут к себе внимание исследователей и, вместе с тем, дадут представление советскому читателю об этом своеобразном писателе и крупном государственном деятеле, чей образ неоднократно воссоздавался в художественной литературе и искусстве.

В. Адрианова-Перетц.

ИВАН ГРОЗНЫЙ - ПИСАТЕЛЬ (Д. С. Лихачев)

Конец XV века и век ХVI-й - это период укрепления русского централизованного государства. С его появлением на смену старым пришли новые взгляды на власть «великого князя всея Руси», да и сами «великие князья всея Руси» по-новому начинают рассматривать свою деятельность, свои задачи и самое свое положение в государстве.

Вместо ограниченных в своих владельческих заботах русских князей периода феодальной раздробленности стали появляться государственные деятели более широкого размаха, реформаторы государственной жизни России. Под влиянием назревших экономических потребностей начинают ломаться старые порядки в государственном управлении и в быту, в религиозных установлениях местных церковных организаций и в культурной жизни. Усиливающаяся классовая борьба и борьба внутри класса феодалов между старым боярством и поднимающимся дворянством требовали усиления централизованного государственного управления. Правительство стало на путь удовлетворения требований дворянства, поддерживавшего все реформы царской власти. Сознание необходимости реформ достигло крайнего напряжения в царствование Грозного.

Вот почему с предложениями разного рода социальных преобразований, с описанием идеальных государственных устройств, а иногда с нравственными наставлениями и «изобличениями злодейств» спешат обратиться к Грозному представители разнообразных групп господствующего класса - друзья и враги, советчики и «изобличители», люди разных политических убеждений, разного писательского темперамента, занимавшие самое различное общественное положение. С наставлениями и проектами обращаются к Грозному и митрополит Макарий, и протопоп Благовещенского собора Сильвестр, и псковский старец Филофей, и Иван Пересветов, и скромный монах Еразм, и родовитый князь Андрей Курбский.
Вера в силу убеждения, в силу мысли, в возможность построения лучшего государства на разумных началах была в этих посланиях выражена с предельной силой. Этой верой поддерживалось в XVI в. чрезвычайное развитие публицистической мысли. Вместе с тем в обстановке все укрепляющейся централизованной монархии многим современникам казалось, что весь ход русской истории зависит от убеждений только одного человека, во власти которого было якобы возможно направить ее по наилучшему пути.

Деятельность Грозного, отражавшая интересы широких кругов дворянства, очутилась, таким образом, в центре внимания русской литературы. Она подвергалась страстному обсуждению. Грозного осуждали одни, одобряли другие, стремились подсказать новые реформы третьи. Сам царь спешит поддержать переписку со своими друзьями и врагами. Переубедить его невозможно, он горячо отстаивает свои убеждения и всю свою политическую деятельность, но и в его посланиях чувствуется та же вера в силу убеждения, в силу мысли, которая отличала и его корреспондентов. Грозный - политический деятель, тщательно доказывающий разумность и правильность своих поступков, стремящийся действовать силой убеждения не в меньшей степени, чем силой закона и приказа. И в его писательской деятельности не меньше, чем в его деятельности государственной, сказалась его исключительная талантливость.

Вряд ли существует в средневековье еще другой писатель, который бы так мало сознавал себя писателем, как Грозный и, вместе с тем, каждое литературное выступление которого обладало бы с самого начала таким властным авторитетом. Все написанное Грозным написано по случаю, по конкретному поводу, вызвано живой необходимостью современной ему политической действительности. И именно это наложило сильнейший отпечаток на его произведения. Он нарушает все литературные жанры, все литературные традиции, как только они становятся ему помехой. Он заботится о стиле своих произведений лишь постольку, поскольку это нужно ему, чтобы высмеять или убедить своих противников, доказать то или иное положение. Он политик, государственный человек прежде всего, и он вносит политическую запальчивость и в свои произведения. Все написанное им стоит на грани литературы и деловых документов, на грани частных писем и законодательных актов.

И всюду он резко проявляет себя: в стиле, в языке, в темпераментной аргументации и, самое главное, в непрерывно дающих себя знать политических убеждениях.

Во всех областях своей кипучей деятельности Грозный был новатором, человеком, стремящимся сбросить груз многовековых традиций «удельной» Руси, остро видящим будущее и сознающим интересы централизованного государства. В дипломатической практике, дерзко нарушая условные формы посольских обычаев своего времени, Грозный впервые стал лично вести переговоры с иностранными послами. Грозный непосредственно сам, а не через своих дьяков или бояр, обращался и к литовскому послу Ходкевичу в 1563 г. и к польским послам Кротошевскому и Роките в 1570 г. Речь его к польским послам была столь обширна, что секретарь польских послов сказал Грозному: «Милостивый государь! таких великих дел запомнить невозможно: твой государский от Бога дарованный разум выше человеческого разума». Минуя обычаи своего времени, Грозный сам непосредственно вел споры о вере с Яном Рокитой и Поссевином. По свидетельству англичанина Горсея, царь отличался в этих выступлениях «большим красноречием», «употреблял смелые выражения». Неудивительно, что и в своих литературных произведениях Грозный дерзко нарушал стилистические традиции.

Нельзя думать, что Грозный нарушал современные ему литературные каноны «по невежеству», как изображал это его противник князь Курбский. Грозный был одним из образованнейших людей своего времени. По свидетельству венецианца Фоскарини, Грозный читал «много историю Римского и других государств...и взял себе в образец великих римлян». Грозный заказывал перевести Историю Тита Ливия, биографии цезарей Светония, кодекс Юстиниана. В его сочинениях встречается множество ссылок на произведения древней русской литературы. Он приводил наизусть библейские тексты, места из хронографов и из русских летописей, знал летописи польские и литовские. Он цитировал наизусть целыми «паремиями и посланиями», как выразился о нем Курбский. Он читал «Хронику» Мартина Вельского (данными которой он, повидимому, пользуется в своем послании к Курбскому). По списку Библии, сообщенному Грозным через Михаила Гарабурду князю Острожскому, была напечатана так называемая Острожская библия - первый в славянских странах полный перевод Библии. Он знал «Повесть о разорении Иерусалима» Иосифа Флавия, философскую «Диоптру» и др.

Книги и отдельные сочинения присылали Ивану Грозному из Англии (доктор Яков - изложение учения англиканской церкви), из Польши (Стефан Баторий - книги о Грозном), из Константинополя (архидиакон Геннадий - сочинения Паламы), из Рима (сочинения о Флорентийском соборе), из Троицкого монастыря, из Суздаля и т. д. Каспар Эберфельд представлял царю изложение в защиту протестантского учения, и царь охотно говорил с ним о вере. Отправляя архидиакона Геннадия на Ближний Восток, Грозный приказывал «обычаи в странах тех писати ему». Он заботился о составлении тех или иных новых сочинений и принимал участие в литературных трудах своего сына, царевича Ивана Ивановича. К нему обращались со своими литературными произведениями Максим Грек, князь Курбский, митрополит Макарий, архимандрит Феодосии, игумен Артемий, Иван Пересветов и многие другие.

Грозный знал цену слову и широко пользовался пропагандой в своей политической деятельности. В 1572 г. литовский посол жаловался, что Грозный распространяет глумливые письма на немецком языке против короля Сигизмунда-Августа, и русские не отрицали этого. Если Грозный и не был непосредственным автором этих листков, то, во всяком случае, он был их инициатором и редактором.

Грозный вмешивался во всю литературную деятельность своего времени и оставил в ней заметный след, далеко еще не учтенный ни в историческом, ни в чисто литературном отношении.
Наиболее ярко литературный талант Грозного сказался в его письме к своему любимцу - «Васютке» Грязному, в письмах к Курбскому и в послании игумену Козьме 1573 г.

Переписка Ивана Грозного и Василия Грязного относится к 1574 - 1576 гг. В прошлом Василий Грязной - ближайший царский опричник, верный его слуга. В 1573 г. он был направлен на южные границы России - в заслон против крымцев.. Грязной должен был отправиться в глубь степи с отрядом в несколько сот человек и добыть языков. Но крымцы «подстерегли» отряд Грязного и настигли его. Поваленный наземь Грязной отчаянно сопротивлялся, до смерти перекусав «над собою» шесть человек и двадцать два ранив, о чем не только писал впоследствии Василий Грязной Грозному, но что подтверждали и очевидцы. Грязного «чють жива» отвезли в Крым к хану, и здесь, «лежа» перед ним, юн вынужден был признаться, что он у Грозного человек «Беременный» - его любимец. Узнав об этом, крымцы решили выменять его на Дивея-Мурзу - знатного крымского воеводу, захваченного в плен русскими. Из плена Василий Грязной и написал Грозному свое первое письмо, прося обмена на Дивея. Осенью 1574 г. Василий получил ответ Грозного через гонца Ивана Мясоедова. С этим гонцом Грозный передал Грязному свое государево жалование и сообщил ему, чтобы он не беспокоился о семье: сына его Грозный пожаловал поместьем и деньгами. Но самое письмо Грозного содержало решительный отказ выкупить его за большие деньги или обменять на Дивея-Мурзу. После этого Василий Грязной еще дважды писал царю, но крымцы не получили за Грязного Дивея-Мурзу. В 1577 г. Грязной был выкуплен за умеренную сумму, но что сталось с ним после выкупа, не известно.

Переписка Ивана Грозного и Василия Грязного охватывает общее настроение, общий обоим дух ядовитой шутки: с одной стороны, от царя - властной и открытой, а с другой, - от Грязного - подобострастной, переходящей в намеки, вызывающей на близость, стремящейся найти опору к возвращению прежних отношений. Это - переписка людей, когда-то дружественных, но успевших остынуть друг к другу: Грозный уже разочарован в своем любимце, но еще сохраняет к нему приязнь; Василий же чувствует, что расположение Грозного уходит от него и стремится поддержать его интимной, но уже осторожной шуткой, соединенной с самой беззастенчивой лестью. Оба стремятся поймать друг друга на слове: один - чтобы укорить насмешкой, другой - чтобы вымолить себе выкуп из плена. Шутка, как мяч, перелетает от одного к другому, демонстрируя находчивость обоих и слаженность выработавшейся еще за столом, «за кушанием» в покоях у Грозного, остротной игры. Но если отвлечься от этого общего им обоим тона переписки и вдуматься в ее содержание, то сразу же становится ясным различно взглядов и характеров: с одной стороны - большой государственный человек, полный заботы об интересах государства, непреклонный в своем отказе поступиться интересами государства ради личных привязанностей, а с другой - «Васютка» Грязной, мастер лихой потехи, шутник и балагур, преданный и эгоистичный, остроумный и ограниченный.

Первое письмо Грязного, в котором он просит царя об обмене его на Дивея-Мурзу, не сохранилось. Но ответ Грозного дошел до нас в своем первоначальном виде. Как и всегда, Грозный не только принимает решения, но и объясняет их. С исключительной принципиальностью ставит Грозный вопрос об обмене Василия на Дивея-Мурзу. Он не желает рассматривать этот обмен, как его личную услугу Грязному. Будет ли «прибыток» «крестьянству» от такого обмена? - спрашивает Грозный. «И тебя, вед, на Дивея выменити не для крестьянства на крестьянство». «Васютка», вернувшись домой, лежать станет «по своему увечью», а Дивей-Мурза вновь станет воевать «да неколько сот крестьян лутчи тебя пленит! Что в том будет прибыток?». Обменять Василия на Дивея-Мурзу - это с точки зрения государства «неподобная мера». Тон письма Грозного звучит наставлением, он учит Грязного предусмотрительности и заботе об общественных интересах.
И вместе с тем, несмотря на всю наставительность этого письма, оно полно вызывающей искренности, лукавой, а иногда резкой шутки к «Васютке», как ласково называет его Грозный. Письмо Грозного, по выражению Василия, «жестоко и милостиво». Грозный смеется над тем, как неосмотрительно попал Василий в плен к крымцам, он напоминает ему о былых охотничьих забавах и о шутках за столом: «ты чаял, что в объезд [т. е. на охоту] приехал с собаками за зайцы - ажио крымцы самого тебя в торок ввязали. Али ты чаял, что таково ж в Крыму, как у меня стоячи за кушаньем шутити? Крымцы так не спят, как вы, да вас, дрочон, умеют ловити...».

Постепенно раздражаясь, Грозный впадает в тон жестокой насмешки. Он напоминает Василию, что с государственной точки зрения он самый обычный пленник: «а доселеве такие по пятидесят рублев бывали». Разве стоит обменивать его на Дивея-Мурзу, ставить их в одну меру: «у Дивея и своих таких полно было, как ты».

Васютка, умевший понимать шутки Грозного и, когда нужно, обращать их себе на пользу, подхватывает напоминание Грозного о былых шутках за столом: «А шутил яз, холоп твой, у тебя, государя, за столом, тешил тебя, государя, а нынеча умираю за Бога, да за тебя же, государя, да за твои царевичи, за своих государей...». Он принимает и другой упрек Грозного - о своем увечье - и опять-таки обращает его себе на пользу, напоминая Грозному, что добыл он эти раны на службе ему: «А яз, холоп твой, не у браги увечья добыл, ни с печи убился». Хоть он и будет лежать, но постарается и лежа служить своему государю: «Мы, холопи, Бога молим, чтоб нам за Бога и за тебя, государя, и за твои царевичи, а за наши государи, голова положити: то наша и надежа...». Он отвечает и на упрек Грозного за попытку сравнять себя с Дивеем-Мурзой. Но в ответе своем он уже не шутит: он смиренно молит о пощаде - «не твоя б государскоя милость, и яз бы што за человек?».
Ничто не напоминает в этой переписке витийственной, поднятой на ходули риторики XVI в. Читая переписку «Васютки» Грязного и Ивана Грозного, забываешь, что оба были разобщены огромным по тому времени расстоянием, что письма доставлялись с трудом, доходили через многие месяцы. Перед нами свободная беседа, словно записанный разговор, - оба перекидываются шутками, как бывало «за кушанием».

Гораздо сдержаннее и официальное Грозный в своей переписке с князем Курбским, бежавшим в Литву. В письмах Грозного к Курбскому меньше специфических «грозновских» черт. Между царем н изменником не могло быть той непосредственности, какая была в письмах Грозного к своему любимцу Василию Грязному или в письмах к кирилло-белозерским монахам. Грозный выступает здесь с изложением своих взглядов как государственный человек. Не случайно переписка Грозного с Курбским обращалась среди московских людей в качестве материала для чтения.

Грозный стремится дать понять Курбскому, что ему пишет сам царь - самодержец всея Руси. Свое письмо он начинает пышно, торжественно. Он пространно говорит о своих предках. Курбский верно почувствовал тон письма Грозного, назвав его в своем ответе «широковещательным и многошумящим». Но и здесь, в конце концов, дает себя знать темпераментная натура Грозного. Постепенно, по мере того как он переходит к возражениям, тон письма его становится оживленнее. «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же есмя!». Бояре, такие, как Курбский, похитили у него в юности власть: «от юности моея благочестие, бесом подобно, поколебасте, еже от Бога державу, данную ни от прародителей наших, под свою власть отторгосте». Грозный резко возражает против мнения Курбского о необходимости ему иметь мудрых советников из бояр. В полемическом задоре Грозный называет бояр своими рабами. Повторяющиеся вопросы усиливают энергию возражений. «Ино се ли совесть прокаженна, яко свое царство во своей руце держати, а работным своим владети не давати? И се ли сопротпвен разумом, еже не хотети быти работными своими обладанному и овладенному? И се ли православие пресветлое, еже рабы обладанну и по-велениу быти?». «А Российское самодерьжьство изначяла сами владеют своими государьствы, а не боляре и не вельможи». «Царь - гроза не для добрых, а для злых дел; хочешь не бояться власти - делай обро, а делаешь зло, бойся, ибо царь не в туне носит меч - в месть злодеям...».

Постепенно тон письма становится запальчивым. Он с азартом издевается и высмеивает Курбского, отпускает такие насмешки, которые уже лишены всякой официальности. Так, например, в первом письме к Грозному, «слезами омоченном» Курбский перечислял все обиды и преследования. В обличительном порыве Курбский в конце концов обещает положить свое письмо с собою в гроб и явиться с ним на Страшном судище, а до того не показывать Грозному своего лица. Грозный подхватил и вышутил это самое патетическое место письма Курбского: «Лице же свое, пишешь, не явити нам до дне Страшнаго суда Божия? - Кто же убо восхощет таковаго ефиопскаго лица видети!».

Грозный мог быть торжественным только через силу. Он был чужд позы, охотно отказывался от условности, от обрядности. В этом отношении он был по-настоящему русский человек. Грозный, на время вынужденный к торжественности тона, в конце концов переходит к полной естественности. Можно подозревать Грозного иногда в лукавстве мысли, иногда в подгонке фактов, но самый тон его писем всегда искренен. Начав со стилистически сложных оборотов, с витийственно-цветистой речи, Грозный рано или поздно переходил в свой тон, становился самим собой: смеялся и глумился над своим противником, шутил с друзьями или горько сетовал на свою судьбу.

Это был поразительно талантливый человек. Казалось, ничто не затрудняло его в письме. Речь его текла совершенно свободно. И при этом какое разнообразие лексики, какое резкое смешение стилей, какое нежелание считаться с какими бы то ни было литературными условностями своего времени!..

Еще больше непосредственности во втором, кратком, письме Грозного Курбскому, написанном им после взятия русскими войсками Вольмера - города, в котором жил некоторое время, спасаясь от Грозного, Курбский. Вспомнив опять своего противника, Грозный не мог не пошутить и не поиздеваться над Курбским по этому случаю. Он писал ему, между прочим: «И где еси хотел успокоен быти от всех твоих трудов, в Волмере, и тут на покой твой Бог нас принес».
Из двух посланий Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь первое послание наиболее обширно и значительно. Оно написано по следующему случаю. Несколько опальных бояр, в том числе Шереметев и Хабаров, забыв свои монашеские обеты, устроились в монастыре, как «в миру», и перестали выполнять монастырский устав. Слухи и сообщения об этом доходили и до Грозного, составившего в связи с этим свое обширное послание в Кирилло-Белозерский монастырь игумену Козьме «с братией».

Оно начинается униженно, просительно. Грозный подражает тону монашеских посланий, утрирует монашеское самоуничижение: «Увы мне грешному! горе мне окаянному! ох мне скверному! Кто есмь аз на таковую высоту дерзати [т. е. на высоту благочестия Кирилло-Белозерского монастыря]? Бога ради, господне и отцы, молю вас, престанпте от таковаго начинания...А мне, псу смердящему, кому учити и чему наказати и чем просветити?». Грозный как бы преображается в монаха, ощущает себя чернецом: «и мне мнится, окаянному, яко исполу [т. е. на половину] есмь чернец». И вот, став в положение монаха, Грозный начинает поучать. Он поучает пространно, выказывая изумительную эрудицию и богатство памяти. Постепенно нарастают и его природная властность и его скрытое раздражение. Он входит в азарт полемики.

Письмо Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь - это развернутая импровизация, импровизация в начале ученая, насыщенная цитатами, ссылками, примерами, а затем переходящая в запальчивую обвинительную речь - без строгого плана, иногда противоречивую в аргументации, но неизменно искреннюю по настроению и написанную с горячей убежденностью в своей правоте.

Грозный иронически противопоставляет «святого» Кирилла Белозерского (основателя Кирилло-Белозерского монастыря) - боярам Шереметеву и Воротынскому. Он говорит, дто Шереметев вошел со «своим уставом» в монастырь, живущий по уставу Кирилла, и язвительно предлагает монахам: «Да Шереметева устав добр, - держите его, а Кирилов устав не добр, оставите его». Он настойчиво «обыгрывает» эту тему, противопоставляя посмертное почитание умершего в монастыре боярина Воротынского, которому монахи устроили роскошную могилу, почитанию Кирилла Белозерского: «А вы се над Воротыньским церковь есте поставили! Ино над Воротыньским церковь, а над чюдотворцом [Кириллом] нет! Воротыньской в церкви, а чюдотворец за церковию. И на Страшном спасове судище Воротыньской да Шереметев выше станут: потому Воротыньской церковию, а Шереметев законом, что их Кирилова крепче».

Вспоминая прежние крепкие монастырские нравы, Грозный мастерски рисует бытовые картинки. Он рассказывает, что видел он собственными очами в один из своих приездов к Троице. Дворецкий Грозного, князь Иван Кубенской, захотел поесть и попить в монастыре, когда этого по монастырским порядкам не полагалось - уже заблаговестили ко всенощной. И попить-то ему захотелось, пишет Грозный, не для «прохлады», а потому только, что жаждал. Симон Шубин и иные с ним из младших монахов, а «не от больших» («большия давно отошли по келиам», - разъясняет Грозный) не захотели нарушить монастырские порядки и «как бы шютками молвили: князь Иван-су, поздо, уже благовестят». Но Иван Кубенский настоял на своем. Тогда разыгралась характерная сцена: «сидячи у поставца [Кубенской] с конца ест, а они [монахи] з другово конца отсылают. Да хватился хлебнуть испити, ано и капельки не осталося: все отнесено на погреб». «Таково было у Троицы крепко, - прибавляет Грозный, - да то мирянину, а не черньцу!».

Не то что с боярами - с самим царем монахи не стеснялись, если дело шло о строгом выполнении монастырских обычаев. И правильно делали! - утверждает Грозный. Он вспоминает, как в юности он приехал в Кириллов монастырь «в летнюю пору»: «мы поизпоздали ужинати, занеже у нас в Кирилове в летнюю пору не знати дня с ночию [т. е. стоят белые ночи]». И вот спутники Грозного, которые «у ествьт сидели», «попытали [т. е. попросили] стерьлядей». Позвали подкеларника Исайю («едва его с нужею привели») и потребовали у него стерлядей, но Исайя, не желая нарушать монастырских порядков, наотрез отказался. Грозный с похвалою передает безбоязненные слова, сказанные ему Исайей: «о том, о-су [т. е. государь], мне приказу не

было, а о чом был приказ, и яз то и приготовил, а нынеча ночь, взяти негде; государя боюся, а Бога надобе болыни того боятися».
Настойчиво внушает Грозный монахам смелую мысль, что для них не существует никаких сословных (и вообще светских) различий. Святые Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский «не гонялись за бояры, да бояре за ними гонялись». Шереметев постригся из боярства, а Кирилл и «в приказе у государя не был», но все равно простец Кирилл выше боярина Шереметева. Он напоминает, что у Троицы в постриженниках был Ряполовекого холоп «да з Бельским з блюда едал». Грозный высказывает мысль о том, что монах в духовном отношении, в личной жизни, выше даже его - царя: двенадцать апостолов были «убогими», а на том свете будут на двенадцати престолах сидеть и судить царей вселенной.

Приходя все в большее и большее раздражение, царь требует наконец, чтобы монахи оставили его в покое, не писали ему и сами справились бы со своими непорядками. «Отдоху нет, - пишет он с гневом, - а уж больно докучило»; «а яз им отец ли духовный или начальник? Как собе хотят, так и живут, коли им спасение душа своея не надобеть»; «а отдоху от вас нет о Шереметеве». Чего ради, в самом деле, тревожат его монахи - «злобеснаго ли ради пса Василья Собакина...или бесова для сына Иоанна Шереметева, или дурака для и упиря Хабарова?».

Речь Грозного поразительно конкретна и образна. Свои рассуждения он подкрепляет примерами, случаями из своей жизни или зрительно наглядными картинами. Вот как изображает он лицемерное воздержание от питья: вначале только «в мале посидим поникши, и потом возведем брови, таже и горло, и пием, донележе в смех и детем будем». Монаха, принявшего власть, Грозный сравнивает с мертвецом, посаженным на коня. Описывая запустение Сторожевского монастыря, Грозный говорит: «тово и затворити монастыря некому, по трапезе трава ростет».

Его письмо, пересыпанное вначале книжными, церковнославянскими оборотами, постепенно переходит в тон самой непринужденной беседы: беседы страстной, иронической, почти спора. Он призывает в свидетели Бога, ссылается на живых свидетелей, приводит факты, имена. Его речь нетерпелива. Он сам называет ее «суесловием». Как бы устав от собственного многословия, он прерывает себя: «что ж много насчитати и глаголати», «множае нас сами весте...». Грозный не стесняется бранчливых выражений: «собака», «собачий», «пес», «в зашеек бил» и т. д. Он употребляет разговорные обороты и слова: «дурость», «дурует» «маленько», «аз на то плюнул», «а он мужик очюнной врет, а сам не ведает что». Он пользуется поговорками: «дати воля царю, ино и псарю; дати слабость вельможе, ино и простому». Его речь полна восклицаний: «ох!», «увы, увы мне!», «горе ей!». Он часто обращается к читателям и слушателям: «видети ли?», «а ты, брат, како?», «ты же како?», «милые мои!». Он прерывает свою речь вопросами, останавливает себя. Он смешивает церковнославянизмы и просторечье. Он делает смелые сопоставления библейских лиц и событий с современными все с тою же иронической целью. Богатство его лексики поразительно. Язык Грозного отличается необыкновенною гибкостью, и эта живость, близость к устной речи вносит в его произведения яркий национальный колорит. Это - по-настоящему русский писатель.

Те же черты литературной манеры Грозного наблюдаем мы и во всех других его произведениях. Во многих письмах к иностранным государям можно определить немало страниц, написанных самим Грозным. Эти страницы опознаются по властному тону, по живой игре характерного для Грозного остроумия, по самому стилю грубой, сильной и выразительной речи.

«Подсмеятельные слова», до которых был большим охотником Грозный, страстная, живая речь свободно вторгаются и в послание к королеве Елизавете Английской, и в послание к Стефану Баторию, и в послание к шведскому королю Иоганну III. Наконец, есть послания, целиком выдержанные в тоне пародии. Таково, например, знаменитое послание Грозного Симеону Бекбулатовичу. Послание это - только одно из звеньев того политического замысла, который Грозный осуществил, передав свой титул касимовскому хану Симеону Бекбулатовичу (О политическом смысле этого «маскарада» см. ниже в статье Я. С. Лурье, стр. 482 - 484.). Грозный в притворно униженном тоне, называя себя «Иванцем Васильевым», просит разрешения у новопоставленного «великого князя всея Руси» Симеона «перебрать людишек».

Но как бы ни был Грозный привязан к шутке, к иронии, к едкому, а порой и резкому слову, - основная цель всех его произведений всегда одна и та же: он доказывает права своего единодержавства, своей власти; он обосновывает принципиальные основы своих царских прав. Даже передавая свои прерогативы Симеону Бекбулатовичу и обращаясь к нему с поддельно униженным челобитьем, Грозный поступал так, чтобы делом доказать свое полное самовластие вплоть до внешнего отказа от него. И в том, с какою смелостью доказывал Грозный свое царское самовластие, видна его исключительная одаренность.

Никогда еще русская литература до Грозного не знала такой эмоциональной речи, такой блестящей импровизации и, вместе с тем, такого полного нарушения всех правил средневекового писательства: все грани между письменной речью и живой, устной, так старательно возводившиеся в средние века, стерты; речь Грозного полна непосредственности. Грозный - прирожденный писатель, но писатель, пренебрегающий всеми искусственными приемами писательства во имя живой правды. Он пишет так, как говорит, смешивая книжные цитаты с просторечием, то издеваясь, то укоряя, то сетуя, но всегда искренно по настроению.

Роль Грозного в историко-литературном процессе древней Руси громадна и далеко еще не оценена. Н. К. Гудзий справедливо сближает литературную манеру Грозного с манерой Иосифлянской школы. Однако то, что у иосифлян только намечалось - разрушение канонов средневековой поэтики, то у Грозного было выражено с потрясающей силой. Живая эмоциональная речь, непосредственная национальная демократическая стихия языка хлынула в письменность.
Грозный значительно опередил свою эпоху, но писательское дело Грозного не осталось без продолжателей. Во второй половине XVII в., через сто лет, его талантливым последователем в чисто литературном отношении явился протопоп Аввакум, недаром так ценивший «батюшку» Грозного царя. Крайний консерватор по убеждениям, Аввакум был, однако, таким же, как и Грозный, мятежником против всяких литературных традиций.

Смелый новатор, изумительный мастер языка, то гневный, то лирически приподнятый (как, например, в своем завещании 1572 г.), мастер «кусательного» стиля, всегда принципиальный, всегда «самодержец всея Руси», пренебрегающий всякими литературными условностями ради единой цели - убедить своего читателя, воздействовать на него - таков Грозный в своих произведениях.

ВОПРОСЫ ВНЕШНЕЙ И ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ В ПОСЛАНИЯХ ИВАНА IV (Я.С.Лурье)

Время Ивана Грозного неизменно привлекает к себе внимание историков. Это время резкого обострения классовой борьбы, окончательного оформления крепостного права, укрепления централизованного самодержавного государства, огромного увеличения международного авторитета России. В центре всех этих событий - сам царь, «человек с сильной волей и характером» (О кинофильме «Большая жизнь». Постановление ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г. Госполитиздат, 1950, стр. 21), последовательный сторонник феодально-самодержавного строя, создатель «прогрессивного войска опричников» (Там же). Послания Ивана Грозного - исторический источник, значение которого едва ли может быть переоценено.
Послания, помещенные в настоящем издании, по их характеру и содержанию могут быть разбиты на две группы: послания, предназначенные для русских адресатов, и дипломатические послания. К первой группе безусловно могут быть отнесены только три послания: в Кирилло-Белозерский монастырь, Василию Грязному и «великому князю всея Руси» Симеону Бекбулатовичу. К числу дипломатических посланий относятся: послание английской королеве Елизавете, два послания шведскому королю Иоганну III, несколько посланий, связанных с ливонским походом 1577 г., и послание польскому королю Стефану Баторию. К этой же группе относятся и послания к польскому королю Сигизмунду II Августу и гетману Гр. Ходкевичу, написанные в 1567 г. от имени бояр, но фактически, по всей видимости, принадлежащие царю. Промежуточное положение между двумя названными группами занимают послания Курбскому и Тетерину. Эти «государевы изменники», проживавшие во время написания царских посланий в Польско-Литовском государстве, не были, конечно, иностранными правителями, которым подобает писать дипломатические грамоты, но вместе с тем они не были уже и подданными царя. По содержанию первое послание Курбскому - самое большое и значительное из произведений царя - одинаково важно как для понимания внутренней истории «Российского царства», так и для истории его взаимоотношений с «безбожными языками»; второе послание Курбскому и послание Тимохе Тетерину больше связаны с внешнеполитическими делами, чем с внутренними: эти послания принадлежат к числу грамот, написанных во время похода 1577 г.

Итак, внешнеполитическая тематика занимает весьма важное место в издаваемых посланиях Грозного - несмотря на то, что мы помещаем здесь лишь небольшую часть его дипломатических посланий. А между тем в литературе, посвященной Грозному, эта сторона его творчества почти совсем не нашла отражения - историков занимали только внутриполитические вопросы в сочинениях царя. Этим вопросам посвящены многие страницы у Соловьева, Костомарова, Ключевского и других буржуазных историков (С. М. Соловьев, История России. Издание «Общественной пользы», кн. II, стлб. 160 - 163, 501-504; Н. И. Костомаров. Исторические монографии и исследования, т. XIII, 1881, стр. 255 - 291; В. О. Ключевский. Курс русской истории, ч. II. М., 1906, стр. 208 - 214, 240 - 249.). В трудах советских историков - И. И. Смирнова, И. У. Будовница (И. И. Смирнов. Иван Грозный. Л., 1944, стр. 102 - 108; И. У. Вудовниц. Русская публицистика XVI в. 1947, стр. 286 - 296.) эти вопросы получили новое, марксистское, освещение: образ Грозного - политического деятеля- освободился в этих трудах от искажений, допускавшихся буржуазными учеными. В настоящей статье мы уделяем значительное место менее разработанной стороне творчества Грозного - его высказываниям по вопросам внешней политики. Этим определяется и построение статьи: первый раздел ее посвящен посланиям, связанным с внутренней политикой (Речь идет только о политических вопросах, современных самим посланиям (1564 - 1582 гг.). Разбор высказываний царя (часто весьма неточных и тенденциозных) о начале его царствования («боярское правление»), восстание 1547 г., «избранная рада») отнесен в комментарии (см. прим. 21 - 33)); остальные два раздела - дипломатическим посланиям царя в связи с историей его внешней политики. Первого послания Курбскому нам придется касаться дважды - в связи с обоими вопросами.

I

В своей статье «Личность царя Ивана Васильевича Грозного», этом запоздалом обвинительном акте против Ивана IV, Н. Костомаров выражал удивление и возмущение по поводу послания Ивана Грозного Курбскому. «С какою целию написано это письмо, и чего добивался царь от Курбского?», - спрашивал Костомаров. «Неужели он хотел, ему нужно было п он надеялся убедить Курбского признать царя во всем правым, а себя и всех опальных и замученных виновными?..Или уж не хотел ли Иван склонить Курбского воротиться? Но этого намерения и в письме Ивана не видно» (Н. И. Костомаров, ук. соч., стр. 255 - 256.).

В настоящее время мы в состоянии ответить на вопросы, поставленные Костомаровым. Царь ни в чем не собирался убеждать Курбского и еще менее собирался склонить его к возвращению. Послание царя вообще меньше всего было рассчитано на «князя Андрея». Послание это, как мы можем теперь с уверенностью сказать (См. «Археографический обзор».), не было даже формально адресовано «князю Андрею». Это было «царево государево послание во все его Российское царство на крестопреступников его, на князя Андрея Курбсково с товарищи, об их измене». Адресатом послания было «все Российское царство», обращения к «крестопреступнику» на страницах послания носили характер не убеждения, даже не увещевания, а прежде всего - обличения. Начав послание с прямого обращения к Курбскому, царь уже на второй странице переходит с единственного числа («почто, о княже...») на множественное («ваши нзволыния быти друзи и служебники...вы же им воздаяние много за сие злодейство даровали есте») - в соответствии с заголовком послания: «на князя Андрея Курбского с товарищи». Состав этих «товарищей» по «крестопреступлению» был довольно пестр: сюда входило, например, такое знатное лицо, как В. С. Заболоцкий, которого агент германского императора в Польше аббат Цир почтительно именовал «князем Московским» («Wladimirus dux Moscovita») (Венский Государственный архив, Polonica, Bericht Cyrus an Maximilian II II, 15. Осt. 1569; об этом источнике см. ниже, стр. 493, прим. 1.); входили сюда и менее знатные люди, как, например, служилый человек Тимофей Тетерин, насильственно постриженный царем в монахи, бросивший монастырь и бежавший за границу, другой выходец из служилого класса, Марк Сарыхозин, ученик известного церковного деятеля Артемия (тоже бежавшего в свое время в Литву), и другие. Несмотря на пестроту состава, «крестопреступников» объединяло вполне сходное отношение к новым политическим порядкам, заведенным в Москве. «А есть у великого князя, - писали Тетерин и Сарыхозин боярину Морозову об Иване Грозном, - новые верники: дьяки, которые его половиною кормят, а другую половину себе емлют, а которых дьяков отцы вашим отцам в холопстве не пригожались, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют».

Все эти «крестопреступники», находясь за границей, не пребывали в бездействии. До нас дошло несколько посланий Курбского и одно письмо Тетерина и Сарыхозина, адресованное на Русь; существовали, невидимому, подобные послания и от других лиц. Как проникали эти письма в Московскую Русь, мы точно не знаем, но с уверенностью можем отвергнуть легенду «Степенной книги» XVII в. (увековеченную А. К. Толстым) о слуге Курбского, Василии Шибанове, якобы явившемся в Москву и подавшем письмо своего господина «на красном крыльце» царю (См. комментарий к первому посланию Курбскому, прим. 7. ). В действительности, как мы узнаём из официальной летописи, Шибанова «поймали воеводы» - где-то в районе границы, и если у него и было обнаружено послание его господина царю, то уж, конечно, оно не предназначалось для передачи «на красном крыльце», а было рассчитано, как и ответное письмо царя, не на одного адресата, а на «все Российское царство». Чтобы представить себе действительные пути проникновения «эпистолий» Курбского на Русь, следует обратить внимание на несколько писем его, направленных в Псковско-Печорский монастырь (между Псковом и Юрьевом - Тарту). Из этих писем мы обнаруживаем прежде всего, что Курбский был связан с монастырем еще до своего бегства и поверял каким-то «старцам» этого монастыря (в частности, старцу Вассиану, казненному впоследствии Грозным в связи с «новгородским изменным делом») достаточно интимные дела: он жаловался им на начинающие «кипеть» против него «напасти и беды от Вавилона», т. е., как предположил уже древям и комментатор одной из его рукописей, «наветы и умышления великого князя». Связь эта не прекратилась и после бегства Курбского: «государев изменник» не только не стеснялся компрометировать монастырских старцев, живших под властью «великого князя», своими письмами, но энергично побуждал их «претить» (возражать) «царю или властёлям о законопреступных»; когда же старцы попытались прервать сношения со столь опасным корреспондентом, он обрушился на них с упреками, дословно совпадающими с упреками царю в первой «эпистолии» к нему («каких напастей и бед...и гонения не претерпех!», угроза взять «сие писанейце» с собой в гроб). Приложить к этим письмам и саму эту «эпистолию», сохранившуюся, кстати, в тех же сборниках, что и последнее письмо в Печорский монастырь, было бы для Курбского и уместно и удобно (Три послания Курбского в Псковско-Печорский монастырь, (одно - «некоему старцу» и два - старцу Вассиану) см.: Курбский, Сочинения (изд. 1914 г.), стлб. 377 - 410.).

Таким образом, вопреки Костомарову, у царя Ивана Васильевича было вполне достаточно «побуждений к написанию такого длинного письма». Предназначая, как и его противники, свое послание для «всего Российского царства», выступая не против одного Курбского, но против всех «крестопреступников» разом, Грозный и сам в своем послании ощущал себя не отдельной «смиренной» личностью, а носителем «православного истинного христианского самодержства, многими владычествы вла-дующего». По справедливому замечанию И. И. Смирнова, «своеобразие Ивана Грозного как политического писателя заключается в том, что, будучи теоретиком и защитником самодержавия, он выступает при этом как апологет своей собственной власти, придавая своим воззрениям на природу царской власти характер своего рода политической исповеди, изложения тех принципов, которыми он сам - царь - руководствуется в управлении государством. Эта черта воззрений Ивана Грозного придает его писаниям особый, неповторимый колорит: практическая деятельность подымается здесь до высоты теории, а сама теория выступает, как прямое и непосредственное руководство к практической деятельности, определяющее и направляющее эту деятельность» (И. И. Смирнов, ук. соч., стр. 105 - 106.).

Защита и обоснование неограниченных прав самодержавной власти - вот основная тема первого послания Курбскому. «А жаловати есмя своих холопов вольны, а и казнить вольны же»- провозглашает царь. Эта же тема повторяется и в остальных посланиях. В послании Снгизмунду II Августу от имени Воротынского «водное царское самодержство» Ивана IV противопоставляется «убогому королевству» Ягеллонов; .в послании Стефану Баторию Грозный многозначительно именует себя царем «по Божьему изволению, а не по многомятежному человечества хотению» и т. д.

Объявляя всех подданных, независимо от их происхождения «холопами» самодержавной власти, Грозный, однако, хорошо отличал врагов самодержавия от его друзей - «злодеев» от «добродеев». «Злодеи» - это, прежде всего, «боляре». Как и все представители господствующего класса, Иван IV не любил вспоминать, что у этого класса имеется и еще более опасный враг - народные массы, угнетаемые и крупными и мелкими феодалами. Даже народное восстание 1547 г. царь (вопреки более раннему и более достоверному летописному рассказу (См. комментарий, прим. 24.)) изображал как дело рук «бояр...наустивших [настроивших] народ художайших умов». Только в одном месте, вспоминая о самоуправстве князей Шуйских в годы его детства, Грозный говорит о «болярах» с сочувствием - да и то речь идет о «доброхотных» и «угодных» «болярах», ставших жертвами княжья. В остальных случаях «вы, бояре», как постоянно обращается царь к Курбскому, - всегда враги. И здесь мы еще раз видим, что противник, с которым полемизирует Грозный на страницах своего послания, - не индивидуальный, а собирательный. Грозный знает, что Курбский был еще «юн» в 30-х годах XVI в., когда, после смерти Василия III, бежали в Литву, «скача и бесясь», князь Семен Бельский и окольничлй Иван Лятцкий; но, поскольку он пошел по их пути, он подобен им и несет ответственность и за их преступления. Курбский только видел своими «беззаконными очами» злоупотребления наместников в годы «боярского правления» - в 50-х годах XVI в., в период так называемой «избранной рады», наместничье управление было ликвидировано; но, бежав за границу и «восхотев изменным обычаем» именоваться князем Ярославским, он воскресил боярские традиции прежних времен и несет ответственность за своих политических предков.

Осуждая «синклитов» (светских вельмож) за разрушение «великих царств», царь был не более снисходителен и к «епархам» (к духовной знати). Полная ортодоксальность в религиозных вопросах, его гордое убеждение, что в гонении на веру его не могут обвинить даже «бесовские служители», не мешали царю считать, что не может не погибнуть царство «от попов владомое». В связи с этим следует со всей решительностью отвергнуть взгляд на мировоззрение Грозного как на своего рода теократический абсолютизм, высказанный И. Н.Ждановым в его статье «Сочинения царя Ивана Васильевича» (И. Н. Жданов. Сочинения царя Ивана Васильевича. Соч., т. I, СПб., 1904.). Порочный методологически, взгляд этот основан в значительной степени на недоразумении: в известном ему тексте первого послания Грозного Курбскому Жданов читал рассуждение царя о «постничестве» (отшельничестве) и «общежительстве» (совместной монашеской жизни), завершающееся словами: «Се же убо разумей разнство постническому и общежительству: очима видел еси, и от сего можеши разумети, что сие есть. К сему же пророк речет: горе дому, имже домом жена обладает, горе граду, имже мнози овладают» (см. стр. 88). Далее в послании царь переходит к общим рассуждениям о том, как следует управлять государством. Жданов сделал из этого вывод, что «общежительство», по представлению царя, - это не только общая жизнь в монастыре, но и всякая совместная жизнь людей, в том числе и государство: «Таким образом, - делает вывод И. Н. Жданов, - строй государственный представляется как существенно сходный по своим основам с бытом общинно-монастырским» (Там же. стр. 149 - 150.).). Заглянув в издаваемый нами новый, более исправный текст первого послания Грозного (стр. 27), мы можем убедиться, что Грозный вовсе не думал того, что приписал ему И. Н. Жданов: фраза в известном Жданову тексте послания была оборвана на середине; в действительности же царь писал: «разумей разнство постничеству и общежительству и святительству и царьству». И дальше царь говорит как раз противоположное: он доказывает, что царская власть принципиально отлична от всякого «святительства», ибо царь не должен соблюдать известного евангельского завета - когда его «бьют в ланиту» (щеку), подставлять другую, ибо тогда он будет «без чести». «Святителю же сие прилично - по сему ж разньству разумей святительству с царством!».
Царь четко противопоставляет свою программу идеалам «крестопреступников». Он решительно осуждает вмешательство «епархов и синклитов» в управление, «совладение» вельмож «на градех» (наместничество) и т. д. Но что он предлагает взамен, чем он хочет дополнить реформы, проведенные уже в 50-х годах, - этого мы от царя не узнаём. Виной здесь в значительной степени те литературные каноны, которые делали в глазах человека XVI в. неприличной слишком светскую тематику («неистовых баб басни») и которые, в частности, побудили какого-то редактора-современника (а может быть и самого автора) составить ту выхолощенную по содержанию, но зато идеально благочестивую краткую редакцию первого послания Курбскому, которую мы можем прочитать в настоящем издании следом за пространной.

Опричнина, - это важнейшее мероприятие Грозного, вызывавшее столько споров и недоумений среди современников и потомков, - не находит истолкования в дошедших до нас сочинениях ее руководителя. Историки, правда, усматривают намек на подготовку этого мероприятия в том месте первого послания, где царь многозначительно замечает Курбскому, считавшему своих сторонников «сильными во Израиле» и «чадами Авраама»: «может Господь и из камней воздвигнуть [создать] чад Аврааму». Этой, по выражению Ключевского (В. О. Ключевский, ук. соч., М., 1906, стр. 212), «исторической угрозой», царь в первом послании Курбскому и ограничился, может быть, потому, что послание было написано за несколько месяцев до учреждения «особного двора», и конкретные формы нового учреждения еще не определились. Когда же опричнина стала совершившимся фактом, «крестопреступники» за рубежом сумели развернуть вокруг этого «разделения людей единого христианского народу и единые веры» такую пропаганду, что Грозный предпочел не вдаваться в разъяснение сущности этого учреждения, а просто объявил, что у него «опричнины и земского нет». Именно такой ответ по вопросу об опричнине был продиктован царем одному из четырех бояр, получивших в 1567 г. тайные послания от Сигизмунда II Августа и гетмана Григория Ходкевича с соболезнованием по поводу «неразсудительного жестосердия» московского государя. Последующие (прямые и косвенные) упоминания опричнины в сочинениях Грозного относятся к тому времени, когда в истории этого учреждения наступил глубокий перелом. Ярким памятником этого перелома может служить знаменитая «Духовная» (завещание) царя 1572 г. «Ждал я, кто бы поскорбел со мной, - писал Грозный в этом завещании, - и не явилось никого, утешающих не нашел, заплатили мне злом за добро, ненавистью за любовь» (Цитата в переводе Ключевского (там же, стр. 239); подлинный текст см. ниже, стр. 524.). По очень вероятному предположению исследователя (С. Б. Веселовский. Духовное завещание Ивана Грозного. Изв. АН СССР, сер. истор. и философ., т. IV, № 6, 1947, стр. 515.), речь здесь идет именно об опричниках, этих новых «чадах Авраама», созданных царем и не вполне оправдавших его надежды в военном отношении: опричники не сумели отстоять Москву от крымцев в 1571 г. Отголоски этого же недовольства опричниками мы встречаем и в наставлении, посланном Грозным в 1574 г. опричнику Василию Грязному, - царь именует Грязного и его товарищей «дрочонами» (неженками), не умеющими воевать, и замечает: «А что сказываешься великий человек - ино что по грехам моим учинилось (и нам того как утаити?), что отца нашего и наши князи и бояре нам учали изменяти, и мы и вас, страдников [холопов], приближали, хотячи от вас службы и правды».

Было бы, однако, большой ошибкой на основании этих иронических слов царя сделать вывод, что в 70-х годах он уже не разделял своих прежних воззрений, высказанных в первом послании Курбскому, и намеревался снова приблизить взамен «страдников» «князей и бояр». Если кто-либо из князей и бояр и рассчитывал на это, то им пришлось быстро разочароваться. Доказательством этому может служить уже послание в Кирилло-Белозерский монастырь, написанное царем еще до грамоты Грязному - в 1573 г.

«Послание царя и великого князя Иоанна Васильевича всеа Руси в Кирилов монастырь игумену Козме, иже о Христе с братиею» не было еще, сколько нам известно, предметом специального исследования историка. До сих пор это послание привлекало к себе внимание исследователей лишь с литературной и культурно-бытовой стороны. А между тем, оно несомненно заслуживает внимания и с чисто исторической точки зрения. Характерны уже сами обстоятельства появления этого послания - оно написано в ответ на грамоту игумена и «братии» монастыря в связи с конфликтом между двумя влиятельными монахами - Ионой, в миру Иваном Васильевичем Шереметевым, и Варлаамом, в миру Василием Степановичем Собакиным. Это люди совершенно различного склада: Шереметевы - старый московский боярский род, пользовавшийся большим влиянием еще при предках Грозного и впавший в немилость накануне опричнины; Собакины - представители одного из служилых родов, возвысившихся в годы опричнины (Ср.: С. Б. Веселовский. Синодик опальных царя Ивана как исторический источник. Пробл. источниковед., т. III, 1940, стр. 339.), главным образом благодаря женитьбе царя (в 1571 г.) на представительнице этого рода - Марфе Собакиной. Варлаам (Василий Собакин) играл в Кирилло-Бзлозерском монастыре своеобразную роль царского уполномоченного, - Грозный иронически сравнивал его положение в монастыре с положением римского прокуратора Пилата: «понеже от царские власти послан»; руководство монастыря, очевидно, тяготилось присутствием Собакина и благоволило к Шереметеву. В 1573 г. Собакины разделили участь многих родов, возвысившихся в годы опричнины: попали в опалу (племянники Варлаама были обвинены в «чародействе»). Ободренные этим обстоятельством игумен и «братия» Кирилло-Белозерского монастыря и отправили царю свою грамоту, порицая Собакина и заступаясь за Шереметева. Но руководителям монастыря пришлось испытать разочарование: несмотря на свое недовольство Собакиными, Грозный не пожелал разделить благосклонность игумена Козьмы и «братии» к Шереметеву, и, начав свое послание с выражений глубочайшего уважения «господам и отцам», кончил его строжайшим выговором за покровительство опальному боярину. «Другой на вас Сильвестр наскочил», - зловеще заметил царь, напоминая игумену о ненавистном «попе», одном из вождей «избранной рады», к которой, кстати сказать, был близок в свое время и И. В. Шереметев.

Но недовольство царя Шереметевым и покровительствовавшим ему монастырским начальством объяснялось не только прошлым опального боярина. Положение Шереметева в Кирилло-Белозерском монастыре уже после его пострижения и превращения в монаха Иону тоже давало основания для беспокойства. Грозному стало известно, что опальный боярин, ставший «непогребенным мертвецом», продолжает владеть собственностью - держать при монастыре «особные годовые запасы». Монастырское начальство, с которым Грозный начал спор о Шереметеве еще задолго до написания послания 1573 г., указывало царю, невидимому, что эти шереметевские запасы служат подспорьем для хозяйства самого монастыря. Спор приобретал, таким образом, принципиальный характер: речь шла уже не об одном Шереметеве, а о монастырском хозяйстве в целом. Мнение царя по этому вопросу было вполне определенным: монастырь, имеющий собственные «села», ни от кого не должен зависеть в материальном отношении. «Милые мои!, - писал Грозный в послании, - доселе многие страны Кирилов пропитывал и в трудные времена, а ныне и самех вас в хлебное время, толико бы не Шереметев перекормил, и вам бы всем з голоду перемерети». Но точке зрения Грозного, принципиального противника того, чтобы монастырь «гонялся за бояры», противостояла точка зрения принципиальных защитников такого положения: «Не глаголи никто же, - с негодованием восклицает царь, - студные сия глаголы [постыдные слова]: яко только нам з бояры не знаться - ино монастырь без даяния оскудеет». Для того чтобы понять, почему эти «студные глаголы» так возмущали Грозного, следует вспомнить обстоятельство, отмеченное несколькими исследователями. Время опричнины характеризуется усиленным наплывом «вкладов» в монастыри: бояре, неуверенные в эти трудные для них годы в прочности своих владений, очень часто предпочитали «дарить» их в монастырь. Часто это была просто замаскированная продажа, но нередки и такие случаи, когда боярин обеспечивал себе при этом место в монастыре и надеялся «укрыться за спину» монастырских властей (Ср.: С. Б. Веселовский. Монастырское землевладение в Московской Руси во второй половине XVI века. Историч. зап., т. 10, 1941, стр. 103, 107; П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. .М. - Л., 1950, стр. 130.). Каковы были взаимоотношения между таким «дарителем» и монастырем в последующее время: становился ли он после этого скромным монастырским «слугой» или влиятельным покровителем, «ктитором» монастыря - это, вероятно, зависело от многих обстоятельств. Слова Грозного о монастырях, «гоняющихся за боярами», и положение Шереметева в Кирилловом монастыре говорят, во всяком случае, о том, что второй вариант не был редкостью. Такое положение, естественно, не устраивало царя. Послание его в Кирилло-Белозерский монастырь в значительной степени направлено против превращения монастырей в боярских вассалов или в замаскированные боярские вотчины.

Последнее из издаваемых здесь посланий, связанных с внутриполитическими делами, непосредственно возвращает нас к важнейшему мероприятию Грозного - к опричнине. Судьба этого учреждения в 70-х годах XVI в. вызывала и продолжает вызывать споры среди историков. В 1572 г. термин «опричнина» исчезает из официальных документов (разрядных записей), - значит ли это, что опричнина была отменена или что было только изменено ее название? Современники-иностранцы прямо говорят, что в 1572 г. «пришел опричнине конец» (Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. Перевод И. И. Полосина, М., 1925, стр. 110, 151 - 152), но в русских источниках мы не находим таких прямых и определенных известий. Наиболее загадочно в этом отношении уже упомянутое завещание, написанное летом 1572 г.; в заключительной части этого завещания мы читаем: «А что есьми учинил опришнину, и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее и чинят, а образец им учинен готов» (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV - XVI вв., М., 1950, стр. 446 (начало завещания см. в «Археографическом обзоре»).). «Учинил опришнину» - так можно сказать и о существующем учреждении и об отмененном (и об отменяемом). Ясно одно: если царь оставлял вопросов судьбе опричнины на усмотрение сыновей, значит сам он уже не был убежден в ее бесспорных достоинствах. О том, что в 1572 г. произошло нечто большее, чем простая перемена названия «государева особного двора», говорят и некоторые частные акты, обнаруженные исследователями в начале XX в.; из них мы узнаём, что после 1572 г. некоторое число «земских» получило назад свои владения из опричнины (Ср.: Л. М. Сухотин. Из истории опричнины. ЖМНП, ноябрь 1911 г.; важные материалы о возвращении вотчин «земским» содержатся и у II. А. Садикова, (ук. соч., стр. 137 - 146). ).

Осенью 1575 г. Иван IV совершил поступок, который поразил современников едва ли менее, чем введение опричнины в 1564 г.: он передал свой титул «великого князя всея Руси» служилому татарскому хану Симеону Бекбулатовичу, а сам, как рассказывает летопись XVII в., «назвался Иваном Московским и вышел из града и живяше на Петровке и весь свой чин царский отдаде ему, Симеону, а царь Иван Васильевич ездил просто, что боярин, в оглоблях, человек; и как приедет к царю Симеону, и ссажался с царева места далече, з бояры» (Этот неизданный летописец находится в Рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (пит. по: П. А. Садиков, ук. соч., стр. 42). Помещенное в настоящем издании послание «Иванца Московского» Симеону Бекбулатовичу является непосредственным следствием этой неожиданной реформы, а вместе с тем оно в значительной степени и объясняет эту реформу. Иа «челобитной Иванца Московского» (тщательно копирующей стиль подлинных челобитных) мы узнаём, что под властью «Иванца» находится какая-то особая территория, к которой он намеревается присоединять «вотчинишки» еще каких-то «людишек», находящиеся пока во владении «великого князя всеа Руси»; из этих вотчинишек он собирается «отсылатьипрочь» тех, которые ему «не надобны». Картина знакомая: «удел Иванца» с неизбежностью напоминает нам «особый двор государев» - опричнину. Как известно, одной из важнейших сторон опричной реформы было разрушение материальной базы родовитого боярства путем создания особой («опричной») территории, принудительного выселения из нее старых владельцев и. передачи их владений новым людям. «Удел Иванца» - это, очевидно, какая-то новая форма опричной территории.

Зачем же Грозному понадобилась эта новая форма и весь политический «маскарад» 1576г.? (П. А. Садиков, отметивший связь назначения Симеона «великим князем» с опричниной, считает, однако, что «объяснение подобного маскарада» следует «искать во внешне-политической конъюнктуре» (ук. соч., стр. 43). Ниже (в комментарии к посланию Симеону, прим. 1) мы указываем, почему это предположение     П. А. Садикова не представляется достаточно убедительным.). Ответ на это дают, как кажется,, известия нескольких иностранцев, посетивших Русь как раз в «правление» Симеона Бекбулатовича. Один из них, посол английской королевы Елизаветы Д. Сильвестр, удостоился личной аудиенции у «Иванца Московского» и имел с ним довольно интимный разговор. Во время этого разговора Грозный указывал Сильвестру на фиктивность своего отречения, но объяснял его «опасным положением государей», которые «подвержены переворотам (chaunge)», «что в настоящее время и оправдалось, ибо мы передали сан нашего правительства...в руки чужеродца...Причиной (occasion) этого является преступное и злокозненное поведение наших подданных, которые ропщут и противятся нам; вместо верноподданнического повиновения они составляют заговоры против нашей особы» (Ю. Толстой. Первые 40 лет сношений между Россиею и Англиею. СПб., 1875, стр. 179 - 182.). Сходное объяснение было, очевидно, дано и германскому послу Даниилу Принцу: в своем рассказе о путешествии в Москву в 1576 г. он писал, что царь передал власть Симеону «по причине подлости подданных» (Даниил Принц из Бухова. Начало и возвышение Московии, Чтения ОИДР, 1876, кн. III, отд. IV, стр. 29.). Дополнением к этим известиям могут служить известия иностранцев, писавших несколько позже, - англичан Горсея и Флетчера: по их словам, Симеон Бекбулатович нужен был царю как подставное лицо для проведения каких-то непопулярных, но доходных мероприятий (Горсеи. Записки о Московии. СПб., 1909, стр. 30 - 31; Флетчер. О государстве Русском. СПб., 1905, стр. 50. Относительно конкретного характера этих мероприятий оба источника расходятся: Горсей говорит об уничтожении «прежних долгов» вообще, Флетчер - об уничтожении жалованных грамот монастырям.). Сопоставив известия иностранцев с посланием «Иванца Московского», мы легко сможем понять, в каком именно вопросе Грозный ожидал наибольшего сопротивления «подлых подданных». Пропаганда «крестопреступников» вне и внутри Русского государства и действительные злоупотребления некоторых из «государевых слуг» сделали опричнину непопулярной; в течение многих лет ее существования Грозный объявлял через своих послов, что у него «опричнины нет»; в 1572 г. он и формально пошел на ее отмену. Реформа 1564 г., проведенная Грозным, в значительной степени осуществила поставленную им цель; родовитое боярство в основном было разгромлено. Но мог ли Грозный считать, что враги его полностью обессилены? Из послания Симеону Бекбулатовичу мы знаем, что в 1575 г. царь решил вновь провести «перебор людишек», прибегнув для этого к фиктивному разделению государства на владения «великого князя всея Руси» Симеона и «Иванца Московского». Нам не известны полностью ни формы этого разделения, ни весь объем мероприятий, проведенных с осени 1575 г. по осень 1576 г. (когда «великий князь» Симеон был сведен с престола «всея Руси» и получил «великое княжение Тверское»); мы не знаем также, почему Иван Грозный считал, что «маскарад» 1576 г. меньше взволнует «злокозненных подданных», чем опричнина. Ясно одно: несмотря на неудачи и разочарования 1564 - 1572 гг., царь вновь вернулся к своей прежней политике, «обозрительно» (осмотрительно) «перебирая людишек» и продолжая «носить меч в месть злодеям, в похвалу же добродеям».

Такая настойчивость, способность после временных неудач снова возвращаться к прежней политике, составляет характерную черту Грозного. Эта особенность бросается в глаза при изучении его внутренней политики: она присуща и его внешней политике.

II

Вопросы внешней политики не меньше, чем вопросы внутренней политики, были предметом споров и борьбы между царем и «крестопреступниками».

В 1552 г. войсками Ивана Грозного было завоевано Казанское ханство; в 1556г. к Русскому государству была присоединена и Астрахань. Крымский хан, с начала XVI в. ставший опаснейшим врагом Руси, превратился теперь в непосредственного соседа царя; наступление на Крым стало реальным делом. Но крымский хан был не единственным врагом Руси. Одновременно с войной на Волге войска Ивана IV вели военные действия в Прибалтике - в 1557 г. они нанесли поражение шведскому королю Густаву Вазе. И здесь первоначальные успехи русского оружия можно было развить дальше: невыплата Ливонским орденом дани, установленной еще при Иване III (в 1503 г.), давала повод для нового наступления в Прибалтике.
Каково будет дальнейшее развитие русской внешней политики? С конца 50-х годов вопрос этот стал предметом серьезных разногласий в московских правящих кругах.

В первом послании Курбскому царь говорит об этих разногласиях с достаточной ясностью и определенностью - гораздо яснее, чем о разногласиях по вопросам внутренней политики. С горечью вспоминает он те «словесные отягчения» и «супротивословия», которые ему пришлось выслушать от своих советников - друзей и единомышленников Курбского, в связи с начатой им Ливонской войной. «Како же убо вспомяну, - восклицает он, - о гермонских градех супротивословие попа Селивестра и Алексея и всех вас на всяко время, еже бы не ходити бранию, и како убо, лукавого ради напоминания Датц[к]ого короля, лето цело даете безлепо рифлянтом збиратися?». Говоря об этом «лете» передышки, полученном ливонцами и использованном ими для перехода под власть польского короля, царь имеет в виду перемирие, данное Ливонии по ходатайству короля Датского с марта по ноябрь 1559 г. Сопоставив замечание царя с летописью, мы легко сможем понять, почему Сильвестр, Адашев и другие их единомышленники настояли в этот момент на удовлетворении «лукавого напоминания» короля Дании: как раз в это же время (летом 1559 г.) брат Алексея Адашева Даниил вел военные действия на юге против Крыма и Турции.

О стремлении единомышленников Курбского вести войну именно в южном направлении царь в первом послании говорит столь же определенно, как и об их отрицательном отношении к Ливонской войне. Он иронически называет кратковременные успехи, достигнутые во время экспедиций Даниила Адашева и Вишневецкого на Днепр и Дон, «вашими победами, еже Днепром и Доном»; он всецело возлагает на Курбского и его друзей ответственность за неудачный поход И. В. Шереметева (будущего кирилло-белозерского монаха Ионы) на крымского хана: «еже по вашему злосоветию, а не по нашему хотению случилась такова пагуба православному христианству». Этим бесплодным набегам на Крым царь противопоставляет свою тактику: постепенную колонизацию «пустых мест» на юге, умиротворение «бесерменских» (мусульманских) сил и привлечение их «на помощь православию» в Ливонской войне.

Известия о разногласиях но внешнеполитическим вопросам, содержащиеся в первом послании Курбскому, находят полное подтверждение и в других источниках. Если многие другие обвинения, выдвинутые царем в этом послании, относились, как мы видели, фактически не к Курбскому и его друзьям по «избранной раде», а к «болярам» вообще, то в данном случае царь действительно имел в виду «князя Андрея Курбсково с товарищи». В этом мы сможем убедиться, обратившись к сочинениям самого Курбского: уже после своего бегства за границу «изменник государев» продолжал доказывать, что царю следовало воевать с Крымом и что такую тактику рекомендовали ему «мужи храбрие и мужественные», но карт, ттх пе послушал. В грамотах в Крым, посланных Иваном в начале 60-х годов, царь также указывал, что в предшествующие годы его ссорили с «царем» (ханом) Адашев, Ив. Шереметев и другие лица, на которых он ныне «опалу свою положил».
Известия о разногласиях по вопросам внешней политики, содержащиеся в первом послании Курбскому, не остались неизвестными для историков. Особенное внимание уделили им С. М. Соловьев и Н. И. Костомаров, воскресившие в историографии XIX в. старинный спор XVI в.: какой из двух внешнеполитических путей был правильным? (С. М. Соловьев, ук. соч., стр. 106 - 107; Н. И. Костомаров, ук. соч.. стр. 218 - 239.).

Мнение Костомарова, защищавшего походы на юг и видевшего в Ливонской войне только неудачное продолжение прежних оборонительных войн против прибалтийских рыцарей, конечно не может быть принято. С государственной точки зрения Грозный был, несомненно, прав, ведя войну па западе, а не на юге (на невозможность войны за черноморское побережье в XVI в. справедливо указал уже С. М. Соловьев). Но дело было не только в том, что Иван Грозный лучше понимал интересы государства, чем его противники. Внешнеполитические взгляды его врагов вытекали, очевидно, из их общего мировоззрения, были как-то связаны с их социальной природой. В чем же заключалась эта связь? В исторической литературе нередко можно встретит указания на то, что у виднейших представителей княжья и боярства были специальные интересы на юге, что война с Крымом была нужна им для защиты их южных (заокских) владений (Ср.: П. А. Садиков, ук. соч., стр. 13). Но в сочинениях Курбского речь идет не об обороне юга (сторонником обороны был и Грозный), а о наступлении на Крым. Такое наступление, в случае его удачи, обеспечило бы за Русским государством богатые черноземные территории слободской Украины и «Поля»; территории эти, как всегда бывало с новоприсоединенными к Московскому государству землями, поступили бы в первую очередь в пользование служилым людям. Почему же Курбский и его единомышленники заботились о присоединении этих земель? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сопоставить внешнеполитическую программу этой группы с ее социально-политической программой в целом. Как известно, Курбский и его единомышленники примыкали к «нестяжателям» - сторонникам секуляризации церковных земель. Современная историческая наука объясняет это тем, что «ликвидация церковных владений и превращение церковных земель в государственный фонд были выгодны крупному боярству, так как этим путем вопрос о земле, необходимой государству для испомещения служилых людей, разрешался за счет церковной, а не боярской земли» (История СССР (второе изд.), т. I, М., 1948, стр. 284 - 285. Сходную мысль высказывает и И. У. Будовниц (ук. соч., стр. 93 - 94, 131), но он предполагает, что бояре и «сами непрочь были воспользоваться монастырскими богатствами».). Но если это так, то надо признать, что южные земли, которые можно было бы добыть в войне с Крымом, не в меньшей степени, чем церковные, могли спасти бояр от потери их собственности. Война на западе, напротив, не обещала значительных земельных приобретений, а в случае затяжки грозила серьезными тяготами для государства вообще и для служилых людей в частности. Бояре могли предвидеть, что выход из этих тягот государство найдет в конфискации боярских земель, что, как известно, и случилось во время опричнины.

Грозный не хуже Курбского и его единомышленников знал достоинства южнорусских земель и уж во всяком случае больше Курбского заботился об интересах помещиков. И если он не пошел по пути, предложенному «избранной радой», и решился на войну на западе, то дело было, очевидно, в том, что землям он предпочитал море, которое виднелось ему за прибалтийскими территориями. «Сознательной целью» Грозного «было дать России выход к Балтийскому морю» (К. Маркс, Хронологические выписки, Архив Маркса и Энгельса, т. VIII, 1946, стр. 165.).

Ливонская война началась в 1558 г.; первый год войны был ознаменован рядом блестящих успехов - были взяты Нарва, Юрьев (Тарту, Дерпт) и ряд других городов. Но с 1559 г. положение изменилось - в войну вмешались новые силы. Может быть Грозный и преувеличивал, когда писал (в первом послании Курбскому), что «литаоньский и гофинский язык [Польша и Швеция!» сумели вмешаться в войну по вине Курбского и его единомышленников, т. е. благодаря передышке, полученной ливонцами в 1559 г.; напуганные новым усилением Московского государства соседи Ливонии раньше или позже все равно вмешались бы в эту войну, если бы этого перемирия и не было. Но верно, что именно 1559 год был переломным годом в истории войны - вмешательство польского короля (в сентябре 1559 г. принявшего центральную и южную Ливонию под свой протекторат) сразу чрезвычайно усложнило обстановку. А за польским королем готовились выступить и другие силы - война, начатая против Ливонии, постепенно приобретала международный характер.

Стремительное наступление русских сил в Ливонии произвело большое впечатление на Западе. В исторической литературе часто приводятся слова протестантского публициста Юбера Ланге (из его письма Кальвину), относящиеся к самому началу этой войны: «Если суждено какой-либо державе в Европе расти, то именно этой», - сказал Ланге о Московии. Но если западноевропейские политики проявляли столь тревожное внимание к русскому наступлению в Прибалтике, то и русские политические деятели хорошо понимали, какую роль в ходе Ливонской войны могут сыграть державы Запада и, в частности, то государство, с которым Русь уже с конца XV в, имела постоянные сношения - «Священная Римская» (Германская) империя. Позиция габсбургских императоров, не только номинально считавшихся сеньерами Ливонского ордена, но и фактически связанных с ливонскими «германами», постоянно учитывалась Грозным в его политике, - учитывается она и в его посланиях.
Первая попытка Габсбургов вмешаться в Ливонскую войну относится к 1560 г. Русско-крымские и русско-турецкие столкновения в конце 60-х годов не остались незамеченными в Западной Европе: главные враги султана в Европе - Габсбурги (как германский император Фердинанд, так н его влиятельный родич - испанский король Филипп II) - не менее Курбского и его единомышленников радовались этим столкновениям (См. ниже, в комментарии к посланию Елизавете, прим. 3). Неожиданный поворот в русской политике не мог их не разочаровать, - в 1560 г. император Фердинанд I обратился к Ивану Грозному с просьбой прекратить войну против его вассалов. Ответное послание Грозного, к сожалению, дошло до нас не в подлиннике, а лишь в переводе (латинском и немецком), - иначе оно, несомненно, должно было бы быть помещено в собрании посланий царя. Грозный в этом послании ставил перед собой трудную задачу: он ни в малейшей степени не собирался отказываться от столь успешно начатой войны, но, вместе с тем, он не хотел и излишне раздражать своего влиятельного адресата, прибавляя к списку своих врагов еще одного.

Послание Грозного Фердинанду I начинается с несколько неожиданного утверждения: царь выражает уверенность, что после его разъяснения император не только откажется от поддержки ливонцев, но сам обратит на них свою «немилость и гнев». Дело в том, что ливонцы совершили величайшее преступление: они «преступили заповедь Божию» и «впали в Лютерово учение». В этом и заключается причина Ливонской войны: царь только потому и начал ее, что потерял надежду на обращение ливонцев «к справедливости и старому закону» (Латинский текст этого послания издан в книге Ciampi «Bibliografia critica delle…corrispondenze… della Italia colla Russia» (Firenze,1834, р. 252); русский перевод с этого латинского текста см. в книге Любич-Романович «Сказания иностранцев о России XVI - XVII вв.» (СПб., 1843). Послание Грозного почти сразу было издано на Западе на немецком языке в виде брошюры («летучего листка»): «Ein ernstlicher Sendbief und gwise Antwurt des Gros. Moscowit. Herrn» (1561). Существует другой немецкий перевод с этой грамоты, тоже сделанной современником [издан в «Копенгагенских актах» Ю. Щербачева (Чт. ОИДР, 1915, т. IV, стр. 147)], но с исправлением резких антипротестантских мест). Легко заметить своеобразие этой аргументации: Иван Васильевич ведь отлично знал, что «старый закон», которого придерживались ливонцы до «впадения в лютерово учение», был католическим «законом». Православный царь, всю жизнь презиравший «латынскую ересь», заявлявший католикам: «вы же сами себя от божественного крещения и любве крестьянские отогнали есте, понеже бысте враги креста Христова», ругавший папу «волком», выступает в качестве католического крестоносца! Впрочем, причину такого неожиданного выступления понять не трудно: Грозный очень хорошо знал, какое место занимала в политике Габсбургов идея католической контрреформации. Фердинанд I много лет воевал против «лютерова учения» в Германии, его племянник Филипп II испанский уже готовился стяжать лавры первого врага Реформации. Выступая против «лютерова учения», действительно очень широко распространившегося в Ливонии, Грозный задевал весьма чувствительную струну габсбургской политики.

Остроумный ответ Грозного, вызвавший большой интерес на Западе, не мог, конечно, примирить Габсбургов с его новой политикой: не вступая прямо в войну, император всячески старался воспрепятствовать русским в Ливонии. Однако даже после ответа царя и после нескольких лет продолжения Ливонской войны, Габсбурги все-таки не потеряли надежды отвратить «Московита» от войны на Западе и обратить его против «Турка». В 1566 г., во время серьезного наступления турок на габсбургские владения (осада Сигета), к Грозному обратился новый император (сын Фердинанда I) Максимилиан II. Формальным поводом для этого обращения было ходатайство за бывшего ливонского магистра Фюрстенберга, попавшего в плен к русским, но одновременно император не упустил случая напомнить царю о желательности возобновления войны против «бешеных псов - турок», с которыми Русь не так давно воевала. Обращение это не явилось для царя неожиданностью: из донесений своих послов в Крыму он знал уже о войне в «Можарской земле» (Венгрии). Грозный опять ответил императору с дипломатической тонкостью: в своем послании (также, к сожалению, дошедшем до нас только в переводе) он заявил, что охотно помог бы «цесарю», особенно теперь, когда тот находится в «весьма опасной распре с турками», но для этого необходимо два условия: чтобы ливонны перестали ему «несправедливо противоборствовать» и покорились и чтобы польский король не беспокоил его «несправедливыми и беспрерывными войнами» (Латинский текст этого послания Грозного (по списку миланской библиотеки) издан М. Крашенинниковым в ЖМНП [1896, кн. 1 (ч. 303), стр. 200].. )Это, конечно, был отказ: Грозный давал понять, что он намерен довести до конца Ливонскую войну и не собирается ради Габсбургов отказываться от этой войны и ввязываться в «опасную распрю» с султаном. По существу у царя не было никаких оснований огорчаться из-за того, что Габсбурги отвлечены от северно-европейских дел войной на юге: одновременно с вежливым отказом императору царь послал крымскому хану (вассалу султана и участнику войны в «Можарах») свои поздравления по поводу крымско-турецких успехов в войне с «цесарем» и выразил пожелание, «чтобы недруги наши под ногами нашими были» (ЦГАДА, Крымская посольская кн. № 12, л. 367 об.).

Третья попытка Габсбургов столкнуть русского царя с султаном, относящаяся к осени 1569 г., вновь возвращает нас к сюжету, затронутому царем в первом послании Курбскому, - к разногласиям можду Грозным и ею прежними «советниками» по вопросам внешней политики. За годы, прошедшие с начала Ливонской войны, многие из этих «советников» успели сойти с исторической сцены, некоторые из них, в первую очередь А. М. Курбский, успели превратиться в «крестопреступников». Но это не значит, что внешнеполитические планы, воодушевлявшие этих «крестопреступников» прежде, потеряли свое значение, - напротив, именно потому, что поворот во внешней политике, происшедший в конце 50-х годов, совпал с разгромом боярства, представители этого класса могли надеяться, что новый внешнеполитический поворот принесет им пользу.

Неизданные до сих пор документы, находящиеся в Венском архиве, раскрывают нам весьма интересный, хотя и совершенно неизвестный русским историкам факт: прямую и непосредственную связь между эмигрантом Курбским и Габсбургами. Через 5 лет после своего бегства из России «изменник государев», недавно принимавший участие в русско-польской войне на стороне Сигизмунда II Августа, обратился к императорскому агенту в Польше с неожиданным предложением: заключить союз между императором и русским государем против султана. Максимилиан II, извещенный о предложении Курбского своим агентом, аббатом Циром, отнесся к этому предложению с полным вниманием: в течение целого года Цир, действовавший, конечно, по инструкциям императора, вел переговоры с «дражайшим (carissimus) Курбским»  История этих переговоров излагается автором настоящей статьи в специальной работе (принятой к изданию в «Исторических записках» АН СССР) по материалам Венского архива (Wiener Staats Archiv, Polonica, Berichte Cyrus 26 Nov. 1569-26, July 1570), полученным (в виде машинописных копий) благодаря любезности Р. С. Панина. и систематически информировал об этих переговорах Максимилиана II.

В чем же заключалась цель Курбского, на что он рассчитывал, обратившись к императору с таким предложением? Несмотря на то, что отношения между беглым князем и польским правительством в эти годы явно ухудшились, «князь Ковельский» (как именовал себя Курбский в Польше) занимал, как-никак, определенное общественное положение, был даже допущен в королевскую раду и, конечно, не стал бы затевать такое дело, если бы не имел надежды на его реальное осуществление .
Главное, что давало Курбскому надежду на осуществление его планов, было, конечно, резкое ухудшение русско-крымских и русско-турецких отношений в эти годы. В 1569 г. турецкий султан Селим II попытался изгнать русских с Волги и подступов к Кавказу. Попытка турок перейти с Дона на Волгу и овладеть Астраханью не удалась; однако с 1569 г. Грозный уже никак не мог быть спокойным за свои южные границы: крымский хан, перед лицом явной враждебности своего патрона - султана - к Ивану Грозному, тоже переменил тон, стал требовать территориальных уступок, «поминок» (дани) и угрожать нападением. В кругах «крестопреступников» в Польше не случайно получил распространение специальный рассказ о нападении на Астрахань: (См. в «Археографическом обзоре», стр. 550, 551.) единомышленники Курбского надеялись, что события 1569 г. заставят царя вспомнить «супротивословия» «добрых и мужественных». Как истый боярин, Курбский считал свою измену обыкновенным «отъездом», подобным тем, которые нередко совершались в Литовской, да и в Московской Руси (до Грозного), и не были бесповоротным актом. Заключив для Русского государства в трудный момент турецко-татарского нападения соглашение с одним из сильнейших государств Западной Европы, Курбский, по его мнению, мог рассчитывать на почетное возвращение в Россию.

План совместного нападения на Турцию, частично изложенный Курбским Циру (полностью изложить свой план Курбский соглашался только лично императору, для чего просил под каким-нибудь предлогом пригласить его к императорскому двору ), несомненно весьма привлекал Габсбургов: после войны 1566. г. император непрерывно ожидал турецкого нападения и готовился к войне. Но можно ли было рассчитывать на сочувствие этому плану со стороны Ивана IV? Нет необходимости доказывать, что «посредник», с которым имели дело Габсбурги, никак не мог быть доверенным царя. Грозный еще менее склонен был снисходить к «отъездам», чем его предки, уже с XV в. начавшие войну с этим пережитком феодальной раздробленности. И в 1569 и в 1571 г., отправляя своих послов в Польшу, царь неизменно наказывал им: «с Курбским, ни с ыными которыми изменники никоторых речей не говорити, а молвити с изменниками которого ся доброго дела договорити?» ( Сб. РИО, т. 71, стр. 543 и 778.) Но неудачны были не только личные планы Курбского. План союза против Турции в целом тоже был весьма сомнителен. Конечно, после 1569 г. Грозный не мог быть спокоен за свои, южные границы и принужден был думать о возможной войне с Крымом и Турцией. Но отказываться ради этой войны от Прибалтики, на приобретение которой было затрачено столько сил, он не желал: как мы помним, на просьбу о помощи против турок, посланную императором в 1566 г., царь ответил, что может оказать эту помощь только при условии прекращения «противоборства» со стороны Ливонии и польского короля.

На что же рассчитывал сам Грозный? Какую политическую линию противопоставлял он планам императора и «крестопреступников»? Всеми мерами стараясь сохранить status quo на южной границе Руси, убеждая султана и хана (даже после 1569 г.), что между ними и Русским государством «ныне всчинается недружба неведомо за что» (Крымская посольская кн. № 13, л. 207 - 208 об; Турецкого Двора кй. № 2, л. 1 - 9.). Грозный понимал вместе с тем, что для успешного ведения Ливонской войны ему надо иметь союзников в Европе. Габсбурги были враждебны русскому продвижению в Прибалтике - необходимо было найти какие-то силы, враждебные им или по крайней мере независимые от них.

И Грозному удалось найти такие силы. Новый шведский король (сын Густава Вазы) Эрик XIV не менее Грозного испытывал политическое одиночество в тогдашней Европе. В войне с Данией, начатой им в 1563 г., симпатии Габсбургов были явно на стороне его соперника - датского короля. В 1565 г. император объявил о блокаде Швеции по образцу объявленной им за несколько лет до этого блокады русской Нарвы. Эти обстоятельства не могли не заставить Эрика XIV пересмотреть традиционную враждебную политику своих предков в отношении Москвы; несмотря на соперничество в Ливонии (Эрик XIV взял под свою власть Ревель - Таллин) шведский король в 1564 г. пошел на перемирие с Иваном IV, а в 1566 г. предложил русскому царю заключить союз. В 1567 г. в Александровской слободе был заключен договор о союзе и взаимной помощи между обоими государствами (Ливония должна была быть поделена, причем большая часть ее доставалась Русскому государству); Иван добился также включения в договор пункта о свободном проезде иностранных мастеров на Русь. Для окончательной ратификации этого договора летом 1567г. в Швецию было послано русское «великое посольство» во главе с И. М. Воронцовым.
Швеция была не единственным государством, с которым Иван IV пытался завязать дружбу в те годы. Английская королева Елизавета, вступившая на престол в 1558 г. (одновременно с началом Ливонской войны), еще менее Эрика склонна была ужасаться «нашествию варваров-московитов» на далекую Ливонию. Занявшая вскоре после своего вступления на престол самостоятельную позицию в отношении Габсбургов, английская королева охотно содействовала выгодной для Англии торговле с Московией и, вопреки увещеваниям императора и польского короля, не соглашалась поддержать блокаду Нарвы. У Ивана Грозного, естественно, возникла мысль, что экономическое содружество может быть превращено в политический союз. Условия этого союза, предложенного царем Елизавете, не могут не показаться нам сходными с только что перечисленными условиями союза с Эриком: Иван предложил Елизавете, «чтобы ее величество была другом его друзей и врагом его врагов и также наоборот», и потребовал свободного проезда иностранных мастеров на Русь. Дата этого выступления также примечательна: Иван IV вызвал к себе Дженкинсона осенью 1567 г., т. е. как раз в то время, когда московские послы, отправленные в Швецию, вели переговоры об окончательной ратификации русско-шведского союза. Нет ли связи между этими двумя проектами? Пробелы в русских источниках (В «Шведских делах» Посольского приказа отсутствуют как раз дела за 1562 - 1568 гг. (см. комментарий к первому посланию Иоганну III, прим. 8); «Английские дела» Посольского приказа начинаются только с 1581 г.) не дают возможности доказать (или опровергнуть) это предположение; но косвенное подтверждение его можно найти в иностранных материалах. Из них мы узнаем, что Эрик XIV тоже в течение многих лет стремился к союзу с Елизаветой, и что у него уже в 1561 г. возникал план шведско-русско-английского союза (Ср.: Г. В. Форстен. Балтийский вопрос в XV - XVII вв., т. I, СПб., 1893, стр. 354 - 355.)

Итак, в 1567 г. Иван IV сделал попытку вступить в союз с двумя государствами Западной Европы. Союз этот, несомненно, мог бы помочь ему при ведении Ливонской войны. Но осуществить этот союз ему не удалось.
Английская королева не приняла предложения Грозного. Став на путь осторожной оппозиции габсбургской политике, Елизавета, однако, была очень далека от каких-либо активных внешнеполитических планов и боялась серьезного столкновения с Габсбургами. Вмешиваться в войну на Балтике, вступать в союз с далекой Московией - все это никак не входило в ее намерения. Своим послам, ехавшим к царю, она приказала отвечать на его предложение «благопотребными речами» и фактически отказалась от заключения договора.

На пути русско-шведского союза стало другое препятствие: государственный переворот в Швеции. В 1568 г., во время пребывания русских послов в Стокгольме, Эрик XIV, энергично проводивший абсолютистскую политику в Швеции, был свергнут с престола феодальной знатью, и к власти пришел его брат Иоганн III, сторонник союза с Польшей и злейший враг Москвы. «Ограбленные и обесчещенные» русские послы были (после нескольких месяцев заточения) отправлены на Русь; о союзе теперь, конечно, говорить не приходилось.

Послание Елизавете 1570 г. и два послания Иоганну III, печатаемые в настоящем издании, отражают эту дипломатическую неудачу Грозного. Для того чтобы понять их, необходимо учесть изложенную выше международную обстановку, а также и конкретную военную обстановку тех лет: с конца 1560 г., т. е. с момента вмешательства в Ливонскую войну новых сил (Польши, Швеции и Дании), и до начала 70-х годов русские войска не добились никакого продвижения на ливонском фронте (в 1570 г. окончилась неудачей попытка завоевать Ревель). И в такой трудный для «скифетродержателя Российского царства» момент государи Англии и Швеции, двух государств, которые, по представлению Грозного, были «честию ниже» Руси, срывают предложенный им союз. Гневом и презрением преисполнены послания царя в Англию и Швецию. Поведение Елизаветы он объясняет тем, что она вообще «пошлая [обыкновенная] девица», за которую правят «мужики торговые»; в посланиях Иоганну III он не делает различия между новым королем и свергнутым Эриком, трактуя весь род Ваз как подозрительных проходимцев «мужичьего» происхождения, уклоняющихся от выполнения своих международных обязательств под предлогом государственных переворотов: «И то уж ваше воровство всё наруже: опрометываетесь как бы гад - розными виды».

Но приведенные послания - не только памятник неудачи. Уже в августе 1572 г., когда царь писал свое первое послание шведскому королю Иоганну III, перед ним вставали контуры нового военно-дипломатического плана; в 1573 г., когда была написана вторая грамота шведскому королю, план этот уже начал осуществляться.

Поворот во внешней политике Грозного был в значительной степени связан с событиями «польского бескоролевья». Смерть последнего Ягеллона, безвольного Сигизмунда II Августа, сама до себе едва ли могла бы считаться крупным событием; но благодаря существовавшей в Речи Посполитой уже к тому времени феодальной анархии, прекращение династии вызвало длительный период безвластия: польское «беско-ролевье» длилось фактически с 1572 по 1576 г. с перерывом на несколько месяцев. Для Грозного это «бескоролевье» оказалось чрезвычайно благоприятным обстоятельством: из борьбы за Прибалтику выбыло государство, больше всех «противоборствовавшее» царю в предшествующие годы. «Польское бескоролевье» отвлекло от ливонских дел и Габсбургов: всецело занятый борьбой за польский престол, император теперь смотрел на русского царя, главным образом, как на силу, могущую сыграть важную (и, может быть, благоприятную для Габсбургов) роль в ходе польской «элекции». А во время «бескоролевья» он не имел и фактической возможности вмешиваться в Ливонскую войну.

Роль «польского бескоролевья» в истории Ливонской войны, несомненно, недостаточно учтена исследователями: в исторической литературе обычно в центре внимания оказывается лишь начало войны (1558 - 1561 гг.), а между тем стоит перечислить русские завоевания в Прибалтике в 70-х годах, чтобы понять, как блестяще сумел Грозный использовать прекращение польского «противоборства».

Уже летом 1572 г., в первом послании Иоганну III, Иван IV обещал ближайшей зимой показать шведскому королю, имевшему неосторожность сказать, что русские «просили» у него мира, «как мы и люди наши учнем у тебя миру просить». Подготовка к этой величественной «демонстрации» началась с конца 1572 г. Шведы владели в это время в Ливонии сравнительно небольшим куском территории в северной Эстонии; наемные шведские «гофлейты», грабившие местное население, были весьма непопулярны в стране. Отлично понимая, как важно обеспечить себе хотя бы пассивную поддержку населения, Грозный еще за несколько лет до этого разработал план создания в Ливонии вассального королевства; «королем Ливонии», «голдовником» (вассалом) царя, был провозглашен герцог Магнус, брат датского короля Фридрика П. Однако первая попытка создания «Ливонского королевства» не удалась - после военной неудачи под Ревелем в 1570 г. вассальный «король» решил было отказаться от высокой чести, предложенной ему царем, и удалился на остров Эзель, принадлежавший датчанам. Теперь Грозный вновь возобновил договор с Магнусом, вновь пожаловал ему его временную резиденцию город Полнев (Пылтсама, Оберпален) и некоторое время спустя обвенчал его со своей племянницей. Договор с «королем Ливонии» обеспечивал Грозному не только сочувствие населения (по словам современников, Магнус, обещавший сохранить Ливонии местные права и обычаи, «явился утехой и убежищем почти всех ливонцев, переходивших толпами к этому государю»), но также поддержку брата Магнуса, короля Дании, а возможно и косвенную поддержку императора: датский король был союзником Габсбургов и энергично добивался их согласия на создание «Ливонского королевства».

1 января 1573 г. русские войска штурмом взяли крепость Пайду (Вайссенштейн), крупнейший (после Ревеля) опорный пункт шведов в Ливонии. Через несколько дней после этого, возвращаясь из завоеванного города, царь отправил шведскому королю свое второе послание, для большей внушительности пометив, что оно написано из «нашей вотчины Лифлянские земли города Пайды». В послании царь заявил, что он не перестанет «доступать» Ливонию, «докудова нам ее Бог даст».
Из шведских владений царю предстояло «доступать» в Ливонии уже немного: из крупных крепостей у шведов оставался, в сущности, один Ревель. Наученный печальным опытом неудачной осады 1570г., Грозный на этот раз не сделал попытки взять эту мощную крепость, а поставил перед своими войсками другую задачу: выйти непосредственно к морю, обойдя Ревель с юга. В 1573 г., эта попытка не удалась; но уже в начале 1575 г. войскам Магнуса удалось овладеть крепостью Салис на берегу Рижского залива (ныне г. Салацгрива Латвийской ССР), а в июле того же года русские войска взяли крупную приморскую крепость Пернов (Пярну). Ливония была окончательно разрезана на две части.

1576 год принес новые успехи. В начале этого года русскими войсками были взяты «Коловерь», «Лиговер», «Апсол» и «Падца» [Лоде, Леаль, Гапсаль (Хапсалу) и Падио] - города в крайней северо-западной оконечности Ливонии. Теперь русские владения выходили не только к Финскому и Рижскому заливам, но непосредственно к Балтийскому морю; в руках Грозного находилось почти все побережье от Ревеля до Риги (в том же году «голдовник» царя, Магнус, завладел крепостью Лемзаль, находившейся верстах в 60 от Риги).

На четвертый год «польского бескоролевья» Грозный мог уже серьезно думать о близком завершении Ливонской войны. Правда, в 1576 г. «польское бескоролевье» окончилось: в Польше появился король - Стефан Баторий. Но на первых порах царю во всяком случае не приходилось опасаться этого нового соседа: он очень хорошо знал, что Баторий избран только частью сейма и что значительная часть страны поддерживает другого кандидата (избранного сенатом) - германского императора Максимилиана II. «Бескоролевье» сменилось междоусобной борьбой, не прекратившейся и после внезапной смерти Максимилиана II в октябре 1576 г.: даже после смерти императора один из важнейших портовых городов Польши - Гданьск - продолжал оказывать неповиновение Баторию, не признавая его королем. Мало того, - по сведениям, полученным Баторием, мятежные гданчане имели «поразуменье» (соглашение) «з Московским и з Макгнусом». Крайне смущенный этим обстоятельством, польский король всячески старался умиротворить «Московского» и уж конечно никак не мог противодействовать ему в Прибалтике.

Такова была обстановка, в которой происходил поход на польскую Ливонию в 1577 г. - один из самых удачных военных походов Ивана IV. Такова была обстановка, в которой возникла группа посланий царя, написанных во время этого похода, - один из наиболее интересных памятников творчества Грозного.

III

Иван Грозный имел основания для того, чтобы, подводя итоги походу 1577 г., писать в одном из своих посланий: «ныне вся Лифлянская земля учинилась в нашей воле». Поход 1577 г. был задуман как последний, завершающий поход Ливонской войны, - отсюда и грандиозные масштабы похода и личное участие в нем Грозного, Симеона Бекбулатовича, недавнего «великого князя всея Руси», и «ливонского короля» Магнуса (ведшего по соглашению с царем военные действия в центральной Ливонии). Обстоятельства подтверждали оптимистические ожидания царя: 13 июля 1577 г. царь со своей армией двинулся из Пскова на юг - в южную Ливонию, захваченную в начале Ливонской войны польским королем, и почти сразу же ливонские крепости, эти «претвердые германские грады», стали одна за другой сдаваться русской армии. Власть польского короля давно уже была непопулярна в Ливонии; пять лет анархии еще больше подорвали ее авторитет. Без сопротивления Грозному сдались города Влех (Мариенгаузен), Лужа (Лудза, Люцен), Режица, Невгин (Двинск). Дойдя до Двины, русские войска повернули на север, - и здесь их ждал почти такой же прием: за исключением небольшого города Чиствина (Зесвегена), который в течение одного дня оказывал сопротивление царю, все остальные города сдавались сразу же.

Единственное, что несколько смутило триумфальное настроение царя, было известие (полученное им в конце августа) о самовольных действиях его «голдовника», Магнуса. Согласно приказу, полученному им от царя в Пскове, Магнус, владевший уже в центральной Ливонии крепостями Каркусом, Салисом и Лемзалем, мог несколько расширить свои владения на юг с тем, чтобы южной границей его владений стала река Говь (Гауя); южнее этой реки он имел право присоединить только один город - Кесь (Цесис, Венден - старинную столицу ордена), все остальное должно было принадлежать царю. Магнус же, ободренный своими первыми успехами, сделал попытку овладеть всем побережьем Двины, разослав по городам Подвинья грамоты с предложением переходить под его власть; население этих городов, недовольное польской властью, охотно последовало этому предложению. Возмущенный самовольством «голдовника», Грозный 25 августа послал ему грамоту с энергичным выговором. Грамота эта, сохранившаяся в «разряде» похода 1577 г. (Этот «разряд» издан в «Военном журнале» за 1852 и 1853 гг. (грамота Магнусу - в № 5 за 1853 г., стр. 94 - 96) и стоящая несколько особняком от остальных посланий этого года (Мы не поместили эту грамоту в основном тексте из-за затруднений археографического характера; приводим ее текст здесь), тем не менее весьма характерна для литературной манеры царя:

«Милосердия ради милости Бога нашего, в них же посети нас восток свыше, во еже направити ноги наша на путь мирен, сей убо в Троицы славимаго Бога нашего милостию удержахом скифетры Росискаго царствия, мы великий государь, царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Руси [следует полный титул], голдовнику нашему Арпымагнусу королю Крестьяновичу, отчичу и дедичу Норбецкому, арцугу Слезвицкому, Олченскому, Скорманскому и тех Делмарских, графу Олдньбарскому и Делманскому. Прислали к нам твои люди, а того не ведомо хто имянем писал, твою грамоту; а в твоей грамоте писано, что тебе сдались: город Кесь, город Нитов, город Шкуин, город Зборск, город Голбин, город Чествин, город Тыржин, город Пиболда, город Лавдун, город Барзун, город Канцлов, городок Ерла, городок Фес, городок Леневард, городок Воршевад, городок Суижел, город Роденбжь, городок Какенгауж. И по той по твоей грамоте, сложась с нашими недруги, нашу вотчину отводишь; а которая у них казна, и ты тое казну у нас теряешь; а как еси у нас был во Пскове, и мы тобе тех городов не поступывались, одну есмя тобе поволили доставати Кесь, да те городки, которые на той стороне Гови реки, и ты в те городки вступился неподельно. И ныне мы Божею волею свою отчину Вифлянскую землю очищаем, и Бог нам в руки дал: город Влех, город Лужу, город Резицу, город Навгин, город Круцбор, город Голвин, город Чествин, город Левдун, город Барзун; Анцклава мыза выжжена, а Фелдатыржин мыза в нашей отчине, промеж тех городов, которые есмя взяли. И будет похочешь, и ты их у нас емли, а мы здеся с тобою блиско, и в тех городкех с Божею волею наши воеводы и люди сидят, и тобе о тех городкех печись не пригоже, и без тебя их уберегут. А приставов в твои городки, сколко нам Бог помочи подаст, столко пошлем их, а и сами сколко можем в пристовстве в твоих городкех будем; а денги у нас и сухари, каковы лучились, таковы и везем; и будет не похош нас слушати, и мы наготове, а тобе было нашу вотчину отводить непригоже. А будет тебе не на чем на Кеси и на тех городкех, которые за Говею, сидеть, и ты поди в свою землю Езел да и в Датцкую землю за море, а нам тобя имати нечево для, да и в Казань тобя нам ссылати - то лутчи; толко поедешь за море, а мы с Божею волею очистим свою отчину Вифлянскую землю и обережем».

Самочинные (а по существу, как мы увидим, изменнические) действия Магнуса были тревожным симптомом: выше у же указывалось, что Магнус через своего брата был связан с Габсбургами. Но на первых порах выступление Магнуса не помешало дальнейшему «очищению Вифлянской земли»: Грозный перешел на Двину, сразу же забрал под свою власть города, присягнувшие было Магнусу, - Куконойс (Кокнесе, Кокенгаузен), Ерль (Эрлу) и другие; некоторое сопротивление было оказано только городами, предназначенными первоначально для Магнуса и отнятыми у него в наказание за самовольство, Венденом (Кесь) и Вольмаром; но и эти города (Венден - после жестокого штурма) были заняты Грозным. Вся Ливония по Двину (т. е. вся собственно Ливония - Лифляндия и Эстлян-дия), за исключением только двух городов - Ревеля и Риги, была в руках русских.

Послания 1577 г. представляют собой своеобразный памятник этого похода. Выступая из Пскова, Грозный написал первое из них, адресованное Александру Полубенскому, вице-регенту Ливонии, возглавлявшему в то время польские силы к северу от Двины. Следующие послания были написаны в Двинске (польскому магнату И. Талвашу), в Куконойсе (Радзивиллу и польскому послу Крымскому), в Эрле (в город Ригу) и, наконец, в Вольмаре (Стефану Баторию, Яну Ходкевичу, Курбскому, Таубе и Крузе, Тетерину).

Заслуживает внимания лицо, избранное Грозным для передачи последних пяти посланий. Это - Александр Полубенский, тот самый человек, которому было адресовано первое послание царя. Такое превращение бывшего адресата Грозного в его посланца тем более удивительно, что, как мы можем увидеть из псковского послания, Полубенский в начале похода ни в каком отношении не пользовался благоволением царя. Послание к нему - одно из самых ядовитых произведений пера Грозного: пародируя какую-то из грамот Полубенского, царь называет его «блазнем» (шутом), гетманом «разогнанного и блудящего» рыцарства, сравнивает его с дудкой, пищалкой и другими скоморошескими инструментами. Это и неудивительно: уже задолго до 1577 г. Полубенский был хорошо известен царю, как энергичный враг Москвы; он был близким свойственником Курбского, помогал ему в его незаконных сношениях с русскими землями после бегства за границу; вместе с Тетериным и Сарыхозиным Полубенский захватил обманом (выдав свое войско за опричников) в 1569 г.

А между тем, когда в конце похода Полубенский, выданный восставшими против него жителями Вольмара, попал в руки Магнуса, Грозный обнаружил по отношению к этому «блазню» необычайную заботливость: велел во что бы то ни стало разыскать его, сказать ему, «чтоб он не опасался ничево», что «царское величество милость ему покажет, пожалует, к королю его отпустит» (Военный журнал, 1853, № 5, стр. 105 - 106.)) и, действительно, выполнил это обещание, милостиво приняв Полубенского, а затем отпустив его со своими письмами. Сходную метаморфозу можно заметить и в отношении патрона Полубенского, «гетмана Лифлянской земли» Яна Ходкевича, - достаточно сравнить одно из посланий 1567 г., адресованное его дяде (от имени Воротынского), с посланием к нему в 1577 г.: в первом случае Ян Ходкевич упоминается как «племянник твой Янко», который хотел «освети Вифлянскую землю» и «кровопролитие християнству учинити», во втором случае он выступает как «муж храбрый и велемудрый и дородный», достойный «начальствовати». Столь явная перемена в обращении с обоими польскими полководцами заставляет нас отнестись со вниманием к сходным известиям двух ливонских источников (Хроника Ливонии Б. Рюссова (Сборник материалов по истории Прибалтийского края, т. III, Рига, 1880, стр. 271 - 272); «ApologiaReliquarium Livoniae», напечатанная (в выдержках) в статье K. Busse «Rembert Geilsheim» (Mittheilungen aus dem Gebiete der Geschichte Liv-, Ehstund Kurlands, B.II, heft III, Riga - Lpz., 1842, 8. 419, 425, Anm. 36, 430, Anm. 40).) о тайных сношениях Полубенского с царем во время похода 1577 г.: согласно этим источникам, Магнус еще в начале похода изменил Грозному, вступив в переговоры с Баторием, но Ходкевич, презиравший ливонцев, открыл его измену Полубенскому, а Полубенский - царю. Насколько это известие верно, сказать трудно; дошедшее до нас официальное донесение Полубенского королю, написанное в форме дневника, во всяком случае никак не помогает решению этого вопроса; донесение это содержит много подозрительных пропусков и умолчаний (Полубенский упоминает измену Магнуса задним числом, ничего не рассказывая о том, как он узнал о ней), числа в нем странным образом перепутаны и т. д. (Донесение Полубенского см.: Труды X Археологического съезда в Риге в 1896 г., т. III, М., 1900. Ср. комментарий к посланию Яну Ходкевичу, прим. 1.). Умалчивает Полубенский и о той, несомненно предосудительной с точки зрения Бато-рия, роли, которую он играл после пленения: как мы узнаём из официальных русских «разрядов», став пленником Грозного, Полубенский помог ему завоевать ливонский город Трикат, написав жителям этого города, чтобы они «государю царю не противили, видя такую моць государя самого, войско и наряды великие» (Текст этой грамоты «его парского величества вязня» Полубенского (из «разряда» похода 1577 г.) - в «Военном журнале» за 1853 г., № 6, стр. 91 - 92. Курляндский хронист Геннинг даже прямо называл Полубенского «человеком» Ивана IV (Scriptores rerum Livonicarum, II Riga - Lpz., 1848, стр. 270).).

Возможная связь таких польских политических деятелей, как Ходкевич и Полубенский, с царем становится понятной, если мы учтем, что в 1577 г. положение Батория, только что избранного на престол и еще не признанного всей страной, было крайне непрочным; Грозный же еще недавно считался одним из влиятельнейших кандидатов на польский престол и пользовался значительной популярностью в Литве. Что касается царя, то у него во всяком случае не было никаких оснований отвергать услуги этих лиц: теперь, когда «вся Лифлянская земля» учинилась «в его воле», он явно не хотел войны с Польшей, желая только, чтобы поляки признали совершившийся факт «очищения Лифлянской вотчины».

Победа казалась царю достигнутой, - послания 1577 г. должны были подвести итог законченной войне. Послания эти несомненно предназначались царем не только для их формальных адресатов: достаточно сравнить между собой списки XVII в., сохранившие перечисленную выше группу посланий (См. «Археографический обзор», стр. 570.), чтобы убедиться, что они восходили к единому, заботливо составленному сборнику. Можно думать, что сборник этот был составлен еще при Грозном и составлен с определенной политической целью. Специальный характер этого сборника обнаруживается уже из его состава: сюда вошли все грамоты, рисующие блестящие успехи Грозного в 1577 г. (по большей части не включенные в официальные «Дела Польские» Посольского приказа), но не вошла сюда, например, приведенная выше грамота Магнусу (тоже написанная во время похода) и именно потому, что она говорила не об успехах, а о неудаче (хотя и частичной). Очевидно сборник посланий 1577 г. был составлен не для внутренних нужд Посольского приказа, а рассчитан на более широкие круги читателей (Такое соединение документальных памятников в сборники, имеющие определенный политический характер, не является, как известно, редкостью: для XIV - XV вв. это явление доказано на большом числе примеров Л. В. Черепниным в его исследовании «Русские феодальные архивы XIV - XV вв.» (ч. 1, М. - Л., 1948).).

Обращаясь к этим читателям и из «Российского царства», и к другим «многим языцем», царь во всех посланиях 1577 г. повторял одну и ту же тему: о своих законных правах на Ливонию, подтвержденных ныне «Божьим смотрением [провидением]». Тема эта проходит через все послания 1577 г. (отсюда ряд совпадений отдельных мест: о «хотении миру» со Стефаном-королем, о том, что в Ливонии уже нет места, «где бы нашего коня ноги не стояли», и воды, которой бы «не пили есмя», и т. д.), начиная с первого из них - послания Полубенскому. Для этого послания, написанного еще в Пскове в начале похода, царь широко использовал свои прежние сочинения: здесь мы читаем и изложение царской родословной из первого послания Курбскому, и рассказ о происхождении русских государей от Августа-кесаря, - все эти аргументы были мобилизованы царем для обоснования последнего, как он думал, похода на Ливонию. А в заключительных грамотах, написанных в Вольмаре, царь обращался к «крестопрестушшкам», некогда мешавшим и «супротивословившим» ему в начале Ливонской войны, приглашая их самих убедиться («и я таки тебя судию и поставлю»), кто был прав в законченном, наконец, споре.

Грозный торжествовал - и торжествовал не только как государственный деятель, добившийся политического успеха. Замечания царя о «Божьем величестве», разрешившем, наконец, его спор с «крестопреступниками», подводят нас к новой, совсем неизученной историками стороне мировоззрения царя - к его философским взглядам. Взгляды эти раскрываются уже в другом, более раннем памятнике - в грамотах 1567 г., посланных Сигизмунду II Августу от имени бояр цитируемое место дословно совпадает в грамотах трех разных бояр и с уверенностью может быть приписано их общему автору - царю). Отвечая на утверждение Сигизмунда II Августа, что «Бог-сотворитель, человека сотворивши, неволи никоторые не учинил и всякою почестью посетил» и что, следовательно, человек по природе свободен, Грозный писал ему:
«А што, брат наш, писал еси, што Бог сотворил человека и вольность ему даровал и честь, ино твоё писание много отстоит от истины: понеже первого человека Адама Бог сотворил самовластна и высока и заповедь положи, иж от единого древа не ясти, и егда заповедь преступи, и каким осуждением осужен бысть! Се есть - первая неволя и бесчестие…». И, приведя затем другие примеры библейских и евангельских «заповедей», царь заключает: «Видиши ли, як везде несвободно есть, и твое писание далече от истины отстоит?».

Трудно сказать, какой конкретно смысл имели рассуждения Сигизмунда II Августа о «свободе» в его не дошедшей до нас грамоте, - отметим только, что догмат о «свободе воли» был как раз в это время орудием католической реакции в борьбе с Реформацией (в 1564 г. этот догмат был утвержден в противовес лютеранам Тридентским собором). Для нас гораздо важнее, что рассуждениям Сигизмунда II Августа о свободе Грозный противопоставлял тезис о необходимости.
Эта же мысль о необходимости, но в несколько ином аспекте, выдвигается царем в посланиях 1577 г. Победа его в Ливонской войне - не случайна, подчеркивал царь, многократно и настойчиво повторяя во всех этих посланиях одну фразу: «Бог дает власть, ему же хощет» (т. е. тому, кому хочет дать). Тринадцать лет тому назад Курбский грозил царю «Божьим судом» после смерти, - Грозный отвечал ему тогда, что он «не отметается» этого суда не только «тамо» - после смерти, «но и зде» - на земле. И вот теперь Божий суд свершился; победа Грозного есть осуществление непреодолимого «Божьего изволения»: «не моя победа, но Божья» - «Смотри, о княже, Божия судьбы, яко Бог дает власть, ему же хощет!».
Перед нами, несомненно, не случайное высказывание царя, а именно выражение его философских взглядов. Чтобы понять смысл этих философских взглядов, следует вспомнить ту оценку, которую давал Энгельс аналогичному «учению о предопределении», развивавшемуся на Западе Кальвином. Энгельс считал, что эта догма Кальвина «отвечала требованиям самой смелой части тогдашней буржуазии» (К. Маркс и Ф.Энгельс, Соч., т. XVI, ч. II, стр. 297). На Западе учение о предопределении, давая молодой буржуазии веру в неизбежность («предопределение») ее победы, было орудием в борьбе против феодальной системы в целом. В России же «капиталистического развития еще не было, оно, может быть, только зарождалось, между тем как интересы обороны от нашествия турок, монголов и других народов Востока требовали незамедлительного образования централизованных государств, способных удержать напор нашествия» (И. В. Сталин. Соч., т. V, стр. 34.). Учение о необходимости (предопределении) было здесь использовано самодержавной властью, боровшейся против феодальной раздробленности.

В мировоззрении Грозного это учение о «Божьей судьбе» несомненно занимало весьма важное место, еще более усиливая тот «неповторимый колорит» его писаний, который отмечают исследователи. Если, по справедливому замечанию И. И. Смирнова, «практическая деятельность» подымалась у Грозного «до высоты теории», то успех в этой практической деятельности приобретал в его глазах особый смысл, становясь доказательством правильности его поступков, соответствия их «Божьему смотрению». Если мы учтем это, то согласимся, что, перечисляя Курбскому во втором послании свои успехи, царь действительно делал это, «не гордяся, ни дмяся», а доказывая своим успехом свою правоту. Мы не усмотрим тогда цинизма и в заявлении Грозного польским послам, сделанном несколько месяцев спустя: «Ино ведь кто бьет - тот лутче,. а ково бьют, да вяжут - тот хуже» (Из переговоров (начало 1578 г.) с польскими послами Крыйским и Скуминым [пит. по рукописи Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им.М. Е. Салтыкова-Щедрина (ГПБ), Q. IV, 33, л. 61.)]. Тот, «кто бьет» (даже если он «бесерменский государь»), бьет ведь по велению «Божьей судьбы», поэтому он и «лутче».
Но как ни величественна была эта теория, она, несомненно таила в себе серьезную опасность. Представление, что «Бог дает власть, ему же хощет», так ободрявшее Грозного в 1577 г., превращалось в оружие против него, стоило только «Божьей судьбе» повернуться в другую сторону.

А поворот этот произошел очень быстро. Вероломный «голдовник» Магнус, попытавшийся, как мы видели, изменить царю в 1577 г. и окончательно изменивший в 1578 г., правильно понял изменившуюся ситуацию. Избранный на польский престол как ставленник султана, Стефан Баторий, вопреки опасениям Габсбургов, сумел избавиться от турецкой зависимости. А тем самым он терял свою одиозность в глазах католических сил: папский нунций, энергично поддерживавший Габсбургов во время бескоролевья, вступил теперь в дружескую связь с польским королем; Баторий завел непосредственные сношения и с могущественнейшим государем католической Европы - Филиппом II испанским, обещая ему помощь против турок, нидерландских «еретиков» и т. д. При всем своем нерасположении к сопернику, германские Габсбурги тоже не могли теперь помышлять о войне с ним. Гданьск, дольше всех отказывавшийся признавать Батория, принужден был уступить силе и дипломатическому воздействию.

Освободив руки на Западе, Баторий мог обратить все свои силы на Восток. Быстрый и решительный перелом, которого ему удалось здесь добиться, может, в сущности, служить косвенным доказательством правоты Грозного, начавшего эту войну для приобретения морских путей на Запад. Польский король, тесно связанный, в отличие от русского царя, со всей Западной Европой, «поднял» на Русь, по меткому выражению царя, «всю Италию» (католическую Европу). Войне против «Московита» Баторий сумел придать вид почти общеевропейского (по крайней мере, общекатолического) крестового похода. Бесчисленные авторы «летучих листков» начали прославлять польского короля; на рождество 1579 г. папа прислал ему освященные эмблемы - шлем и меч. Армия Батория и впрямь была собрана по всей Европе: основу ее составляли профессиональные воины - немецкие, венгерские и другие наемные ландскнехты. Русские же войска были измотаны двадцатилетней войной. Это быстро оказало свое действие. В Западной Руси были потеряны Полоцк, Сокол и Великие Луки; в Ливонии русские войска оставили Двински Венден (Кесь). За какие-нибудь два года были потеряны завоевания многих лет.

В этой-то трагической обстановке и было написано послание царя Баторию - последнее из помещенных в настоящем издании посланий. «Божья судьба» отвернулась от Грозного,- насмешливые слова: «кто бьет - тот лутче, а ково бьют, да вяжут - тот хуже», можно было теперь адресовать к нему самому. Мы сделали бы, однако, очень большую ошибку, если бы предположили, что царь, увидевший волю провидения в своих победах 1577 г., перед лицом неудач 1578 - 1581 гг. должен был обнаружить фаталистическую покорность судьбе. Учение о предопределении у Грозного, как и у «торговых мужиков» XVI в. (Ср.: Г. В. Плеханов. К вопросу о роли личности в истории. М., 1941, стр. 5, 6, 8 (прим.).), никак не означало отказа от практической деятельности и безмолвной покорности «Божьему смотрению». Наоборот, неуклонная вера в «милость» к нему «благоутробия божия» (и, следовательно, в конечный успех своих поступков) побуждала царя к самой энергической деятельности: «поразительная уверенность в себе» (P. Pierling. La Russie et le Saint-Siege, t.II, 1897, р. 69), которую с удивлением замечают историки в его послании Баторию, имела своей основой не только надежду на «силу животворящего креста», но и вполне реальные дипломатические планы.

В чем эти планы заключались, мы можем догадаться уже из текста послания. Одна тема настойчиво проходит через весь текст обширной грамоты царя польскому королю: обвинения Батория во вражде «христианству» и пособничестве «бесерменству» (мусульманству). Как это часто бывает у Грозного, обвинение это сперва возникает исподволь; в начале послания царь вскользь замечает, что нарушать «крестное целование» не принято «в хрестьянских государствах», и дальше почему-то прибавляет: «а и в бесерменских государствах тово неведетца».. Далее, по мере того как могучий темперамент автора начинает брать верх над желанием быть «смиренным», тема эта начинает звучать все яснее: «А что ты присягал на том, что тебе давно зашлых мест отъискивати...ино то для неповинного кровопролитства хрестиянского уделано з бесерменского обычая, и тот твой мир знатен: ничого иного не хочеш, толко бы хре-стиянство истребити». И, наконец, уже прямо: «Ино то знатьно, что ты делает, предаваючи хрестиянство бесерменом! А как утомиш обе земли - Рускую и Литовскую, так все то за бесермены будеть. И ты хрестиянин именуешсе, Хрыстово имя на языце обносиш, а хрестьянству испровержения желаеш».

Враждебность к «бесерменству» - новая тема в творчестве Грозного; если мы обратимся к истории его внешней политики в предшествующие годы, то вспомним, что враги царя обвиняли его как раз в противоположном грехе: в нежелании воевать с «бесерменами». Но мы вспомним также, что мысль о столкновении «Московии» с мусульманским миром уже многократно выдвигалась в XVI в. и что такое столкновение было постоянным предметом мечтаний и домогательств габсбургско-католической дипломатии. Эта тенденция Габсбургов особенно ярко обнаруживалась во время польского бескоролевья: стоило Грозному проявить хотя бы некоторую склонность к вражде с Крымом и Турцией, и он уже превращался на страницах германской печати из «ужасного Московита» в «дружественного государя». Когда же трансильванский князь Стефан Баторий, поддержанный султаном, опередил Габсбургов в борьбе за польскую корону, именно габсбургская дипломатия стала убеждать царя, что Стефан - ставленник султана и опирается на «силу Турского». Следует заметить, что Грозный (которому об этом самолично писал император Максимилиан II) первоначально отнесся к этому обвинению с поразительным равнодушием: в 1578 г. он даже сам, между прочим, заметил послам Батория, что следует чтить и «бесерменских государей» (Цит. выше рукопись ГПБ (Q. IV. 33, л. 61).). И если теперь, когда недавние враги Батория готовы были забыть о прежних грехах польского короля и признать его католическим крестоносцем, Грозный счел нужным возобновить эти обвинения, то дело было, конечно, не в усилении его вражды к исламу, а в новой дипломатической комбинации, возникшей перед царем.
Комбинация эта возникла еще за год до написания послания Баторию. В августе 1580 г. Грозный послал со своим гонцом, Истомой Шевригиным, грамоту к новому германскому императору Рудольфу II. В грамоте этой, многими местами совпадающей с более поздним посланием польскому королю, царь заявил Рудольфу II, что он терпит нашествие «мусульманских государей и посаженника салтана Стефана Ботуры...за то, что есмя с братом нашим, а с твоим отцом с Максимилияном цесарем, и с тобою, с братом нашим, с Руделфом цесарем, были в ссылке...та наша ссылка с отцом твоим...стала салтану Турскому и Стефану королю ненавистна: потому сложась на нас и стали с одного». Точно такое же обвинение должен был передать Шевригин и другому адресату царя - римскому папе Григорию XIII (Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. I, стлб. 790 - 793: т. X, стлб. 10 - 11.). Именно посещение папы, с которым до сих пор Грозный не имел никаких сношений и которого он просил вмешаться в русско-польскую войну и прекратить ее, было главной целью миссии Шевригина. В случае, если папе удастся остановить своего «крестоносца», Грозный обещал выступить против «бесермен». Неожиданный визит русского гонца к папе неизбежно должен был вызвать у последнего и другие надежды: на обращение «схизматического» царя в лоно римской церкви.

Обращение русских «схизматиков» в католицизм было давней мечтой римского престола. В XV в. папству едва не удалось на короткое время достигнуть своей цели: на Флорентийском соборе 1439 г. митрополит всея Руси грек Исидор вместе с другими греками, представителями восточной (православной) церкви, согласился на унию с католицизмом и признание верховной власти папы; но по возвращении на Русь Исидор был свергнут с митрополичьего престола, и в дальнейшем идея унии (т.е. фактически подчинения католицизму) неизменно отвергалась русскими государями. Догадывался ли Грозный, что его обращение к папе вновь воскресит старые надежды, и хотел ли он их воскрешать? Грамоты, посланные с Шевригиным, не дают ответа на этот вопрос. Но если мы снова обратимся к посланию Стефану Баторию, то найдем там упоминание и об унии. С негодованием отвергая аргумент польских панов, что Ливония - католическая страна и должна принадлежать католическому государю, Грозный писал: «Называетеся хрестиане, и у папы и у всех римлян и католиков одно слово, что однако вера греческая и латынская; а коли собор был в Риме при Евгеньи папе Римском...и тогда был на том соборе греческий царь Цариграда Иван Мануйлович, а с ним патреарх Царьградский Иосиф...а из Руси был тогды Исидор митрополит; и уложили на том соборе, что однако [т. е. единой] быти греческой вере и з Римскою». И дальше Грозный изображает благородное негодование по поводу недисциплинированности польских католиков: «А они и папе своему не верають: папа их уложил, что однако вера греческая и латынская, и они то разрушают». Чтобы оценить это неожиданное высказывание, следует иметь в виду, что во всей русской литературе того времени не было сюжета более ненавистного, чем «осьмой собор латынский» 1439 г.: в полемическом задоре русские книжники осуждали не только результаты этого собора (действительно, выгодные католикам), но и самую мысль об «осьмом соборе» и «соединении с римляны». А царь, выросший и воспитавшийся на этой литературе, говоривший католикам: «а что кровью своею святой Господь совокупил нас всех воедино, ино вы ж за много лет разодрали ересью латинскою», выражает свое почтение к решениям «осьмого собора» и негодование по адресу их нарушителей! Конечно, это было не прямое указание на готовность возобновить унию, а косвенный (и ни к чему не обязывающий) намек; но царь отлично понимал, что его замечание о Флорентийском соборе в официальной грамоте польскому королю не останется тайной для представителей римского престола в Польше (что и случилось).

Расчет Грозного был верен: постоянно стремившийся к созданию антитурецкой лиги, мечтавший о привлечении в свое лоно новых «овец» (взамен покинувших «стадо Христово» ради Реформации), римский престол с готовностью откликнулся на обращение царя. Результатом этого обращения было, как известно, посредничество папского агента иезуита Поссевино, прибывшего вскоре после отправления послания Баторию и заключившего русско-польское перемирие. Конечно, согласие Батория на заключение этого перемирия в гораздо большей степени объяснялось его внутренними затруднениями (известными Грозному уже во время написания его послания королю (См. об этом в дневнике польского королевского секретаря Петровского - «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию» (Псков, 1882, стр. 46).) и, особенно, неудачей под Псковом, чем папским посредничеством, - но, с другой стороны, самое это посредничество никогда не имело бы места, если бы Грозный не пообещал осуществить, наконец, давние домогательства Габсбургов и выступить против Турции.

Собирался ли он сделать это в действительности? Думал ли он перед лицом военных неудач на Западе изменить свою внешнеполитическую линию и пойти по пути, намеченному Курбским и его единомышленниками? Конечно, нет! Грозному нужно было только одно - передышка, и он получил ее, заключив в 1582 г. Запольское перемирие с Баторием. А после того как Поссевино выполнил свою миссию, Грозный достаточно легко сумел от него отделаться. С «Перекопским» (крымским) ханом он воевать отказался, заявив, что он с ним «в дружбе и любви», а участвовать в антитурецкой лиге согласился только при том условии, если в этой лиге будут участвовать все «короли и княжата хрестьянские» - условие для того времени абсолютно невыполнимое, как это хорошо понимал сам Грозный. Что же касается объединения церквей, то, когда Поссевино напомнил царю (почти его же словами) о Флорентийском соборе, «на котором был царь Иван Мануйлович и папа Евгений и многие патреархи и философы…и уложили, что быть вере греческой с римскою одной вере», Грозный кратко заявил, что «нам с вами несойдетца в вере», и превратил весь дальнейший религиозный диспут в сплошную комедию, спрашивая Поссевино, зачем он «сечет бороду» и зачем папа носит крест «ниже пояса» (Памятники дипломатических сношений..., т. X, стлб. 300 - 303).

Запольское перемирие было передышкой, - только такой смысл имело оно в глазах царя. В этом отношении чрезвычайно характерен разговор, имевший место между русским послом в Англии и английскими политическими деятелями через несколько месяцев после заключения Запольского мира: «Государь наш, - заявил русский посол, - хочет со своею сестрою, с королевною Елизаветью, а с вашею государынею в докончанье и в соединенье быти, потому что учинился государю нашему недруг Стефан король Полский и Литовской, а спомогают ему папа и цысарь и иные короли». Англичане заметили: «Здесь де нам слух дошел, что папа Римской похваляетца тем, будто он государя вашего с Литовским королем помирил». «Воля папе, что хочет, то говорить за очи, - возмущенно ответил посол, - а коли б он государя нашего с королем помирил, и [т. е. то] государь бы наш Литовского короля себе недругом не называл и к сестре своей, а к вашей государыне, х королевне Елизавети недругом себе не писал» (Сб. РИО, т. 38, стр. 37 - 39.).

Собираясь возобновить Ливонскую войну, Грозный хорошо знал, что «папа и цесарь» (германский император) будут в этой войне его врагами, - именно поэтому он и попытался воскресить проект союза с Англией. История переговоров с королевой Елизаветой в 1582 - 1584 гг. - последних дипломатических переговоров в жизни Грозного - выходит за рамки этой статьи. Нам необходимо только отметить, что переговоры эти велись царем с единственной, ясно указанной им целью - возобновить войну в Прибалтике и отвоевать свою «Лифлянскую вотчину». Когда английский посол Джером Баус во время переговоров в Москве вздумал поднять вопрос о русских правах на Ливонию, спросив царя, «исстари ли то ево вотчина?», Иван Васильевич так грозно заметил ему, что он «своей сестры Елизавет королевны...не в судьи просит», что посол поспешил ослабить значение своих слов, заявив, -что они сказаны им между прочим, «в розговоре» (Там же, стр. 132 - 133.).
«Розговор» этот происходил в феврале 1584 г., за месяц до смерти Грозного. До последних дней своей жизни царь сохранил веру в конечный успех своей политики. «Он был настойчив в своих попытках против Ливонии; их сознательной целью было дать России выход к Балтийскому морю я открыть пути сообщения с Европой» (Архив Маркса и Энгельса, т. VIII, 1946, стр. 165.).

АРХЕОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР ПОСЛАНИЙ ИВАНА ГРОЗНОГО (Составили Д.С.Лихачёв и Я.С.Лурье)

(Археографический обзор списков послания в Кирилло-Белозерский монастырь составлен Д. С. Лихачевым; обзор осталных посланий - Я. С. Лурье).

Проблема издания сочинений Ивана Грозного связана с особыми трудностями: до нас не дошло ни одного сборника сочинений царя - ни от XVI в., ни от последующих веков. Исследователям древнерусской литературы придется еще когда-нибудь задаться вопросом: почему в Московской Руси XVII в. собрания сочинений «изменника государева» князя А. М. Курбского тщательно и многократно переписывались, а творения первого «царя всея Руси», свойственника царей XVII в. - Романовых, подвергались явному пренебрежению?

Так или иначе, издателю сочинений Грозного приходится, прежде всего, начать с извлечения этих сочинений из самых различных литературных и нелитературных памятников XVI-XVII вв. Сложность этой задачи заключается не только в том, что при этом приходится принимать, во внимание чрезвычайно широкий круг памятников (в значительной части не изданных), но и в том, что самый принцип отбора сочинений Грозного еще далеко не установлен. Что именно из числа подписанного именем царя Ивана Васильевича всея Руси может быть отнесено к подлинным произведениям его творчества? Что оставил он как человек и писатель? Этот вопрос был уже поставлен в русской науке акад. И. Н. Ждановым в его посмертной работе «Сочинения паря Ивана Васильевича» (Сочинения И. Н. Жданова, т. I, СПб., 1904, стр. 84 - 90. ). Едва ли, однако, можно согласиться с попыткой разрешения этого вопроса, сделанной И. Н. Ждановым. Признавая, что среди посланий Грозного к иностранным государям имеются такие, которые «совершенно чужды условных правил официальной дипломатической переписки», что изложение этих грамот отличается «игрой остроумия, рядом колких, вызывающих насмешек», а «по содержанию - это трактаты, посвященные то изложению общих государственных взглядов, то общим припоминаниям и сближениям», и что «невидимому, письма подобного рода должны быть отнесены к числу памятников, оставленных нам царем Иваном, как писателем», - признавая все это, Жданов, тем не менее, отказывается от включения этих посланий в число сочинений Грозного (стр. 86 - 87). Этот неожиданный приговор (относящийся едва ли не к большей части известных нам произведений Грозного) основывается, повидимому, на двух предпосылках: на официально-документальном характере этих писем (на этом основании Жданов включает в обзор «записку» к Магнусу 1573 г., но отвергает грамоту к нему 1577 г., - стр. 111) и на предположении, что они могли быть написаны не самим царем, а по его поручению другими лицами.

Обе эти предпосылки представляются весьма сомнительными и находятся в резком противоречии с принципами, примененными самим же И. Н. Ждановым при отборе других произведений. Разве не относятся к числу официально-документальных произведений завещание 1572 г. или многочисленные «богомольные грамоты» (грамоты, посылаемые в монастыри в связи с военными походами), включенные Ждановым в число сочинений Грозного? Разве не могли быть и эти произведения написаны по поручению царя его подчинёнными? Царь мог ведь «велеть отписати» любую грамоту к любому адресату.

Очевидно, единственным критерием, позволяющим выделить подлинные сочинения паря из числа документов, подписанных его именем, могут быть индивидуальные особенности стиля, знакомые нам по другим сочинениям Грозного. Говоря о «богомольных грамотах» Грозного, И. Н. Жданов отмечает, что в некоторых из них «ярко рисуется его настроение в данное время, под влиянием того или иного события». Но это в гораздо большей степени относится к дипломатическим посланиям Грозного - например к посланию Иоганну III, написанному в 1572 г., после победы над крымпами (единственный, приведенный Ждановым пример дипломатического послания, который Грозный «велел отписать» - послание к Эрику XIV - как раз неудачен, так как послание это до нас не дошло, и мы не можем судить, были ли в нем те черты, которые представляются нам индивидуальными чертами Грозного). Сам И. Н. Жданов заметил, что большой раздел в грамоте Грозного гетману Я. Ходкевичу дословно совпадает с соответствующим разделом во втором послании Курбскому, и на этом основании включил грамоту Ходкевичу в число собственных сочинений царя (стр. 116 - 117). Но если можно включить послание к «гетману Лифлянские земли», то почему нельзя включить послания к иностранным государям, обнаруживающие столь же-характерные черты творчества Грозного? Несомненно прав акад. А. С. Орлов, разбирающий в своем очерке об Иване Грозном в академической «Истории русской литературы» в качестве характерных произведений пера Грозного как раз эти дипломатические послания (История русской литературы, т. II, М. - Л., 1946, стр. 507 - 510.). (а также послание Симеону Бекбулатовичу, тоже не включенное Ждановым в число сочинений царя). При отыскании и извлечении сочинений Грозного исследователь не должен заранее ограничивать себя определенным кругом памятников, а должен будет извлекать их и из многочисленных в XVI - XVII вв. сборников разного содержания (например первое послание Курбскому, послание в Кирилло-Белозерский монастырь и др.), и из летописей (например отмеченные уже Ждановым послания к Макарию, послание патриарху Иоакиму и др.), и в огромной степени из таких сборников документального характера, как «Посольские дела» и даже «Разрядные книги» (например грамота Магнусу 1577 г.).

Настоящее издание, будучи по своему характеру собранием избранных сочинений Грозного, не ставит перед собой задачи выявления и публикации всего творчества Ивана IV. В состав его входят только послания царя русским адресатам и те из его дипломатических посланий, которые могут рассматриваться как литературные памятники (огромная, чисто деловая дипломатическая переписка Грозного остается поэтому за пределами данного издания). Эпистолярный жанр является преобладающим в творчестве Грозного, и все наиболее выдающиеся (в литературном отношении) памятники этого жанра в издание включены, однако при таком ограничении в состав издания не могли быть включены два важных памятника иного жанра, обнаруживающие несомненные и индивидуальные черты творчества царя: «Стоглав», собрание постановлений церковноземского собора 1551 г., заключающее в себе ряд выступлений Ивана IV, и знаменитое «Завещание» Грозного, написанное в 1572 г. Желая дать читателю хотя бы частичное представление об этих памятниках, мы помещаем на страницах настоящего комментария выдержки из них: часть вступительного «писания», данного Грозным собору (из гл. 3-й «Стоглава») и ту часть «Завещания», которая имеет характер послания к сыновьям - Ивану и Федору.

Отрывок из «писания» мы приводим по тому списку «Стоглава», который считается в литературе (Д. Стефанович. О Стоглаве. СПб., 1909, стр. 148) наиболее древним списком наиболее ранней редакции - по списку Рукописного отдела Гос. Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Софийское собрание, 1515 (список XVI в.). Отрывок этот посвящен описанию детства и юности паря и многими чертами напоминает соответствующее место из первого послания Курбскому:
«Видим вси, каковы различный казни и милостивное наказание на нас посла Господь, обращая нас от заблужения, яко чядолюбивый отець; мы же никакоже о сем не въспомянухомся. Первое - смирил нас Бог отнял у меня отца, а у вас пастыря и заступника; еще же сия скорбь не мину, начашя ся множити великиа бедныа скорби; боляре и велможи вернии и любимии отцом моим совет не благ совещашя ми, вменяюще яко мне доброхотствуют, наипаче же себе самовластие улучающе, яко помрачени умом дръзнули поимати и скончяти братию отца моего. И егда хощу въспомянути нужную их смерть и немилостивное мучение, весь слезами разливаюся и в покаание прихожу и прощениа у них прошу за юность и неведание. И по скончяиии дядь моих не по мнозе времени и мати моя преставилася, и оттоле горкая скорбь постиже нас, мне сиротствующу, а царству вдовствующу. И тако боляре наши улучиша себе время; сами владеша всем царством самовластно, никому же возбраняющу им от всякого неудобнаго начинания. И моим грехом и сиротством и юностию мнози межуусобною бедою потреблени быша злей. Аз же возрастох в небрежении и в ненаказании отца своего и матери, якоже подобает наказати отцу чядолюбцу, и навыкох их злокозненный обычаи и таяжде мудръствовах якоже и они. И от того времени и доныне каких зол не сътворихом пред Богом, и каких казней не послал на нас Бог, приводя нас на покаание: ово пленением и святым церквам разорение, и попрание всяким святыням, и многобесчисленное кровопролитие, и пожжение, и истопление, и в плен расхищение всякого священничьскаго и иночьскаго чина, князей и боляр и всякого хрестьянского роду, мужеска полу и женска; разсеяны по лицу всея земля и осквернены всякими нечистотами и всякими страдании и муками томимы и смертей предаеми. Мы же о сем многажды покушахомся месть сътворити врагом своим и ничтоже успехом; ни уразумехом сего, еже Господь наказует нас сими, а не поганых поспешьство над нами; и сими великими казньми в покаание не внидохом, сами межоусобство зло сътворихом и бедным хрестианом всякое насильство чинихом. И милосердый Господь за премногыя грехи наша наказан нас, ово потопом, ово мором и различными болезньными бедами, и никакоже не наказахомся. И посла Господь на нас тяжкиа и великия пожары, вся наша злая събрания потреби, и прародительское благословение огнь пояде, паче же всего святыя Божиа церкви и многиа великиа и неизреченныя святыни и святыа мощи и многое безчисленное народа людска; и от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа, и смирнея дух мой и умилихся и познах своя съгрешениа. И прибегох ко святей соборной и апостольстей церкви, и припадох к Божию великому человеколюбию и к пречистой Богородицы, и к всем святым, и к твоему первосвятительству, и всем иже с тобою святителем, умильно припадая с истинным покаанием, прося прощениа, еже зле съдеях, и Божия ради великиа милости получих от вас мир и благословение и прощение о всем, еже съдеах зле. Тогда же убо ,яз всем своим князем и боляром по вашему благословению, а по их обещанию на благотворение, подах прощение в их к себе прегрешениях. И по вашему благому совету Богу помагающу нам начя же вкупе устрояти и управляти Богом врученное ми царство, елико Бог поспешит, а у нега милости и помощи прося».

Отрывок из «Завещания» мы приводим по единственному сохранившемуся списку - копии XIX в., сохранившейся в «портфелях Малиновского» [Центральный Государственный архив древних актов. (ЦГАДА) - «Акты, собранные Малиновским», портфель 3-й, № 79]; на заголовке этого списка имеется помета, указывающая, что он является копией с копии 1739 г., «списанной с оригинальной сей духовным человеком, искусным и любопытным, как примечания показуют».
«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, святыя и живоначальныя Троицы, и ныне и присно и во веки веков, аминь, и по благословению отца нашего Антония митрополита всея России. Се аз многогрешный и худый раб Божий Иоанн пишу сие исповедание, своим целым разумом, но понеже разума нищетою содержим есмь, и от убогого дому ума моего немогох представити трапезы пищи ангельских словес исполнены, понеже ум убо острюпись, тело изнеможе, болезнует дух, струни телесна и душевна умножишася, и не сущу врачу, исцеляющему мя, ждах, иже со мной, поскорбит, и не бе, утешающих не обретох; воздаша ми злая возблагая, и ненависть за возлюбление мое. Душою убо осквернен есмь и телом окалях. Якоже убо от Иерусалима божественных заповедей ко ерихонским: страстей пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотою; якоже к мирным гражданам привед, и багряницею светлости и златоблещанием предахся умом, и в разбойники впадох мысленныя и чувственный, помыслом и делом; усынения благодати совлечен, бых одеяния, и ранами исполумертв оставлен, но паче нежели возмнитися видящым, но аще и жив, но Богу скаредными своими делы паче мертвеца смраднейший и гнуснейший, его же иереи видев не внят, левит, и той возгнушався премину мне. Понеже от Адама и до сего дни всех преминух в беззакониях согрешивших, сего ради всеми ненавидим есмь! Каиново убийство прешед, Ламеху уподобихся первому убийце, Исаву последовах скверным невоздержанием, Рувиму уподобихся осквернившему отче ложе, несытства и иным многим яростию и гневом невоздержания. И понеже быти уму зря Бога и царя страстей, аз разумом растленен бых, и скотен умом и проразумеванием, понеже убо самую главу оскверних желанием и мыслию неподобных дел, уста разсуждением: убийства и блуда и всякаго злаго делания, язык срамословия и сквернословия, и гнева и ярости, и невоздержания всякаго неподобнаго дела, выя и перси гордости и чаяния высокоглаголиваго разума, руце осязания неподобных, и грабления несытно, и продерзания и убийства внутрення, ея же помыслы всякими скверными и неподобными оскверних, объядении и пиянствы, чресла чрезъестественная блужения, и неподобнаго воздержания и опоясания на всяко дело зло, нозе течением быстрейших ко всякому делу злу, и сквернодеяниа и убийства, и граблением несытнаго богатства, и иных неподобных глумлений. Но что убо сотворю, понеже Авраам не уведе нас, Исаак не разуме нас, и Израиль не позна нас? Но ты, Господи, отец наш еси, к тебе прибегаем и милости просим, иже не от Самарии, но от Марии девы неизреченно воплотивыйся, от пречистых тя ребр воде и крови яко масло возлияв, Христе Боже! Язвы струп моих, глаголюще душевныя и телесныя, обяжи и к небесному сочетай мя лику; яко милосерд, Господи Боже мой, мир даждь нам, разве тебе иного не знаем и имя твое разумеем; просвяти лице твое на ны и помилуй ны. Твоя бо есть держава неприкладна, и царство безначално и безконечно, и сила и слава и держава, ныне и присно и во веки веков, аминь.

«И понеже, по писанию, не должни суть хранити имения чада родителям, но родителие чадам, и яже убо вышнее имение, якоже реченно: «премудрость во исходящих поется, на краех же забралных мест про-поведается, при вратех же сильных дерзающи глаголет, се предлагаю вам глас мой, сыновом человеческим, лучше бо ту куповати паче злата и сокровища много, честнейши же суть камения многоценна, все честное недостойно ея есть». Глаголет Господь: «мною царие царствуют и силь-нии пишут правду». Сего ради и аз предлагаю учения, елико мой есть разум, от убожества моего. Чадца моя! благодать и Божий дар вам.

«Се заповедую вам, да любите друг друга и Бог мира да буди с вами. Аще бо сия сохраните, и вся благая достигнете; веру к Богу тверду и непостыдну держите, и стойте, и научитися божественных догматов, како веровати, и како Богу угодная творити, и в какове оправдании пред нелицымерным судиею стати: то всего болше. Знайте православную христианскую веру, держите крепко, за нее страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви. А воинству поелику возможно навыкните. А как людей держати и жаловати, и от них беречися, и во всем их умети к себе присвоивати, и вы б тому навыкли же; а людей бы есте, который вам прямо служат, жаловали и любили их, ото всех берегли, чтобы им изгони ни от кого не было, и оне прямее служат; а которые лихи, и вы б на тех опалы клали не вскоре, по разсуждению, не яростию. А всякому делу навыкайте, и божественному, и священническому, и иноческому, и ратному, и судейскому, московскому пребыванию и житейскому всякому обиходу, и как которые чины ведутся здесь и выных государствах, и здешнее государство с иными государствы что имеет: то бы есте сами знали. Также и во обиходе во всяких, как кто живет, и как кому пригоже быти, и в какове мере кто держится, тому б есте всему научены были: ино вам люди не указывают, вы станите людям указывати, а чего сами не познаете, и вы не сами стате своими государствы владети и людьми. А что, по множеству беззаконий моих, Божию гневу распростершуся, изгнан есмь от бояр, самоволства их ради, от своего достояния, и скитаюся по странам, таможе Бог когда не оставит (и вам есми грехом своим беды многая нанесены), Бога ради не пренемогайте в скорбех, возвержите на Господа печаль свою и той вас препитает, по пророку глаголющу: «отец мя и мати остависта, Господь же восприимет, понеже бо вся в руае Господеви, яко чаша уклони от сия, в сию смиряет, а сею возносит, никтоже бо приемлет честь от себе, но званный от Бога, дает бо власть, ему же хощет, и воздвизает от земли убога и от гноища возносит нища, посадити его с князи людей, а престол славы наследует ему». А докудова вас Бог помилует, свободит от бед, и вы ничем не разделяйтесь, и люди бы у вас заодин служили, а земля бы заодин, и казна бы у вас заодин была: ино то вам прибылняе. А ты, Иван сын, береги сына Федора, а своего брата, как себя, чтоб ему ни в каком обиходе нужды не было, а всем бы был исполнен, чтобы ему на тебя не в досаду, что ему не дашь удела и казны. А ты, Федор сын, Ивана сына, а своего брата старейшаго, докудова строитель, уделу и казны не прося, а в своем бы еси обиходе жил, смечаясь, как бы Ивану сыну не убыточнее, а тебе б льзе прокормити было, и оба вы есте жили заодин, и во всем устроивали, как бы прибыточнее. А ты бы, сын Иван, моего сына Федора, а своего брата молодшаго, держал и берег и любил и жаловал его и добра ему хотел во всем так, как себе хочешь, и на его лихо, ни с кем не ссылался, а везде бы еси был с Федором сыном, а своим братом молотшим, и в худе и в добре один человек, занеже единородныя есть у матери своей. И вы бы сами о себе прибежище положили, якоже рече Христос во святом Евангелии: «идеже собрани аще два или три во имя мое, ту есмь аз посреде их»; и аще Христос будет посреде вас, для: вашея любви, и никто может вас поколебати, вы будете друг другу стена и забрало и крепость. К кому ему прибегнуть и на кого уповать?' Ты у него отец и мать, и брат, и государь п промысленник. И ты б его берег и любил и жаловал, как себя; а хотя будет в чем пред тобою и проступку какую учинит, и ты его понаказал и пожаловал, а до конца б его не разорял; а ссоркам бы еси отнюдь не верил, занеже Каин Авеля убил, а сам не наследовал же. А Бог благоволит вам, тебе быть на государстве, а брату твоему Федору на уделе: и ты б удела его под ним не подъискивал, а на него лиха ни с кем не ссылался; а где по рубежам сошлась твоя земля с его землею, и ты б его берег и накрепко бы еси смотрел правды, а напрасно бы еси не задирался, а людским бы вракам не потакал: занеже аще кто и множество земли приобрящет и богатства, а трилакотна гроба не может избежати, и тогды то все останется, по Господней притчи ему же угобзися нива, иже хотяще разорити житницы и болтая создати, к нему же рече господь: «безумие! в сию нощь душу твою истяжут от тебе, а яже уготовал, кому будет»? А ты б любовь нелицемерную держал к брату своему, а к моему сыну Федору, яко же рече божественный апостол Павел: «любы не завидит, любы не гордится, любы не злообразуется,.. не вменяет злое, не радуется о неправде, радуется же о истинне, все уповает, вся терпит, любы николиже отпадает»; якоже рече той же апостол: «аще кто о ближних своих не промышляет, веры отверглся и есть невернаго горищ». А ты, сыне мой Федор, держи сына моего Ивана в мое место отпа своего, и слушай его во всем, как мене, и покорен буди ему во всем и добра хоти ему, как мне, родителю своему, во всем, и во всем бы еси Ивану сыну непрекословен был так, как мне, отцу своему, и во всем бы еси жил так, как из моего слова; а будет благоволит Бог ему на государстве быти, а тебе на уделе, и ты б государства его под ним не подыскивал, и на ево лихо не ссылался ни с кем, а везде бы еси с Иваном был в лихе и в добре один человек; а докуды и по грехом, Иван сын государства не доступит, а ты удела своего, и ты бы с сыном Иваном вместе был заодин, и с его бы еси изменники и с лиходеи никоторыми делы не ссылался; а будет тебе учнут прельщать славою и богатством и честию, или учнут тебе которых городов поступать, или невольность которую учинят мимо Ивана сына, или на государство учнут звати, и ты б отнюд того не делал и из Ивановой сыновниной воли не выходил, как Иван сын тебе велит, так бы еси был, а ни на что бы еси не прельщался; а где тебя Иван сын пошлет на свою службу, или людей твоих велит тебе на свою службу послати, и ты б на его службу ходил и людей своих посылал, как коли сын мой Иван велит; а где по рубежам Иванова сыновня земля сошлась с твоею землею, и ты б берег того наикрепко, смотрел бы еси правды, а напрасно бы еси не задирался и людским бы еси вракам не потакал: занеже аще кто множество богатства или земли приобрящет, а трилакотнаго гроба не может избежати, и тогда то все останется, токмо едина дела, что сотворихом, благо ли, или зло. И ты б сына моего Ивана, а своего брата старейшаго, держал в мое место, отца своего, честно и грозно, и надежду бы еси держал во всем на Бога да на него, и ни в чем бы еси ему не завидел, занеже единородные есте у своей матери; и вы б сами себе прибежище положили, якоже рече Христос во святом Евангелии: «идеже собрани два или три во имя мое, ту есмь и аз посреде их»; и аще Христос будет посреди вас, для вашия любви, ино кто может вас поколебать? Он тебе стена и забрало и рать и крепость; к кому тебе прибегнуть и на кого уповать? Он тебе отец и мать, и брат старейший, и государь, и промысленик. И ты б, Федор сын, сыну моему Ивану, а своему брату старейшему, во всем покорен был и добра ему хотел и во всем так, как мне и себе, и во всем в воли его буди до крови и до смерти, ни в чем ему не прекослови; а хотя будет на тебя Иванов сыновей гнев, или обида в чем-нибудь, и ты бы сыну моему Ивану, а своему брату старейшему, непрекословен был, и рати никакой ни вчинял, и собою ничем не боронился, а ему еси бил челом, чтоб тебя пожаловал, гнев свой сложить изволил и жаловал тебя во всем, по моему приказу; а в чем будет твоя вина, и ты б ему добил челом, как ему любо - и послушает челобитья, ино добро, а не послушает, и ты б собою не оборонялся ж, совсем бы еси печаль на радость преложа положил на Бога; занеже всяким неправдам местник есть бог. И ты б, Иван-сын, с братом своим молодшим, а с моим сыном Федором, жил в любви и в согласии заодин во всем, по моему приказу. И вы б, дети мои, Иван и Федор, жили в любви и в согласии заодин, и сей мой наказ памятовали крепко; аще бо благо учнете творити, вся вам благая будет, аще ли злая сотворите, вся вам злая сключатся, якоже речено бысть во Евангелии: ..аще кто преслушает отца, смертию да умрет».

ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ КУРБСКОМУ

Первое послание Грозного Курбскому - самое большое и значительное из произведений царя - до сих пор издавалось только в составе сочинений Курбского: в «Сказаниях князя Курбского», изданных Н. Устряловым (3 издания: в 1833, 1842 и 1868 гг.) и в «Сочинениях князя Курбского» (т. I), изданных в 1914 г. Г. 3. Кунцевичем в т. XXXI «Русской исторической библиотеки» (издаваемой Археографической комиссией). Из этих изданий текст первого послания Курбскому перепечатывался в различных хрестоматиях и учебных изданиях [напр, в «Русской классной библиотеке» (изд. под ред. А. Н. Чудинова, вып. XXVIII, СПб., 1902)]; по изданию Г. 3. Кунцевича сделан К. Штелином и немецкий перевод послания в книге «Der Briefwechsel Iwans des Schreckliches mit dem Furst Kurbskij» (herausgegeben von Stahlin), Lpz.,1921, в серии «Quellen und Aufsatze zur russischen Geschichte», Н. 3.
Включая послание Грозного в состав сочинений его злейшего врага, издатели XIX в. следовали в этом отношении более ранней традиции: в XVII и в XVIII вв. первое послание царя сохранялось и переписывалось обычно как составная часть сборников, собранных в основном из сочинений Курбского.

Мы не можем с точностью указать, когда впервые было составлено собрание сочинений Курбского, эта своеобразная антология, имеющая вполне определенное политическое лицо (на составе этого собрания мы остановимся ниже), но, повидимому, такое собрание, включающее самые разнообразные сочинения Курбского, могло возникнуть только при жизни или сразу после смерти «государева изменника». Включение царского послания в собрание сочинений Курбского объяснялось, конечно, тем, что послание это было необходимо для пояснения писем самого Курбского: все второе письмо Курбского построено, как известно, на высмеивании литературного стиля царя: «Широковещательное и многошумящее твое писание приях и вразумех и познах, иже от неукротимого гнева с ядовитыми словесы отрыгано...а наипаче так ото многих священных словес хватано...зело паче меры преизлишне и звягливо, целыми книгами, и паремьями целыми, и посланьми! Туто же о постелях, о телогреях, и иные безчисленные, воистину, яко бы неистовых баб басни» (А. М. Курбский, Соч., изд. Г. Кунпевичем, Русск. ист. библ., XXXI, стлб. 113). Для того, чтобы продемонстрировать читателю эти «ядовитые словеса», составителю собрания и понадобилось привести послание царя. Именно в собрании сочинений Курбского послание Грозного и получило, конечно, тот «нейтральный» заголовок, под которым оно обычно издается: «Послание царя и великого князя...ко князю Андрею Курбскому против его, князя Андреева письма, что он писал из града Волмера» - естественный заголовок для собрания, в котором перед данным посланием было помещено самое «князь Андрееве письмо».
Собрание сочинений Курбского не догало до нас в оригинале XVI в. Но едва ли можно сомневаться, что именно к этому собранию восходит текст первого послания и в многочисленных сборниках сочинений Курбского второй половины XVII в. и более позднего времени (в отличие от недошедшего до нас собрания сочинений XVI в. называем их «сборниками Курбского») и в нескольких списках хронографа - тоже не ранее середины XVII в. На общность происхождения первого послания Грозного в «сборниках Курбского» и в хронографе указывает чрезвычайная близость между ними - даже в явных ошибках и искажениях текста. Одинаковый заголовок - «послание... против его князь Андреева письма» - и неизменное наличие перед посланием Грозного самого «князь Андреева письма» позволяет считать, что источником для всех этих списков было собрание сочинений «князя Андрея».

Мы уже говорили о том, что беглому князю несравненно более повезло в литературной традиции, чем Грозному. Первое послание царя переписывалось книжниками XVII - XVIII вв. из сочинений его врага; из этого же источника его извлекают издатели XIX - XX вв. Н. Устрялов во всех трех изданиях «Сказаний Курбского» издавал первое послание Грозного по тексту «сборников Курбского»; Г. 3. Кунцевич присоединил к тексту «сборников Курбского» (I редакция по его классификации) еще текст хронографа (в качестве II редакции).

А между тем, достаточно внимательного прочтения первого послания Грозного по изданию Устрялова и Кунцевича, чтобы усомниться в том, что враждебная царю литературная традиция сохранила его сочинение в исправном виде. Текст этого послания изобилует множеством неясных, сомнительных и просто нелепых мест: исследователям приходилось затрачивать немало остроумия для их истолкования и осмысления. Так, например, уже в начале послания мы читаем странный вопрос к Курбскому: «или мнишеся, яко ты еси Авенир сын Ниров, есть храбрейший возрастом?» (стр. 79); говоря о библейском царе Давиде, Грозный задает не менее странный вопрос: «како убогих [в других списках - «убих»]. причительных в вотчинники?» (стр. 81); рассказывая об истории Византии, царь замечает: «Во царство Дикотра Драчашша не больми нача оскудевати»; говоря о разных видах монашеской жизни он почему-то прибавляет: «се убо указах ти, како благо есть нам на грех сидети» и т. д.
Еще более странные вещи обнаруживаются в том месте послания, где царь рассказывает о своих разногласиях с «избранной радой» по-вопросам внешней политики. Повествуя о начале Ливонской войны, Грозный восклицает: «Како же убо воспомяну о германских градех супротивъсловия попа Селивестра восхищати может иже Сидору [в других списках: «сиру и»] вдовица, суду не внемлюще, их же вы, желающе на християнство злая, составляете!» (стр. 109). Эта фраза своей непонятностью уже привлекала внимание исследователей. Особенную популярность в исторической литературе приобрело толкование ее, данное Н. Устряловым: по его мнению, вторая половина фразы представляет собой слова Сильвестра, который, заступаясь за Ливонию, называл ее «сирой вдовицею» (Устрялов, Сказания А. М. Курбского, 1868, прим. 277; ср.: Штелин, ук. соч., стр. 76). Однако даже если принять это объяснение, дальнейший текст будет попрежнему вызывать наше недоумение. Всякий, кто внимательно читал первое послание Курбскому, знает, что ответ Грозного по своему расположению точно следует вызвавшей его «эпистолии»: царь иногда отвечает кратко, иногда очень пространно (Грозный иногда допускает значительные отвлечения, например, в связи с обвинением, что он «облыгает православных», он излагает всю свою биографию, но этим он не нарушает порядка изложения у Курбского,- после изложения автобиографии он переходит к следующему вопросу Курбского: зачем он «прелагает свет во тьму»; затем переходит к вопросу о вине «христианских предстателей», о покорении «прегордых царств» и т. д), но никогда не нарушает порядка изложения у Курбского, так что письмо последнего (см. ниже. стр. 534) может как бы служить оглавлением к посланию царя. В разбираемом месте царь отвечал на вопрос: «не претвердые ли грады германские (ливонские)» завоевали казненные им бояре? Далее, следуя порядку изложения оригинала, он должен был бы ответить на вопрос: зачем он «всеродно погубляет» единомышленников Курбского? Вместо этого мы, однако, читаем дальше в послании царя, что он знает «Антихриста», но что у него нет никакого советника, рожденного от «преблужения» и что Курбский сам достоин названия «аммонитянина и моавитянина» (см. стр. 109). Что означают эти замечания? Только прочитав письмо Курбского до конца, мы сможем ответить на этот вопрос: об антихристе, советнике, рожденном от блуда, и аммонитянине Курбский говорит в самом конце своего письма, в приписке (стр. 536). Итак, разбираемое место, находящееся в середине послания царя, представляет собой ответ на конец послания Курбского.
Но это - не единственная его странность. После замечаний об аммонитянине и моавитянипе и характеристики письма Курбского в целом, царь переходит к цитатам и приводит грандиозную по размерам выписку из византийского сочинения «Послание к Димофилу», автором которого «читался ученик Христа Дионисий Ареопагит. Выписка эта трактует об уважении к священникам и осуждает грубое обращение с ними. И вот, непосредственно после рассуждения о необходимости подчинения высшему разуму («первоходимому слову»), мы читаем: «Аще бона жилищих виднга и раба владыце и старцу юношу и Алексея и всех вас на всяко время, еже бы не ходити браниго и како убо, лукавого ради напоминания, датся до короля лето цело безлепо лифлянтом збиратись?» (стр. 113). Что это значит? Алексеем царь на протяжении всего письма называет Адашева; Адагаева и «всех вас» (Курбского и других), естественно, можно было обвинять и в попустительстве «лифлянтам», но как могло это обвинение оказаться в тексте Дионисия Ареопагита? Автор сочинения, подписанного этим именем, жил, по мнению исследователей, в V в. н. э. - естественно поэтому, что ни об Адашеве, ни о «лифлянтах» говорить он не мог. Где же кончаются слова Ареопагита и начинаются слова самого паря? К счастью для нас, процитированное царем сочинение Дионисия мы можем найти и вне послания царя - в составе памятника, из которого Грозный, по всей вероятности, его и заимствовал - в Четиях-Минеях. В Четиях-Минеях мы читаем текст «Послания к Димофилу» Дионисия в том же переводе с греческого, что и у Грозного, и легко можем найти интересующее нас место; после рассуждения о необходимости подчиняться «первоходимому слову», мы читаем здесь: «аще бо на торжищах видеши раба владыце и старцу юношу или сыну отцу досаждающе вкупе» (Великие Минеи Четий, октябрь 1 - 3, изд. Археографической комиссии, СПб., 1870, стлб. 750 (яри исправлении явных ошибок в тексте Ареопагита мы пользовались текстом Миней). Кунцевич в своем издании приводит (в подстрочном аппарате) текст Дионисия Ареопагита, но не по Четиям-Минеям, а по греческому подлиннику и переводу на современный русский язык.).

Итак, начало фразы: «аще бо на жилищих [ошибка - вместо «торжищах»! видеши раба владыце и старцу юношу», есть кусок фразы Ареопагита, каким-то образом соединившийся с фразой Грозного об Адашеве и «ляфлянтах» («и Алексея и всех вас»). Но где же продолжение и конец фразы Ареопагита? В тексте «сборников Курбского» мы его не найдем, но если мы обратимся к тому тексту послания, который сохранился в составе хронографа, то, дочитав этот текст почти до конца, найдем продолжение интересующей нас фразы: «или сыну отпу досаждающу вкупе» и далее весь остальной текст Ареопагита, имеющийся в Четиях-Минеях (См. текст редакции хронографа в издании Кунцевича (Курбский, Сочинения, стлб. 106.).
Ясно, что перед нами результат какой-то случайной путаницы в тексте: Грозный мог, конечно, цитировать Дионисия Ареопагита в разбивку и в разных местах своего послания, но, находясь п здравом уме, он не стал бы при этом бессмысленно разрывать фразу на куски, присоединяя эти куски к обрывкам (столь же бессмысленным) своих собственных фраз («и Алексея и всех вас»). Очевидно, цитата из Ареопагита оказалась разорванной уже после написания послания: как это нередко бывало со старинными рукописями, часть страниц послания попала не на место. Какая же из двух частей этой цитаты находится не на своем месте: та ли, которая в середине послания, или та, которая в конце?
Если мы вспомним, что первая половина цитаты из Ареопагита, находящаяся в середине, примыкает к куску текста, и без того отличающегося странностями, - к тексту, по смыслу соответствующему концу послания Курбского, то у нас, естественно, возникнет предположение, что весь этот кусок послания находится не на месте: несколько страниц заключительной части первого послания Грозного с ответом на приписку и цитатой из Ареопагита [от слов «восхищати может иже Сидору вдовица» (стр. 109) до слов «... раба владыце и старцу юношу» (стр. 113)1 видимо попали по ошибке в середину послания.

Обнаруженная нами перестановка текста наблюдается и в «сборниках Курбского» и в хронографе; следовательно, эта перестановка имела место уже в их общем протографе - собрании сочинений Курбского XVI в. Очевидно, список первого послания, попавший в руки составителей этого собрания был дефектным, - не забудем, что собрание сочинений Курбского составлялось за рубежом и что составители его, желавшие продемонстрировать своим читателям «ядовитые словеса» «великого князя Московского», едва ли испытывали какой-либо пиэтет по отношению к царскому сочинению и особенно беспокоились о точности его передачи.

Итак, основной текст первого послания Курбскому, изданный Н. Устряловым и Г. 3. Кунцевичем, неизбежно вызывает у нас сомнения. Правда, наряду с текстом «сборников Курбского» и хронографа Г. 3. Кунцевич опубликовал в своем издании еще один текст первого послания (названный им III редакцией), текст, о котором можно предполагать, что он независим от собрания сочинений Курбского. Текст этот отличается от текста «сборников Курбского» и хронографа прежде всего заголовком, несравненно более подобающим письму Грозного, чем нейтральное «послание...против...князь Андреева письма»: «Лета 7072-го, царево государево послание - все его Российское царство на крестопреступников его, на князя Андрея с товарищи о их измене». Однако при обращении к содержанию этой редакции послания мы испытываем разочарование: перед нами, как справедливо заметил в своей статье о редакциях первого послания П. В. Вилькошевский (К вопросу о редакциях первого послания Ивана Грозного к князю А. М. Курбскому. Летопись занятий Археографической комиссии за 1923 - 1925 гг., вып. ХХХIII, Л., 1926, стр. 74.- Вилькошевский, однако, не обратил внимания на заголовок этой редакции и на другие черты первоначальной традиции в ней (см. ниже, стр. 557). На заголовок этой редакции обратил внимание И. У. Вудовниц (Русская публицистика, стр. 286.)), не то «широковещательное» письмо - с «ядовитыми словесами» «о постелях, о телогреях», которое вызвало язвительный ответ Курбского, а какое-то сокращение этого письма. Сокращение это, вероятно, больше удовлетворяло» каноническим литературным правилам XVI в., чем более известный вариант послания, - все личные моменты, вызывавшие насмешки Курбского, здесь удалены, излишне длинные цитаты сокращены, но для нас этот текст почти не имеет ценности: вместе со всем «светским» элементом удалено почти все, касающееся истории и политики Грозного; остались, в сущности, одни цитаты из священного писания и обвинения в «погублении души».

Таким образом, ни один из изданных до сих пор списков не отражает первоначального текста первого послания: это - либо списки враждебной традиции, либо краткая редакция послания. Перед издателями посланий Грозного вставала поэтому задача привлечения новых списков, содержащих полный текст послания, не искаженный враждебной традицией. Задачу эту в значительной мере удалось осуществить: при подготовке этого издания автору настоящего обзора удалось найти и привлечь к изданию два новых списка, которые, повидимому, содержат послание в его первоначальном (или близком к первоначальному) виде.

Все известные нам теперь списки первого послания Курбскому могут быть разбиты на пять групп (I - V).
I группа включает два списка - оба, впервые публикуемые в настоящем издании.

Первый из этих списков - рукопись Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Погодинское собрание, № 1567 (в четверку). Это - сборная рукопись, сплетенная из нескольких тетрадей, писанных на разной бумаге и разными почерками. В первую тетрадь сборника входят следующие произведения: послание Курбского в Псковско-Печорский монастырь старцу Вассиану {это послание, написанное Курбским уже в эмиграции в 1564 - 1565 гг. и многими местами совпадающее с его посланием к царю, издано Г. 3. Кунцевичем (Сочинения Курбского, стлб. 405)], первое послание Курбского царю, послание Тимохи Тетерина и Марка Сарыхозина боярину М. Я. Морозову, послание гетмана Полубенского Шабликину и Огибалову (у Кунцевича см. стлб. 495 - 496) и, наконец (начиная ел. 12 по л. 53 об.), первое послание Грозного Курбскому. Послание Грозного обрывается (вместе с первой тетрадью сборника) на середине; в сохранившейся части текста имеется один дефект (впрочем, мало существенный): л. 27 - 27 об. (нынешней пагинации) при переплете попал не на место - он должен находиться между л. 19 об. и л. 20. В других тетрадях сборника находятся: три послания, приписываемые Сильвестру, послание Спиридона-Саввы о Мономаховом венце и отрывок (XVI в.) о венчании на царство всероссийское. Из произведений, находящихся в первой тетради сборника, два (помимо первого послания царя) представляют особый интерес для нашего издания: первое послание Курбского послужило поводом для первого (и второго) послания к нему царя; послание Тетерина, хотя оно было адресовано Морозову, также вызвало (в 1577 г.) печатаемое в настоящем издании послание Грозного. Ввиду того, что для понимания указанных посланий необходимо знать первое послание Курбского и послание Тетерина, мы приводим здесь их текст по Погодинскому списку (текст послания Курбского сильно отличается в Погодинском списке от других списков, и, судя по цитатам, содержащимся в первом послании Грозного, он в большинстве случаев лучше остальных списков воспроизводит оригинал):
«Царю, от Бога препрославленному, паче во православии пресветлу явившуся, ныне же, грех ради наших, сопротивным обретесъ. Разумеваяй да разумеет совесть прокаженну имуще, якова же ни во безбожных обретается. И болши сего глаголати о всем по ряду не понустих моему языку; но гонения ради прегорчяйшаго от державы твоея, и от многие горести сердца потщуся мало изрещи ти, о царю.

«Почто, царю, сильных во Изранли побил еси и воевод, данных ти ла врага твоя, различными смертьми расторгл еси, и победоносную, святую кровь их во церквах Божиих пролиял еси, и мученическими кровьми праги церковные обагрил еси, и на доброхотных твоих и душу за тя полагающих неслыханы от века муки и смерти и гоненья умыслил еси, изменами и чяровани и иными неподобными облыгая православных, и тщася со усердием свет во тьму прелагати и сладкое горько прозывати? Что провинили пред тобою, и чем прогневали тя кристьянскии предстатели? Не прегордые ли царства разорили и подручны тобе сих во всем сотворили, у них же прежде в работе были праотцы наши? Не предтвердые ли грады ерманские тщанием разума их от Бога тебе данны быста? Сия ли нам бедным воздал еси, всеродно погубляя нас? Али ты безсмертен, царю, мнишися, и в небытную ересь прельщен, аки не хотя уже предстати неумытному судье, надежде христьянской, Богу начяльному Иисусу, хотящему судити вселенней в правду, паче же не обинуяся пред гордым гонителем и хотяще изтязати их до власти (В других списках до влас) прегрешения их, яко же словеса глаголют? Он есть - Христос мой, седяше на престоле херувимстем, одесную величествия во превысоких, - судитель межу тобою и мною.

«Коего зла и гонения от тебе не претерпех! И коих бед и напастей на мя не подвигл еси! и коих лжей и измен на мя не възвел еси! А вся приключившая ми ся от тобе различныя беды по ряду, за множество их, не могу изрещи, и понеже горестью еще душа моя объята бысть. И вкупе вся реку конепше: всего лишен бых, и от земли Божия тобою туне отогнан бых. И воздал еси мне злая возблагая (В других списках за благие), и за возлюбление мое - непримирительную ненависть. И кровь моя, яко вода пролитая за тя, вопиет на тя к Богу моему. Бог сердцам зритель - во уме моем прилежно смыгшшх и совесть мою свидетеля поставлях, и исках, и зрех мысленне и обращался, и не вем себе, и по наидох ни в чем пред тобою согрешивша. Пред войском твоим хожах исхожах,и никоего тебе безчестия приводях; но развее победы пресветлы, помощию ангела Господня, во славу твою поставлях и никогда же полков твоих кристьян к чюжим обратих; но паче одоления преславна на похвалу тобе сотворих. И сие ни во едином лете, ни в двою, ни (В других списках но.) в довольных летех потрудихся, многими поты и терпением; яко мало и рождегаии мене зрех и жены моея не познавах. и отечества своего отстоях, но всегда в дальноконных градех твоих, против врагов твоих, ополчяхся и претерпевах естественныя болезни, имже Господь мой, Иисус Христос свидетель; паче же учящен бых ранами от варварских рук в различных битвах, и сокрушенно уже ранами все тело имея. Но тебе, царю, вся сия ни во что же бысть.

«Но хотех рещи вся но ряду ратные мои дела, их же сотворих на похвалу твою, но сего ради не изрекох, зане лутчи един Бог весть: он бо, Бог, есть всим сим мъздовоздаятель, и не токмо сим, но и за чяшу студеные воды. И еще, царю, сказую ти их тому: уже не узриши, мню, лица моего до дни Страшнаго суда. И не мни мене молчяти ти о сем: до дни скончяния живота моего буду безпрестанно со слезами вопияти на тя пребезначяльной Троицы, в нея же верую; и призывая в помощь херувимского владыку, матерь, надежу мою и заступницу, владычицу Богородицу, и всех святых, избранных Божиих, и государя моего князя Федора Ростиславичя.

«Не мни, царю, ни помышляй нас суемудренными мысльми, аки уже погибших, и избъенных от тебе неповинно, и заточенных, и прогнанных без правды; не радуйся о сем, аки одолением тщим хваляся: разсеченныя от тебе, у престола Господня стояше, отомщения на тя просят; заточенные же и прогнанные от тебе без правды от земля ко Богу вопием день и нощь на тя! Аще и тмами хвалишися в гордости своей, в привре-менном сем и скоротекущем веке, умышляючи на кристьанской род мучительныя сосуды, паче же наругающи и попирающи ангельский образ, и согласующим ти ласкателем и товарищем трапезы бесовские, согласным твоим боярогубителем души твоей (В других списках несогласным твоим бояром, губителем души твоей.). и телу, иже и детьми своими, паче Кроновых жерцов, действуют. И о сем, даже и до сих. А писаньеце сие, слезами измоченное, во гроб со собою повелю вложити, грядущи с тобою на суд Бога моего, Иисуса. Аминь. Писано во граде в Полмере, господаря моего, Августа Жигимонта короля, от него же надеян много пожалован быти и утешен ото всех скорбей моих, милостию, его господарскою, паче же Богу ми помогающу.

«Слышах от священных писаний, хотящая от дьявола пущенна быти на род кристьянский прогубителя, от блуда зачятаго, богоборнаго антихриста, и видех ныне сигклита, всем ведома, яко от преблужения рожден есть, иже днесь шепчет во уши ложная царю и льет кровь кристьянскую, яко воду, и выгубил уже сильных во Израили, аки делом антихристу: не пригоже у тебя быти таковым потаковником, о царю! В законе Господни в первом писано: «моавитин и аммонитин и выблядок до десяти родов во церковь Божию не входят», и прочая».

«Тимохи Тетерина.
«Господину Михаилу Яковлевичю Тимоха Тетерин да Марко Сарыхозин челом бьет. Писал еси, господине, Волмер ко князю Олександру Полубинскому; а называет нас, господине, изменники не по делом, и мы бы, господине, и сами так, уподобяся собаки, умели против лаяти, да не хотим такова безумия сотворити; а были бы, господине, мы изменники тогда, коли бы мы, ни мала скорби не претерпев, побежали или бы от государева жалованья; а то, господине, и так есмя виновата, что есмя не исполнили долго апостольского, паче же Христова слова, и не бежали от гонителя, а побежали уже по многих нестерпимых муках и по наругани ангельского образа. И ты, господине, убойся Бога, паче гонителя и не зови православных кристьян, без правды мучимых и прогнанных, изменниками.

«А и твое, господине, чесное Юрьевское наместничество не лутчи моего Тимохина чернечества; а был еси, господине, наместником пять лет на Смоленске, а ныне тебя государь одаровал наместничеством Юрьевским с пригородки, что Турской Мутьянского воеводством пожаловал; а жену и детей у тобя взял в закладе, а доходу тебе не указал ни пула; а велел тобе свою две тысячи рублев занявши проесть, а Полукашиным, господине, будет тебе заплатити нечем. А невежливо, господине, молвити: чяю недобре и верять. Есть у великого князя новые верники: дьяки, который его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопъстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют.

«Да саблю, государю, хощешь на нас доводити, и в том, государь, сердцам зритель, волен Бог. Он бо есть, зрит всех вину и правость сердечную. И ты, господи, не спеши, в стрельне сидя шестой год, хва-литися! А Бог, государь, за грехи у вас ум отнял, что вы над женами и над детми своими и над вотчиняшками головы кладете, а жен своих и детей губите, а тем им не пособите. А сметь, государь, вопросити: каково тем женам и детем, у которых отцов различными смертьми побили без правды? А мы тебе, господине, много челом бьем».

Погодинский сборник был известен Г. 3. Кунцевичу, который, как уже указано, напечатал по этому сборнику грамоту гетмана Полубенского и использовал его (в вариантах) при напечатании первого послания Курбского царю, послания его старцу Вассиану и послания Тетерина Морозову. Однако Кунцевич не воспользовался этим сборником при напечатании первого послания Грозного Курбскому - очевидно потому, что текст этого послания дефектный (без конца). На том же основании не придал этому списку значения и П. В. Вилькошевский (В своей статье Вилькошевский совсем не разбирает этот список, упоминая его лишь в числе списков «неопределенной редакции», о существовании которых он узнал из рукописных заметок Кунцевича (ук. соч., стр. 75, прим. 1 и 76). Отметим кстати, что перечень списков первого послания, сделанный Вилькошевским, изобилует множеством ляпсусов (напр.: «Рум. муз., № 780» - несуществующий №, неверные ссылки на номера Тихонравовского собрания и т. д.) и может только дезориентировать исследователя. Очевидно Вилькошевский, воспользовавшись, рукописными заметками Кунцевича, не попытался проверить их de visu.)., ознакомившийся с ним только по описанию Г. 3. Кунцевича. Для того, чтобы понять всю ошибочность этого решения, достаточно указать на время написания этой рукописи. Первая тетрадь, включающая послание царя, по почерку (см. репродукцию) и водяному знаку [кувшинчик, точно определяемый по Н. Лихачеву (Палеографическое значение бумажных водяных знаков), № 4127=1611 - 1612 гг.] относится к самому началу XVII в., т. е. она не менее чем на полвека старше всех до сих пор известных списков послания (все они - не раньше середины XVII в.).

Но достоинство Погодинской рукописи не только в ее древности. Обратившись к тексту первого послания, мы убедимся, что перед нами новая редакция этого послания, существенно отличающаяся от известных до сих пор. Уже заголовок послания - «Царево государево послание во все его Российское царство на крестопреступников...»- сразу показывает нам, что мы имеем дело не с текстом, связанным с традицией собрания сочинений Курбского. Однако это и не текст упомянутой краткой редакции: он нисколько не уступает текстам «сборников Курбского» и хронографа в полноте (и даже превосходит их), и «светские» места здесь не опущены.

В том, что Погодинский список восходит к более раннему протографу, чем известные до сих пор списки, легко убедиться, если систематически сопоставить текст этого списка с другими списками. Погодинский список сильно отличается от всех остальных, и почти всегда он дает более осмысленные и исправные чтения. Особенно ясно это обнаруживается на цитатах (из Библии и «отцов церкви»), в изобилии встречающихся в тексте первого послания: там, где в других списках текст был искажен настолько, что редактору издания 1914 г. Г. Кунцевичу приходилось восстанавливать его по первоисточникам (печатая также восстановленные по Библии и другим памятникам места курсивом), мы в Погодинском списке читаем правильный текст, соответствующий источнику [например конец цитаты из послания ап. Иакова (ср. в нашем издании стр. 83 и 23). из книги пророка Исайи (стр. 86 и 25) и др.]. Погодинский список устраняет и разъясняет десятки бессмысленных мест, имеющихся в других списках: например, вместо упомянутого выше загадочного утверждения, что библейский царь Давид «убогих причитательных в вотчинники», мы читаем здесь иронический вопрос к Курбскому (0 жертвах Давида): «как убо сих причитавши к мученики?» (стр. 81 и 19); вместо вопроса Курбскому: «или мнишеся, яко ты еси Авенир сын Ниров, храбрейший возрастом? Или еже такие писания злобесным своим обычаем нечестия сотворяете: (Более правильным представляется нам и чтение Погодинского списка «играм быти» вместо «пмый гром бытие» в других списках (ср. стр. 77 и 15). - см. оо этом «Комментарии», прим. 11.)», читаем: «или мнишеся яко ты еси Авенир сын Ниров, храбрейший во Израиле, еже такие писания злобесным обычаем...писати?» (стр. 79 и 17); искаженное имя библейского жреца «Лия» читается здесь правильно «Илья» (стр. 85 и 23); три сына императора Константина, которые в других списках именуются одинаковым именем «Констянтин», здесь правильно названы «Констянтин, Констянтий и Конста» (стр. 85 и 24); имя короля «фрягов» - «Карул» (Карл), пропущенное во всех остальных списках [и восстанавливавшееся Устряловым по догадке (см.: «Сказания кн. А. М. Курбского», изд. 1868 г., прим. 242)], здесь читается (стр. 87 и 26), и т. д.1 Но Погодинский список не только помогает нам значительно исправить текст первого послания Грозного Курбскому. Список этот дает нам и два совершенно новых отрывка первого послания, пропущенных во всех других списках и до сих пор неизвестных. Первый из этих кусков относится к рассказу об истории Византии, приводимому царем в доказательство недопустимости подчинения царской власти «епархам и сигклитам». После описания царствования Льва Великого, в других списках послания читается загадочная фраза: «Во царство Анастасия Дикотра Драчанина не больми нача оскудевати», а после этой фразы следуют обличения каких-то «людей сих» и библейская цитата (стр. 85). В Погодинском списке мы читаем «Во царство Анастасия Дикорота Драчянина болми начя оскудевати греческая вера и власть», и после этого идет изложение византийской истории VI - VII в. н. э., отсутствующее в других списках (стр. 24). Заканчивается этот отрывок указанием на то, что, несмотря на военные поражения Византии при Юстиниане («Иустине») Курносом, «епархи и сугклиты» не перестали «меж собя ратоватися», после чего естественно звучат энергичные замечании про «людей сих», имеющиеся и в других списках.

Еще интереснее другой отрывок из первого послания Курбскому, сохранившийся только в Погодинском списке и впервые печатаемый .в настоящем издании. Ои примыкает к тексту послания, говорящему о разнице между отшельничеством, монашеством, духовной и светской властью. Во всех других списках, кроме Погодинского, после фразы «разумей разнство постническому и общежительству, очима видел еси и отселе можешь разумети» следует библейская цитата против «владения многих» (стр. 88). У исследователей создавалось впечатление, что Грозный специально хочет подчеркнуть разницу между отшельничеством («постничеством») и монашеским «общежитием» [Жданов (ук. соч., стр. 150) делал даже из этого далеко идущие выводы об идеологии Грозного вообще]. В Погодинском же списке мы читаем: «разумей разньство посничеству и общежительству и святительству и царьству»; после этого следует очень яркое противопоставление царской власти - духовной (царь не может, по евангельскому завету, если его ударят в «ланиту», подставлять другую), а затем начинается совершенно новый сюжет: царь полемизирует с желанием Курбского и его единомышленников «на градех и властех совладети», т. е. восстановить систему наместничества времени «боярского правления» (стр. 27). Именно к этому острому вопросу и относится библейская цитата против «владения многих». Таким образом, несмотря на дефектность текста первого послания и Погодинском списке (до нас дошло не больше половины послания), этот список оказывается чрезвычайно ценным при издании первого послания.

Вопрос о происхождении Погодинского сборника (точнее, интересующей нас первой тетради этого сборника) может быть, конечно, решен только предположительно. Очевидно, составитель его не стремился специально подобрать сочинения Курбского или царя. Заметим, что в круг его внимания попали, наряду с посланиями обоих этих лип, еще послание Курбского в Печерский монастырь, послание Тетерина юрьевскому воеводе и послание Полубенского двум лицам, также находившимся в Юръеве (см.: А. М. Курбский, Соч., стр. 497). Все это ведет нас к одному району [Юрьев (Тарту) и Печерский монастырь (Петсери) находятся, как известно, поблизости]. Не из этого ли пограничного с польской Ливонией района, откуда бежал Курбский, и точнее - не из Печерского ли монастыря (с которым, как свидетельствует его грамота Вассиану, он сносился и после бегства) происходит наш сборник?

Так это или нет, во всяком случае Погодинский сборник явно независим от собрания сочинений Курбского, составленного в Польско-Литовском государстве, и текст послания царя, содержащийся в нем, восходит к более раннему протографу, чем текст «сборников Курбского» и хронографа (см. генеалогическую схему списков первого послания), - вероятнее всего к официальному тексту, посылавшемуся «во все Российское царство» (и уж, конечно, в такие нуждавшиеся в агитационной литературе районы, как Юрьев и Печера).

Погодинский список - наиболее ранний и наиболее исправный из всех существующих списков первого послания Курбскому. Но список этот, как уже указано выше, не имеет конца. Текст его обрывается на известии о возвышении Сильвестра (стр. 37). К счастью, мы можем восполнить этот недостаток благодаря другой находке: второму списку той же редакции.

Второй из списков этой группы находится в Архиве Ленинградского отделения Института истории АН СССР, в собрании Археографической комиссии, № 41. Это - сборная рукопись, состоящая из разных тетрадей, написанных разными почерками на однотипной бумаге. Состав сборника: отрывок из рассказа Повести временных лет о крещении Руси; летописные заметки, переходящие в разрядные записи до 1589 г. (царствование Федора Ивановича); первое послание Грозного Курбскому (без начала - л.л. 254 - 359 об.); хронограф 2-й редакции (1617 г.), также без начала. Первое послание в этом списке представляло, невидимому, когда-то отдельную рукопись, так как оно имеет особую древнюю нумерацию листов (по тетрадкам), так же как следующий за ним хронограф (по листам).

Список Археографической комиссии, так же как Погодинский, не был издан. О нем не упоминают ни Н. Устрялов, ни Г. 3. Кунцевич (В рукописных заметках Г. 3. Кунцевича, использованных П. Вилькошевским, эта рукопись, очевидно, не упоминалась, так как о ней ничего не сообщает Вилькошевский (ун. соч., стр. 75 - 76), хотя трудно понять, каким образом Г. 3. Кунцевич, выпустивший «Сочинения А. М. Курбского» в «Русской Исторической библиотеке», издаваемой Археографической комиссией, не знал о существовании списка, принадлежащего этой комиссии и описанного уже в 1882 г. (Барсуков. Рукописи Археографической комиссии. СПб., 1882). Если игнорирование этого списка Кунпевичем не случайное, а сознательное, то объясняется оно, очевидно, той же причиной, что и игнорирование Погодинского списка первого послания Грозного. Первое послание в списке Археографической комиссии дефектно: оно начинается со второй страницы текста (л. 254 в сборнике), затем следует 16-я страница (л.л. 254 об. - 255), затем 15-я (л.л. 255 - 255 об.), 14-я (л.л. 255 об. - 256), 13-я (л.л. 256-256 об.) и т. д., в такой же обратной последовательности вплоть до 3-ей страницы (л.л. 260 об. - 261); после чего с л 261 следует 17-я страница текста и дальше весь текст в нормальной последовательности. Причина этой путаницы ясна: в руках переписчика был, очевидно, экземпляр, где первые 16 страниц были оторваны, причем первый лист был потерян, а остальные перевернуты в обратном порядке; добросовестный, но не слишком догадливый писец механически переписал их, не беспокоясь о получающейся бессмыслице (имевшаяся у него рукопись не совпадала по формату с дошедшей до нас, и концы страниц отыскиваются теперь в середине листов нашей рукописи).

Точно так же, как и в случае с Погодинским списком, дефектность списка Археографической комиссии ни в какой мере не может служить препятствием для привлечения этого списка. Как и Погодинский список, список этот древнее всех остальных: судя по почерку (см. репродукцию) и водяным знакам (лилия с буквами МО под нею и кувшинчик с буквами МБ - точно по Лихачеву не определяется), он относится к первой половине и даже, скорее всего, к первой четверти XVII в. Но еще важнее - текст первого списка. Перед нами - несомненно та же первоначальная, не связанная с враждебной традицией (учтем, что послания Курбского в этом списке вообще нет!) редакция первого послания, что и в Погодинском списке. Заголовок послания (как и вся первая страница) здесь, правда, не сохранился, но достаточно просмотреть весь дальнейший текст (слова Грозного о царе Давиде, об Авенире и т. д.), чтобы убедиться в полном тождестве списка Археографической комиссии с Погодинским. Здесь имеются и выпущенные в других списках куски текста: из истории Византии, о различии царской и духовной власти и т. д.

Принадлежа к той же редакции, список Археографической комиссии несомненно написан худшими переписчиками, чем Погодинский список. Уже отмеченная выше путаница в начале послания не говорит в пользу этого списка; в дальнейшем тексте (написанном, правда, другой рукой, чем первые листы) также немало изъянов: пропусков букв, целых слов, иногда прямых искажений (так, например, сходные имена сыновей императора Константина здесь также слиты в одно «Констянтин», хотя несколько иначе, чем в большинстве списков: «чяда его разделиша власть: Константин же в Риму, Константин же в Долматии»), Переписчики списка Археографической комиссии и сами, невидимому, не переоценивали своих палеографических способностей: не разобрав то или иное слово, они нередко оставляют в соответствующем месте рукописи пробел.

Для первой половины послания, сохранившейся в Погодинском списке, список Археографической комиссии имеет относительно второстепенное значение - лишь в нескольких местах он помогает исправить описки Погодинского списка. Но для второй половины послания, где у нас имеются только списки, связанные с традицией Курбского (или фрагменты текста в краткой редакции), значение этого списка едва ли можно переоценить. Несмотря на свои дефекты (и даже вопреки им) список Археографической комиссии помогает исправить и восстановить множество мест в до сих пор известном тексте послания. Тексты цитат (из Григория Богослова и .Дионисия Ареопагита) здесь значительно ближе к подлинникам, чем в других списках (ср. стр. 116, 51 и 112, 65). Вместо непонятной фразы: «Безсмерт-ен быти мняся, понеже смерть Адамский грех» (стр. 114) мы читаем здесь «Безсмертен быти не мняся» - оправдание царя против обвинения Курбского, что он «мнит себя бессмертным» (стр. 49); вместо «сне же мняху подлежит, еже человеком яко скотом быти» (стр. 114) - «сие же смеху подлежит» (стр. 50) л т. д. Уже Н. Устрялов обратил внимание на замечание Грозного по поводу поведения бояр под Казанью: «И тако ли прегордые царства разоряете, еже народ безумными глаголы наущати и от брани отвращати, подобно Юношю Угорскому?». Устрялов (ук, соч., прим. 275) предположил, что царь намекает на одного из героев русской сказки «Дракула Мутьянский воевода». II. Н. Жданов (ук. соч., стр. 115 - 116), не соглашаясь с этим толкованием, предположил вместа этого, что «Юноша Угорский» это «Януш Угорский» - венгерский магнат Ян Заполя. В Археографическом списке мы находим подтверждение этой гипотезы: там прямо читается «подобно Янущу Угорскому» (стр. 47). Еще более интересное дополнение даст список Археографической комиссии к известному ответу царя на угрозу Курбского «не явить» ему своего лица до Страшного суда: «Кто же убо восхощет - таковаго ефиопъскаго лица видети?»( стр. 121). Смысл этой фразы, воспринимавшейся историками как простая полемическая грубость, становится понятным из дальнейшего текста нового списка: «Где же убо кто обрящет мужа правдива, иже серы очи имуща? Понеже вид твой злолукавый нрав исповедует» (стр. 57). После этого следует также совершенно новый текст, являющийся ответом на другую угрозу Курбского: «А еже убо не хощеши молчатн, но всегда проповедати на нас пребезначальной Троицы и пречистой владычицы Богородице и всем святым, воспомяни же к сему,, окоянне, аще бы праведне молился еси, рече на нас в послании божественнаго [Дионисия] о Поликарпе епискупе...». Дальнейший рассказ отличается некоторой композиционной запутанностью: в доказательство недопустимости «молится за погибель» кого бы то ни было, царь приводит два сходных рассказа о «святых мужах» Карпе и Поликарпе, дважды сопровождая их одинаковым заключением: «И аще убо такова праведна и свята мужа и праведне молящася на погибель, не послуша аггельский владыка, кольми же паче тебе, пса смердяща...не послушает...». Вряд ли можно, однако, считать эту композиционную запутанность (встречающуюся, как мы увидим, и в списках хронографической редакции) делом рук переписчика списка Археографической комиссии: соединение двух сходных рассказов и повторение одинакового заключения могло иметь место в оригинале послания Грозного (см. об этом ниже, в комментарии к первому посланию, прим. 51).

И, наконец, список Археографической комиссии помогает разрешить поставленный выше вопрос о первоначальном порядке изложения в середине и конце послания Грозного. Мы уже обратили внимание на загадочное место в средней части послания: начав говорить о «супротивословии» Сильвестра против Ливонской войны, царь затем упоминает зачем-то сирую вдовицу и дальше следует текст, по смыслу относящийся к заключительной части послания. Мы высказали уже предположение, что текст этот попал в середину послания по ошибке - из-за перестановки страниц (У автора настоящего обзора это предположение возникло еще до ознакомления со списком Археографической комиссии, найденным уже после того, как вся работа над изданием была окончена.). Список Археографической комиссии полностью подтверждает это предположение. Весь текст, от слов «восхитити возможет, иже сиру п вдовице» и кончая словами «Аще бо на торжищ их видиши рабы владыце и старцу юношу», действительно находится здесь в конце (стр. 62 - 67), а читаемые в разных местах других списков концы фраз: «Како же убо воспомяну о гсрмонских градех сунротивословие попа Селивестра...» и «... и Алексея и всех вас на всяко время» слиты в одну, вполне понятную и осмысленную фразу: «Како же убо воспомяну о гермонских градех супротивословие попа Селивестра и Алексея и всех вас на всяко время, и како убо, лукавого ради напоминания Датц[к]ого короля лето цело даете безлепа рифлянтом збиратися?» (стр. 49). Речь идет, конечно, о перемирии с Ливонией, заключенном согласно ходатайству датского короля в 1559 г. по докладу Алексея Адашева. Дальнейший текст также вполне последователен: царь продолжает обсуждение ливонского вопроса, затем переходит к вопросу о том, действительно ли он «всеродно погубляет» собратьев Курбского, и далее вплоть до конца неизменно следует порядку изложения в письме Курбского, Замечание о сирой вдовице оказывается частью характеристики Польско-Литовского государства (стр. 62), а кусок фразы Дионисия Ареопагита примыкает к другому куску той же фразы (стр. 67).
Таким образом, Погодинский список и дополняющий его список Археографической комиссии представляют собой списки первоначальной редакции первого послания Грозного Курбскому. Естественно поэтому, что в настоящем издании мы используем именно текст этих списков для перевода и комментария к посланию (издавая наряду с ним также текст «сборников Курбского» и краткой редакции). Текст Погодинского списка (в разночтениях - П), как более исправный, мы принимаем за основу вплоть до его окончания; дальше в основу кладется текст списка Археографической комиссии (в разночтениях - К).

II группа представлена четырьмя списками:
1) Хронограф из Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Р. IV. 165 (б. собр. Толстого, I. 65; в лист). По почерку (скоропись) и водяным знакам (герб Амстердама - Лихачев, № 3547 = 1687 г.) относится к последней четверти XVII в. Состав рукописи: хронограф, доведенный до воцарения Михаила Федоровича (в тексте упоминается и о смерти этого царя»); (По своему содержанию этот хронограф не совпадает ни с хронографом второй, ни с хронографом третьей редакции по классификации А. Н. Попова: он ближе ко второй редакции, но дополняет ее по другим источникам (ср.: А. Н. Попов. Обзор хронографов русской редакции, т. II, стр. 258 - 262; А. Н. Попов. Изборник славянских и русских статей хронографа, стр. 398 - 412; С. Ф. Платонов. Древне-русские сказания и повести о смутном времени. Соч., т. II. СПб., 1913, стр. 419 - 420.). после главы 385 «О взятии Полоцка» следует глава 386 «Об отъезде в Литву боярина князя Андрея Курбского», включающая первое посланце Курбского царю и послание Тетерина Морозову; после нее - глава 387 «О послании царя Ивана Васильевича...и о взятии литовского города Озерищ», в составе которой (л.л. 673 - 720 об.) и находится интересующий нас текст послания Грозного (далее следует глава 388, «Об опришнине»).

2) Хронограф из Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Р. IV. 198. В изданиях Н. Устрялова и Г. 3. Кунцевича не привлекался. Совершенно идентичен с предыдущим списком не только по составу, водяному знаку и общему характеру почерка (скоропись), но и по индивидуальным чертам почерка, - едва ли можно сомневаться, что оба хронографа писаны одним писцом. Послание Курбскому - на л.л. 659 об. - 707.
3) Степенная книга из Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, из собрания Петербургской духовной академии, А 1/91 (в лист). По почерку (полууставная скоропись) и водяным знакам (лев в круглом гербовом щите,- Тромонин, № 926 - 930=1681 г.) относится к последней четверти XVII в. Состав рукописи: «Степенная книга», 17-я «степень» которой включает статью «Об отъезде в Литву боярина князя Андрея Курбского», первое послание Курбского, послание Тетерина, после которого (без обозначения новой главы, как в хронографе, но с тем же заголовком) - первое послание Грозного (л.л. 588 об. - 628 об.).
4) Рукопись Государственного Исторического музея (ГИМ), Уваровское собрание, 330 (из библиотеки Сахарова). Привлекается в настоящем издании впервые. По почерку (скоропись) и водяным знакам (гербовый щит, приблизительно соответствующий изображению у Тромонина, № 123) относится к середине XVII в. Состав рукописи: первое послание Курбского под заголовком: «Лист, присланный из Лифлянской земли из града Волмера, от князя Андрея Курбского, глава 75»; первое послание Грозного (л.л. 6-57 об.): «Грамота государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси в землю Вифлянскую в град Волмерь ко князю Андрею Курбскому, глава 79». Текст первого послания Курбскому обрывается на последних страницах послания (стр. 68 настоящего издания). Заголовки посланий, написанные на отдельных подклеенных листках, - вероятно позднего происхождения; упоминания «глав» свидетельствуют о том, что текст посланий в Уваровском сборнике заимствован из какого-то хронографа или из Степенной книги. Текст первого послания Курбского совпадает с текстами предыдущих списков этой группы, но содержит ряд ценных разночтений - в нескольких случаях Уваровский список ближе к тексту К, чем остальные списки этой группы (напр., в цитате из Дионисия Ареопагита «на торжищах», а не «жилищах», как в остальных списках), иногда текст его является даже более исправным, чем текст К (см. разночтения к стр. 54, 56 и 57).

Как уже было указано выше, текст, содержащийся в хронографе и в сходных с ним списках, не может считаться столь же независимым от собрания сочинений Курбского, как текст ПК. Об этом говорит и заголовок первого послания в хронографе: «Послание...против его князь Андреева письма», и близкое сходство со «сборниками Курбского», обнаруживающееся даже в явных ошибках обеих групп списков. Так, отмеченная нами перестановка текста из конца в середину имеет место в хронографе точно так же, как в «сборниках Курбского» (но, как уже было указано, заключительная часть цитаты из Ареопагита сохранилась здесь в конце послания, что облегчает возможность восстановления первоначального порядка). Сходство между этими двумя группами дало возможность Г. 3. Кунцевичу издать текст хронографа вместе с текстом «сборников Курбского» (в аппарате); только в заключительной части он разделил эти тексты и дал текст хронографа отдельно. Однако текст хронографа и сходных с ним списков имеет и существенные отличия от «сборников Курбского». Начиная, примерно, с рассказов о детстве Грозного (стр. 34 и 94), хронограф систематически дает иные версии первого послания, чем «сборники Курбского», и во всех этих случаях оказывается ближе к ПК, чем последние. Хронограф воспроизводит, в частности, притчу о Карпе и Поликарпе, имеющуюся в К, несмотря на ее композиционную запутанность, - в хронографе эта запутанность еще усиливается, так как здесь пропущены вступительные слова («а еже не хощеши молчати, но всегда проповедати на нас пребезначальной Троицы...») и вся притча лишена мотивировки (начинаясь со слов: «глаголаше бо, яко оскорбевше»). Наблюдается в хронографе сходство и с другим текстом, в котором мы можем подозревать близость к протографу, - с краткой редакцией послания (Это сходство отметил уже Вилькошевский (ук. соч., стр. 74). Эту особенность списков хронографической группы мы можем объяснять двояко: позаимствовав послание Грозного из собрания сочинений Курбского, хронограф мог дополнить и несколько видоизменить его по другому тексту, более близкому к оригиналу; возможно однако, что именно хронограф правильно передает текст собрания сочинений Курбского XVI в., а «сборники Курбского» внесли в этот текст новые искажения, еще более отдалив его от подлинника.

Ввиду того, что текст хронографа представляет собой своеобразное соединение текста «сборников Курбского» с текстом ПК и не содержит ничего, такого, чего не было бы в этих списках, мы не издаем текста хронографа и сходных с ним списков. Но относительная близость этой группы к ПК позволяет нам привлечь эти списки: хронограф Р. IV. 165 (в разночтениях X; хронограф Р. IV. 198 мы в разночтениях не отмечаем, ввиду его полной идентичности с Р. IV. 165), Степенную книгу (в разночтениях - С) и Уваровский список (в разночтениях - У) для отдельных исправлений списков ПК; особенно полезными оказываются списки ХСУ для второй половины текста - ввиду большого числа мелких описок и погрешностей в К.

III группа списков первого послания состоит из многочисленных сборников Курбского. По составу этих сборников III группа может быть разбита на две подгруппы. К первой подгруппе относятся сборники, содержащие, наряду с сочинениями самого Курбского, еще некоторые сочинения (Гваньини, Стрыйковского и др.); ко второй - сборники, составленные только из сочинений и переписки Курбского (с включением в нее первого послания Грозного).
К первой подгруппе относятся следующие списки:
1) Рукопись Центрального Государственного архива древних актов (ЦГАДА) в Москве, фонд № 181, дело № 60 (в лист; старый шифр: Гос. Древлехранилище, V отд., рубр. 2, № 18). По почерку (скоропись) и водяным знакам (герб Амстердама) относится к концу XVII в. (в 1690 г., судя по помете, принадлежала стольнику Ф. И. Дивову). Состав рукописи: «История о великом князе Московском» Курбского; первое послание Курбского царю, послание Тетерина Морозову, первое послание Грозного Курбскому (л.л. 123 об. - 176), второе послание Курбского царю, третье послание Курбского, служащее ответом на второе послание Грозного (второго послания Грозного нет!), послания Курбского Константину Острожскому, Козьме Мамоничу и многочисленные послания другим лицам; отрывок из «Описания Московии» Гваньини - «Об обычаях царя и в. к. Ивана Васильевича»; 4-я глава «Хроники» Матвея Стрыйковского, другой отрывок из «Описания Московии» Гваньини и сочинение неизвестного автора - «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань».
2) Рукопись Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Погод. № 1494 (в лист). По почерку (скоропись) и водяным знакам (лев в круглом гербовом щите - Тромонин, № 926 - 930 - 1681 г.) относится к последней четверти XVII в. Состав этой рукописи вполне сходен с предыдущей («История о великом князе Московском», переписка Курбского, Гваньини и т. д.); первое послание Грозного - на л.л. 112 - 173.
С этими списками XVII в. совпадают по составу многочисленные списки XVIII - XIX вв. Не привлекая их, вслед за Г. 3. Кунцевичем, к изданию (так как они не содержат никаких ценных разночтений по сравнению с более ранними списками), мы отмечаем, однако, их шифры (не приводя других археографических данных):
3) Государственный Исторический музей (ГИМ), Увар. 242. XVIII в.; состав сходен с предыдущими.
4) ГИМ, Увар. 302. XVIII в.; состав тот же.
5) ГИМ, собрание Барсова, 366. XVIII в.; состав тот же.
6) Рукописный отдел Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Ундольского, 779. XVIII в.; состав тот же.
7) Рукописный отдел Библиотеки им. В. И. Ленина, М. 4851. XVIII в.; состав тот же, но отрывок из Гваньини помещен после рассказа о походе на Астрахань.
8) Рукописный отдел Библиотеки им. В. И. Ленина, М. 1131. XVIII в.; состав тот же, но нет рассказа о походе на Астрахань.
9) Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки 623 им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, из новых поступлении, К. п. 623/1938
XVIII в.; состав тот же (рассказ о походе на Астрахань имеется).
10) Рукописный отдел Библиотеки им. В. И. Ленина, М. 2211 - 2212. XIX в. (1803 г.); состав тот же.
11) Рукописный отдел Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Румянцевского музея № ССХL. XIX в.; состав тот же.
12) Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Р. IV. 337; «Похода на Астрахань» нет. Рукопись имеет собственноручные пометки Н. М. Карамзина.
13) Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, К. п. 426/1929 XIX в.; «Похода на Астрахань» нет.
14) Рукописный отдел Библиотеки Академии Наук (БАН), Строгановское собрание, 62 (Р. О., 65). XIX в.; «Похода на Астрахань» нет.
Вторая подгруппа представлена только одной рукописью XVII в.:
1) Рукопись ГИМ, Синодальн. 136 (в лист). По почерку (скоропись) и водяным знакам (шут с картушем) относится ко второй половине XVII в. В состав рукописи входят те же сочинения Курбского («История о великом князе Московском», переписка), которые имеются в рукописях первой подгруппы, но других сочинений (Гваньини, Стрыйковского, «Похода на Астрахань») здесь нет. Первое послание Грозного - л. л. 124 - 178.
Остальные рукописи этой подгруппы относятся к XVIII в.:
2) ЦГАДА, ф. 181, № 282.
3) Рукописного отдела Библиотеки им ОИДР, № 115 (119).
4) Рукописного отдела Библиотеки им. В Ундольского, № 780.
5) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, М. 8991. Вторая половина XVIII в.
6) Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Погод. 1492. Рукопись представляет собой третий том трехтомного сборника сочинений Курбского и включает только его переписку.
7) Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки 445 им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, новые поступления, К. п. 445/1929 Рукопись совершенно сходна с предыдущей (третий том сборника сочинений Курбского).

Как мы видим, первая половина текста во всех списках этой многочисленной группы совпадает: сочинения и переписка Курбского содержатся в списках обеих подгрупп, в одном и том же составе и почти в одинаковом порядке. Такое совпадение позволяет предположить, что текст «сборников Курбского» в целом восходит к одному протографу - скорее всего, к упомянутому выше собранию сочинений Курбского. Как уже было указано, такое собрание (включающее в себя многочисленные послания беглого князя к различным адресатам, его богословские и другие сочинения) могло быть составлено, вероятнее всего, при жизни или сразу после смерти Курбского - им самим или кем-нибудь из его сподвижников. Само собой разумеется, что в состав этого собрания сочинений Курбского могли входить и произведения других авторов (как, например, первое послание Грозного), - условный термин «собрание сочинений» не следует, конечно, понимать в современном смысле слова. Встает вопрос: какая же из двух подгрупп «сборников Курбского» более правильно отражает состав первоначального собрания сочинений - входили ли в состав этого собрания сочинения Гваньини и другие произведения, или они были вставлены в более позднее время?

Текст «Хроники» Стрыйковского, имеющийся в списках ЦГАДА № 60 и Погод. № 1494 (и в сходных списках XVIII - XIX вв.), говорит как будто в пользу второго предположения. Текст этот содержит прямое указание (в списке ЦГАДА - л. 325 об.) на то, что перевод «Хроники» Стрыйковского был сделан «тщанием Андрея Лызлова» в 1682 г. Ясно, что текст этот не мог находиться в составе первоначального собрания сочинений и попал в «сборники Курбского» в конце XVII в.
Но относится ли этот вывод и ко всем сочинениям других авторов, попавшим в «сборники Курбского (первая подгруппа)? Акад. А. И. Соболевский, специально исследовавший язык перевода двух отрывков из Гваньини, содержащихся в сборниках Курбского, пришел к выводу, что перевод этот современен подлиннику (книга Гваньини вышла в Польше в 1581 г.) и «сделан кем-нибудь из беглецов, близких к Курбскому» (А. И. Соболевский. Переводная литература древней Руси, СПб., 1903, стр. 7.). По содержанию отрывки из Гваньини (один из них специально посвящен описанию «тиранства» Грозного), несомненно, могли быть включены в собрание сочинений Курбского рядом с его «Историей о великом князе Московском»: «Описание всех стран Московии» Гваньини представляет собою памфлет, направленный против Грозного, и своей резкостью вызывавший протесты даже среди иностранцев (Ср.: Е. Шмурло. Известия Дж. Тедальди о России времени Иоанна Грозного. ЖМНП, 1891, № 5, стр. 132. По сообщению польского королевского секретаря Петровского, памфлет Гваньини был послан Баторием вместе с ответом на печатаемое в настоящем издании послание к нему Грозного. (Дневник последнего похода Стефана Ватория на Россию. Псков, 1885, стр. 53; ср.: В. Новодворскии. Борьба за Ливонию. СПб., 1904, стр. 219, прим. 3). Сообщение Петровского устраняет сомнения по этому вопросу И. Н. Жданова (ук. соч., стр. 137), знавшего только известие Гейденштейна и грамоту Стефана Батория).

Третье из сочинений, не подписанных именем Курбского, но входящих в сборники его сочинений, - «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань» - также могло входить уже в состав собрания XVI в. Повесть эта довольно давно известна в науке: в 1872 г. она была издана в «Записках Одесского общества истории и древностей» (т. VIII) по списку XVII в., имевшему заголовок: «История о приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань лета от создания мира 7185, а от рождения Христова 1677». В статье «Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г.» (Историч. записки, № 22. 1947) П. А. Садиков указал, что заголовок этот не верен и что изданная Одесским обществом повесть представляет собою копию XVII в. с написанного современником рассказа о знаменитом походе турок на Астрахань в 1569 г. П. А. Садиков предположил также, что автором этого рассказа был западно-русский шляхтич Тарановский, посланный польским королем к Девлет-Гирею в 1569 г., (П. А. Садиков, ук. соч., стр. 141.)- предположение, правильность которого подтверждается при сопоставлении повести «О приходе турецкого и татарского воинства» с источником, оставшимся, невидимому, вне поля зрения исследователя: с «Хроникой Польши» Мартина Вельского (Kronika polska M. Bielskiego, t. VII, ks. 5, Warzawa, 1832, стр. 195 - 212. За указание на этот источник я весьма признателен доценту Ф. Е. Петрунь.). Рассказ Тарановского, содержащийся в этой хронике, действительно дословно совпадает с повестью, - в повести опущены только прямые указания на авторство Тарановского. П. А. Садиков, как и другие исследователи, не обратил также внимания на то, что русский текст повести Тарановского, наряду со списком, изданным в 1872г., сохранился еще во многих (не менее 10) списках - в «сборниках Курбского». А между тем, при сопоставлении повести Тарановского «О приходе на Астрахань» с другими источниками о походе 1569 г. (донесение Семена Мальцева из Крыма, рассказ, включенный в от чет Новосильцева, русского посла в Турции) мы обнаруживаем в ней некоторые любопытные особенности: Тарановский утверждает, что турецко-татарское войско принуждено было удалиться в результате поражения, нанесенного им русским «воинством» «под справою князя Серебряного», между тем как другие источники ничего не говорят о прямом столкновении турок с русским войском (П. А. Садиков, ук. соч..стр. 139 - 140.). Эта особенность повести Тарановского кажется нам еще более любопытной, когда мы узнаем, что, расходясь в описании событий 1569 г. решительно со всеми русскими источниками (разрядные книги тоже ни слова не говорят о сражении русской рати с турками под Астраханью), Тарановский сходится в этом отношении с одним иностранным источником, до сих пор неизвестным русским историкам. В донесениях, которые посылал императору Максимилиану II из Польши его агент, аббат Цир (Донесение аббата Цира находится в Венском Государственном архиве, Polonica, Birecht Cyrus an Trautson, 26. Nov. 1569. Подробнее об этом источнике см. выше, стр. 493.), содержится известие о событиях 1569 г., совпадающее с повестью «О приходе на Астрахань»: здесь также говорится о разгроме турецко-татарского войска «московитами». Откуда же черпает свои известия Цир? Судя по донесениям Цира, его осведомителями в русских делах были два русских эмигранта - Владимир Заболоцкий и, главным образом, постоянный собеседник императорского агента, разговорам с которым посвящено множество писем Цира, - «дражайший Курбский». Зачем же Курбскому и его единомышленникам понадобилось распространять известие о победе русских войск, о которой умалчивают источники, написанные на Руси? Дело здесь было, вероятно, не только в том, что «крестопреступники» любили подчеркивать свою враждебность к «бесерменам» (см. выше, стр. 494). Распространяя вести о победе «московитов», осведомители Цира (как и Тарановский) прославляли тем самым и полководца, возглавлявшего войско «московитов» под Астраханью. А это был князь П. С. Серебряный-Оболенский, тот самый «муж нарочит в воинстве», который был казнен в 1570 г., и гибель которого Курбский оплакивал в «Истории о великом князе Московском». Единомышленники Курбского, уже в конце 1569 г. поспешившие осведомить императорского агента о победе Серебряного (Известие Цира о поражении турок не могло основываться на рассказе Тарановского: рассказ Цира о походе на Астрахань содержится в письме от 26 ноября 1569 г., а из донесения того же Цира от 7 - 8 января 1570 г. мы узнаём, что Тарановский вернулся в Польшу «несколько дней тому назад».), естественно, могли включить в состав сочинений Курбского, наряду с его «Историей о великом князе Московском», и повесть Тарановского о военных успехах «нарочитого мужа», казненного «великим князем».

Итак, вопрос о первоначальном составе собрания сочинений не может считаться разрешенным: наряду с сочинениями самого Курбского (и первым посланием Грозного), в эту антологию могли входить и некоторые сочинения, сохранившиеся в первой подгруппе «сборников Курбского». Но какие именно это были сочинения и каков вообще был состав собрания сочинений XVI в. - мы не знаем.

То же самое можно сказать и о тексте первого послания Грозного в этих «сборниках». Текст этот, несомненно, еще дальше отстоит от ПК, чем текст ХСУ; первоначальный текст царского послания подвергся здесь систематической редакторской переработке. Но когда была произведена эта переработка - не известно: она могла быть произведена как редактором собрания сочинений Курбского XVI в., так и редактором XVII в. (в этом, втором случае, как мы уже указали, текст собрания сочинений XVI в. следует искать в списках ХСУ).

В литературном отношении текст «сборников Курбского», во всяком случае, имеет определенные преимущества над ХСУ. Это относится, например, к упомянутой выше притче о Карпе и Поликарпе. В списках ХСУ, как уже указывалось, притча эта столь же композиционно сложна, как и в Я, и вдобавок начинается прямо с середины. В «сборниках Курбского» притча о Карпе опущена, оставлена только притча о Поликарпе, которая имеет вступительную мотивировку: «А еже речеши, глаголя: воссылати Богу о отмщении своем, и сия или не веси, како преподобный Поликарп...» (стр. 121). Большая последовательность и осмысленность этой части текста «сборников Курбского» по сравнению с ХСУ дала основание немецкому переводчику первого послания Штелину (ознакомившемуся с этими списками по изданию Кунцевича) сделать вывод о первоначальном характере соответствующего места в «сборниках Курбского» по сравнению с ХСУ - рассказ о Карпе в ХСУ представляет собой, по мнению Штелина, постороннюю вставку в первоначальный текст Грозного (ук. соч., стр. 95, прим. Ь). Но мы знаем теперь, что рассказ ХСУ есть только испорченный вариант рассказа, читаемого в списке К. А рассказ о Карпе и Поликарпе в К, при всей своей композиционной сложности, несомненно ближе к первоначальному тексту Грозного, чем в «сборниках Курбского», - чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить вступления в обоих рассказах. В К мы читаем: «А еже убо не хощепвд молчати, но всегда проповедати на нас пребезначальной троицы и всем святым...», - это действительные слова Курбского из его послания царю (см. выше, стр. 535); в «сборниках Курбского» вместо этого - весьма приблизительный пересказ: «А еже речеши, глаголя: воссылати Богу о отмщении своем...». Очевидно, литературно сглаженный рассказ о Поликарпе в «сборниках Курбского» - плод редакторской работы: имея перед собой не удовлетворявший его по той или иной причине текст (может быть, такой, какой мы читаем сейчас в ХСУ), редактор подверг его стилистической правке.

За счет искажений переписчиков (Одним из примеров таких искажений может, повидимому, служить текст, читающийся на стр. 106: «Тако и вы прегордые царства...подручны нам сотворили, талавии». Последнее слово Устрялов (ук. соч., стр. 435) переводил как «негодяи». Однако, в списках Я и ХСУ мы читаем вместо этого слова: «Тако же нашь промысл,попечение о православии» (стр. 48). Естественно, возникает предложение, что «та-лавии» - это просто начало и конец пропущенной фразы.) и редакторской правки можно отнести большую часть отличий «сборников Курбского» от ПК. Но есть в «сборниках Курбского» одно место, которое едва ли можно приписать редакторской руке: это - последний абзац послания, отсутствующий и в Я и в ХСУ. Грозный упрекает самого себя за излишние разговоры с Курбским и цитирует царя Соломона: «з безумным не множи словес». Можно ли предполагать, что это замечание, столь оскорбительное для Курбского, сочинено «в стиле Грозного» кем-либо из редакторов XVII в. или даже составителем собрания сочинений XVI в.? Скорее - это подлинные слова царя. Но тогда почему они не попали в текст К? Не следует ли предположить, что, адресовав и разослав свое послание прежде всего «во все Российское царство» (откуда - списки ПК), царь озаботился все же и об отправлении одного экземпляра послания «бывшему...боярину и советнику и воеводе, ныне же преступнику» и в этот-то экземпляр и приказал вписать дополнительную обиду - «з безумным не множи словес»? (Предположение, что текст «сборников Курбского» восходит к экземпляру, посланному Курбскому царем, было высказано уже Вилькошевским (ук. соч., стр. 73). Вилькошевский, однако, при этом предполагал, что текст «сборников» точно передает текст посланного царем экземпляра (так же как текст ХСУ точно передает текст оригинала, оставшегося в России) и что, в частности, сам царь, отправляя послание, выпустил оттуда конец цитаты из Дионисия Ареопагита, отсутствующий в «сборниках» (но имеющийся в ХСУ). Но мы знаем, что начало цитаты, обрывающееся на словах «старцу юношу...» в «сборниках» имеется (см. выше, стр. 113). Ясно, что конец цитаты из Ареопагита выпущен уже тогда, когда эта фраза была разорвана и вторая половина уже находилась вдали от первой: редактор, имевший в руках последовательный текст Ареопагита (как в К), а тем более автор, не стал бы обрывать цитату на середине фразы и оставлять текст, завершающийся бессмыслицей.).

Верно это предположение или нет - во всяком случае существование такой возможности не позволяет нам игнорировать текст «сборников Курбского». Именно поэтому мы и решили в данном издании напечатать этот текст отдельно от текста Погодинского списка и списка Археографической комиссии. При издании первого послания Курбскому по спискам «сборников Курбского» в основу кладется список ЦГАДА (Ар); ъ вариантах привлекается список Погодинский № 1494 (Пг) и список РИМ, Синод. 136 (М). При издании этих списков, несомненно уступающих в смысле точности передачи оригинала послания списку П с .продолжением по К, мы в минимальной степени прибегали к исправлениям, стремясь дать представление именно о тексте протографа «сборников Курбского», а не о первоначальном тексте. В связи с этим (а также потому, что в «сборниках Курбского» нет продолжения цитаты из Дионисия Ареопагита) мы не исправляем здесь той перестановки текста из середины в конец, о которой упоминалось выше: место, попавшее, по нашему мнению, в середину по ошибке, остается в середине послания, но отмечается абзацами (без знаков препинания).

IV группа списков состоит из списков краткой редакции (3-й редакции, по классификации Г. 3. Кунцевича).
1) Сборник ГИМ, Муз. 2524/42797 (в четверку). По почерку (скоропись) и водяным знакам (двойная геральдическая лилия, приблизительно определяемая по Лихачеву, № 4113/4114) относится к XVII в. Состав рукописи: краткий летописец, доведенный до смерти Михаила Федоровича (1645 г.); описание переговоров (легендарных) Ивана IV с турецким султаном и императором Максимилианом II (эта, по выражению Карамзина, «басня» встречается во многих сборниках XVII в.); первое послание Курбского Грозному, первое послание Грозного Курбскому (л.л. 50 - 72 об.); краткий летописец от 1571 г. до Федора Ивановича; послание Курбского старцу Вассиану (в Печерский монастырь) и др.
2) Сборник Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Погод. 1573 (в четверку) включает ряд тетрадей, написанных разными почерками на разной бумаге. Тетрадь, включающая первое послание Грозного, судя по почерку (скоропись) и водяным знакам (шут с картушем?), относится ко второй половине XVII в. Состав рукописи близок к предшествующей: родословие русских князей, «записка событий» до 1593 г., описание переговоров с турецким султаном и Максимилианом II, первое послание Курбского царю, первое послание Грозного (л.л. 53 об. - 75 об.), послание Курбского старцу Вассиану и т. д.
3) «Степенная книга» из Рукописного отдела Библиотеки Академии Наук (БАН), 32.8.5 (в лист). Привлекается в настоящем издании впервые. Включает две тетради, написанные на разной бумаге. Тетрадь, включающая посланце Грозного, судя по почерку (скоропись) и водяным знакам (шут с картушем -Тромонин, №. 649 - 1644 г.), относится ко второй половине XVII в. Состав рукописи: Степенная книга, начинаемая с середины 17-й степени (Грозный); под 7072 (1564) г. - «Послание великого государя, царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси самодержца на крестопреступников его на князя Андрея Курбского с товарищи об их измене в Литву» (л.л. 50 - 60); после окончания послания Грозного летописные известия за 7075 (1567) г. о посылке купцов в «Антроп», «Гурмыз» и «Ангилею» (ср.: Никоновская летопись, ПСРЛ, XIII, 408); житие митрополита Филиппа; повесть «о приходе в Новгород» Ивана IV; «Иное сказание» и другие сочинения о «смуте». Первое послание в этом списке имеет некоторые (небольшие) пропуски в тексте.
4) «Степенная книга» Рукописного отдела Библиотеки ЦГАДА, Древлехранилище, отд. V, рубр. 2, дело № 11. В предшествующих изданиях не привлекалась. По почерку (полуустав) и водяным знакам (шут с картушем и неопределенный знак) относится ко второй половине XVII в.
По составу весьма близка к «Степенной книге» БАН (после послания царя следуют такие же летописные заметки об отправлении купцов); послание Грозного (л.л. 961 - 975) имеет такой же заголовок и такие же пропуски в тексте.
Краткая редакция дошла в нескольких списках XVIII - XIX вв.
5) Рукописного отдела БАН, 24.5.38. Сборник «Источник нравоучения Аристотелевы», XVIII в.
6) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Румянцевского музея, № ССХL, сборник сочинений Курбского, XIX в
7) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание ОИДР, 645. XIX в.
8) ГИМ, собрание Черткова, № 80. XIX в.
Краткая редакция, как уже указывалось выше, представляет собой своеобразное сокращение полной редакции первого послания. Помимо сокращения (выпущены «светские» места), текст подвергся и некоторой перестановке. Для более ясного понимания структуры краткой редакции мы даем здесь таблицу, указывающую на соотношение ее текста с текстом полной редакции (привлекая для сравнения текст по Погодинскому списку, с продолжением по списку К, так как эти списки ближе к краткой редакции, чем «сборники Курбского»):


Текст

Страница краткой редакции

Страница списка П с продолжением по К

Начало до слов "преступившие крестное целование".

124-126

9-10

"и возъярився на мя... сия злобы сотвориши".

162

11

"се убо явственно...венец жизни носити" (внутри небольшие отличия).

126

12

"Како не усрамишися...и та суть стрелы".

126-127

13

"А еже писал еси... вольны же".

127

29-30

"А еже писал еси, аки не хотя... и мертвыми обладая".

127-128

3

"Мы же убо христианя... имеем предстатели христианскии".

128

45

"Се ли убо горько и тма... что сладко и свет"

128

43

"Хто убо тя судью или владетеля... Страшного суда?".

129

20

"Понеже убо се есть вина...царским владетелем неприлично".

129

23

"како же ты, собака, и того не рассудиши?"

129

51

"Станем же о сем разсужении имети... сан восхищаеши".

129-130

51

"яко же в Старчестве...Божий суд на ся восхищаеши".

130

52-53

"Пророк рече... тот тако, а иной инако".

130

28

"[Отвещай ми] ():тако ли убо навыкл еси... яд отрыгаеши?".

130-131

13-14

1"Како же убо ты доброхотных...не учинил, что ты".

131

28-29

"[А еже писал еси, яко безсмертен мнюся, и яз] бессмертен...долг всем человеком".

132

49

"Яко учительский сан восхищаеши...кто устне обуздал".

132

20-21

"[Апостолу Павлу глаголющу]: имуще образ благочестия...истине".

132

22

"Якоже тогда, тако и ныне...свою погибель содеваеши".

132

18

"Яко же рече [убо] апостол...подовластных своих?".

133

18-19

"И всегда убо царем подобает обозрительным быти...месть злодеем".

133

20

"[В послании божественного Дионисия о] Поликарпе [Измирскаго] видение, еже моляшеся на еретиков...зане зле просите".

133-134

59

"Что собака, и болезнуеш...множайше сего обрящеши".

134

16-17

"Таково ли благочестие держите...конецпогибельный обрете".

134-135

17-18

"Вы же изменники...сласте рады просите"

135

60

"[Аз же] не о чем же убо не хвалюся...колебляся, писал еси" (внутри небольшие пропуски).

135-137

60-63

"Како же не устыдишися...и тайными умышлении".

137

19

"[Апостол] Павел, сие дерзнув...7072-го июля в 5-й день".

138

70-71

Выше уже указывалась главная причина, не позволяющая считать краткую редакцию первоначальной редакцией первого послания Курбскому: против этого говорит, в первую очередь, то обстоятельство, что ответ Курбского относится не к краткой, а именно к полной («широковещательной») редакции первого послания. Кроме того, краткая редакция, представляя собой набор библейских цитат, имеющихся в полной редакции первого послания, несравненно уступает ей в последовательности и логической стройности: библейские цитаты, лишенные своего «светского» обоснования, нередко теряют смысл (напр, цитата «горе дому, имже обладает жена» без предшествующего текста о желании Курбского восстановить наместничество, - ср. стр. 28 и 130).

Но, не признавая краткую редакцию первоначальной редакцией первого послания Курбскому, мы должны, тем не менее, отметить целый ряд черт этой редакции, говорящих о том, что она независима от собрания сочинений Курбского и восходит к более раннему протографу (см. схему), чем «сборники Курбского» и хронограф. Об этом говорит уже заглавие краткой редакции: «на крестопреступников», а не «против князя Андреева письма». В связи с этим следует отметить, что в некоторых списках краткой редакции (напр, список Б АН) нет даже первого послания Курбского. В пользу раннего происхождения краткой редакции говорит большая исправность и осмысленность текста в ней: в краткой редакции мы находим целый ряд совпадений со списками ПК и расхождений со всеми остальными списками (истолкование сходства между многовластием и женским характером, - стр. 28, 88 и 130; «сильный во Израиле» вместо бессмысленного «сильный возрастом» в других списках, - стр. 17, 79 и 134; «причитавши в мученики» вместо бессмысленного «вотчинники», - стр. 19, 81 и 137; «юнный судья» вместо «изсудня» - стр. 51,116 и 129, и т. д.). Восходя к более раннему протографу, чем «сборники Курбского» и хронограф, краткая редакция не имеет следов той путаницы текста, с которой мы встречались в списках ХСУ и в «сборниках Курбского». Несмотря на то, что краткая редакция в целом гораздо меньше следует порядку изложения в первом послании Курбского, ответ на приписку Курбского насчет «синклита, от преблужения рожденного» и «моавитянина и аммонитянина» правильно помещен здесь после ответа на последние слова текста (о положении «писания в гроб» и о «граде Волмере», - стр. 135 - 137), т. е. в том же порядке, как в послании Курбского.

Трудно сказать, при каких обстоятельствах возникла краткая редакция первого послания Курбскому. Имеющиеся в ней признаки раннего происхождения позволяют предположить, что сокращение и обработка первоначальной (полной) редакции были произведены еще при Грозном. Не едкая ли критика стиля Грозного у Курбского (в его ответе) дала повод к исключению из послания «постелей», «телогреев» и прочих «басен неистовых баб», неприличных с точки зрения литературных вкусов XVI в.? Можно думать, что царь не был нечувствителен к такого рода критике. Может быть именно потому, что послание было подвергнуто такого рода официальной переделке, его первоначальная (полная) редакция и сохранилась только в неофициальной (Погодинский сборник, сборник Археографической комиссии) или враждебной («сборники Курбского», хронограф) традиции.

Учитывая возможность раннего (и даже, может быть, авторского происхождения краткой редакции, мы печатаем ее в настоящем издании по списку ГИМ, Муз. 2524/42797 (в разночтениях И) с разночтениями по списку ГПБ, Погод. 1573 (Б) и Библиотеки Академии Наук (А).
V группа списков первого послания Курбскому состоит из списков XVIII в. «сборников Курбского», заключающих в себе сокращенную редакцию первого послания, но совершенно отличную от той, которая представлена IV группой.
1) Сборник БАН, 16.9.12. По своему составу аналогичен «сборникам Курбского» XVII в. (список ЦГАДА, Погод. № 1494), с той лишь разницей, что отрывок из Гваньини здесь имеет заголовок: «Андрей Курбский, князь Иоаковль [sic!] об обычаях ц. и в. к. Иоанна...»; повести «О походе на Астрахань» нет.
2) Сборник Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, Тихонравова, 357. Состав такой же.
3) Сборник ГИМ, инв. № 2092, Муз. № 1117.
4) Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собрание Михайловского, С;. 281.
5) Архива Ленинградского отделения Института истории АН СССР, собрание Лихачева, 46.
Сокращенная редакция XVIII в. не представляет, конечно, большого интереса для истории текста первого послания. В основе ее (как видно из состава сборников) лежат «сборники Курбского», подвергшиеся значительному искажению (автором сочинения Гваньини называется Андрей Курбский).
Текст первого послания сокращен не так, как в краткой редакции (IV группа): «светский» элемент не уменьшен, сокращение проведено-систематически (была ли уже в протографе V группы путаница текста, отмеченная нами в ХСУ и в «сборниках Курбского» XVII в., сказать невозможно, так как в редакции опущено и место о «германских градах», и цитаты из Дионисия, и ответ на приписку).
Отмечая существование этой группы списков, мы не привлекаем ее к изданию.

ПОСЛАНИЕ АНГЛИЙСКОЙ КОРОЛЕВЕ ЕЛИЗАВЕТЕ
Послание Грозного английской королеве Елизавете было издано в 1875 г. Юрием Толстым в его сборнике «Россия и Англия (Первые 40 лет сношений между Россиею и Англиею)» на русском и английском языках по двум рукописям: русскому подлиннику и современному ему (XVI в.) английскому переводу. Обе эти рукописи, судя по указанию Толстого (оглавление, стр. II и VII), находились в Англии: русский подлинник в Лондонском королевском архиве, английский перевод - в Британском музее (Cotton, Nero, В. XI, 347).
Никаких других списков издаваемого здесь русского текста послания не известно. Послание издается по тексту в книге Ю. Толстого.
Ю. Толстой при воспроизведении текста стремился, очевидно, передать пунктуацию подлинника (отличную от современной); мы же, как и в других посланиях, употребляем современную пунктуацию. В текст внесены две поправки, отмеченные в вариантах. Места в рукописи, не разобранные Ю. Толстым (и отмеченные в его издании черточками), отмечаются многоточием. В отношении орфографии мы соблюдаем те же правила, что и при издании других посланий. В остальном настоящее издание следует изданию Ю. Толстого.

ПОСЛАНИЯ (ПЕРВОЕ И ВТОРОЕ) ШВЕДСКОМУ КОРОЛЮ ИОГАННУ III
Первое и второе послания шведскому королю Иоганну III издавались несколько раз. Первое послание было издано (неизвестно по какой рукописи) уже в 1790 г. - в «Древней Российской вивлиофике» (ч. XV, стр. 77). Оба послания были изданы по списку XVIII в. (из XXVII разряда Государственного Архива) П. Пекарским в «Летописи занятий Археографической комиссии» (вып. 5, СПб., 1871, отд. II, стр. 30). По этому же списку оба послания были изданы вторично в «Делах Тайного приказа», кн. II (Русск. ист. библ., т. XXII, СПб., 1908, стлб. 31). По списку «Дел Шведских» XVI в. обе грамоты были изданы в «Сборнике» Русского Исторического общества (т. 129, СПб., 1910). Издание это (данную часть тома издавал Л. Н. Майков) отличается рядом дефектов: в некоторых местах текст, вполне верно прочтенный рядом переписчиков XVIII в. (и верно переданный в предшествующих изданиях по копиям XVIII в.), заменен почему-то неверным (напр.: «опрометываетесь, словно гад, розными виды» прочтено «опрометываетесь словно пад розными виды»; «из Щмолант» заменено на «из измалот», и т. д.).
В настоящем издании текст печатается по тому же, но вновь выверенному, списку, что и в «Сборнике РИО» (т. 129): по списку ЦГАДА, фонд 96 (сношения со Швецией), Свейских посольств кн. № 3 (1572 - 1577), л.л. 2 - 6 об. и 7 об. - 31 об. [рукопись по почерку (полууставная скоропись) и по водяным знакам относится ко второй половине XVI в.]. Это не подлинные грамоты (подлинные грамоты были, естественно, направлены в Швецию, где они, повидимому, не сохранились), но современная или почти современная им официальная дьяческая копия (с «черняка» грамоты Грозного, оставшегося в Москве).
Остальные списки обоих посланий, не имеющие значения при издании текста посланий (как значительно более поздние и не содержащие существенных разночтений), представляют, однако, определенный интерес для изучения литературной истории памятника. Уже с конца XVII в. и особенно в XVIII в. в рукописных сборниках начинают появляться списки с посланий Иоганну III, - очевидно, послания эти привлекают внимание переписчиков не как дипломатический документ, а как литературный памятник.
I группа списков включает в себя один список XVII в. и один список XVIII в.:
1) Рукописного отдела Государственной Публичной библиотеки (ГПБ) им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собрание Титова, 2350/1121, сборник конца XVII в. В том же сборнике помещено послание Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь (см. стр. 562.) и (непосредственно за посланиями шведскому королю) текст «боярского ответа» польскому послу Крыйскому в 1578 г. - о происхождении Ивана IV от Пруса, брата «Августа-кесаря».
2) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Ундольского, № 779. Повидимому, XVIII в. (водяной знак: буквы «БФК»). Здесь также содержится ответ Крыйскому и переписка с Курбским.
Ко II группе могут быть отнесены списки, в которых первому посланию Иоганну III предшествует заголовок: «В прошлом 7080 году великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея России самодержец в грамоте своей писал к свейскому Ягану королю, которая послана из Великого Новгорода в Орешек, а из Орешка велено послать в Выборх». Заголовок этот интересен тем, что его нет в «Книге свейских посольств № 3» и поэтому можно подозревать, что эта группа списков (все - не ранее XVIII в.) восходит к иному протографу (возможно, XVI в., судя по выражению «в прошлом 7080 году»), чем «Посольские дела» (впрочем, существенных разночтений с «Посольскими делами» в этих списках не встречается). В эту группу входят списки:
1) Рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР (БАН), 32.4.29, включающий в себя также «Разговор между двумя приятелями о коммерции» П. И. Рычкова (1755/57 гг.?).
2) Рукописного отдела ГПБ, Погод. 1584. XVIII в.
3) Рукописного отдела ГПБ, О. IV. 74. XVIII в.
4) Архива Ленинградского отделения Института истории АН СССР, Рукописные книги, № 432 (прежний шифр БАН 32.5.18), конца XVIII в. (водяной знак: «Pro patria»).
III группу составляют списки, непосредственно снятые из книги № 3 Свейских посольств в б. Архиве Иностранной коллегии (ныне ЦГАДА):
1) ЦГАДА, фонд № XXVII, (XXVII разряд Государственного Архива), № 5. Этот список (из дел Тайного приказа) был дважды издан - в «Летописи занятий Археографической комиссии» и в РИБ (см. выше). XVIII в. Рукопись представляет собою, повидимому, ту самую копию 1739 г., сделанную для «ассесора Семена Иванова», о снятии которой сообщается на вклейке в книге № 3 Свейских посольств (л. 7 об.).
2) Рукописного отдела ГПБ, Эрм. 391; содержит не только послания Ивана IV, но и весь текст книги № 3 Свейских посольств. Это - одна из многочисленных в Эрмитажном собрании копий из Архива Иностранной коллегии. XVIII в.
3) Рукописного отдела ГПБ, Р. XVII. 2/1. XVIII в.

ПОСЛАНИЕ В КИРИЛЛО-БЕЛОЗЕРСКИЙ МОНАСТЫРЬ
«Послание Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь игумену Козме» было впервые издано более 100 лет тому назад в I томе «Актов исторических» (СПб., 1841, № 204, стр. 372 - 394) по трем спискам и обычно отсюда переиздавалось в отрывках или целиком. Н. М. Карамзин и первые издатели послания относили его приблизительно ко времени «около 1578 г.» (Акты исторические, т. I, СПб., 1841, стр. 14 - 15, прим.; Н. М. Карамзин. История государства Российского, т. IX, прим. 37.). на том основании, «что в нем говорится о царском походе в Ливонию» («Зимусь, - пишет Грозный, - по него [по Варлаама Собакина, - Д. Л.] потому не послали, что нам поход учинился в Немецкую землю»). Однако И. Н. Жданов (И. Н. Жданов, Соч., т. I, СПб., 1904, стр. 98 - 99.) и Н. К. Никольский (Н. К. Никольский. Когда было писано обличительное послание царя Ивана Васильевича IV в Кирилло-Беловерский монастырь. Христианское чтение, 1907.) доказали принадлежность этого послания сентябрю 1573 г. Действительно, в списке послания Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (ГПБ) (Софийское собрание, № 1152) на л. 117 имеется дата послания: «Лета 7082 [послание царя и великого князя] месяца сентября в 20 день в пречестную обитель пресвятыя и пречистый владычица нашея Богородица честнаго и славнаго ея Успения и преподобного и богоносного отца нашего Кирила чюдотворца». Что же касается до упоминаемого в послании похода «в Немецкую землю», то здесь, очевидно, имеется в виду поход 1572 - 1573 гг. (Грозный выступил в этот поход в сентябре 1572 г., 1 января пал Виттенштейн, в апреле-мае Грозный вернулся назад).
В основу издания текста послания Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь нами положен список:
1) Архива Ленинградского отделения Института истории АН СССР, собрание Н. П. Лихачева № 94, сборник, полуустав последней четверти XVII в., л.л. 105 - 150.
Для исправления описок привлечены списки:
2) Рукописного отдела ГПБ, Кирилло-Белозерское собрание № 155/1232, отдельная рукопись, полуустав второй половины XVII в., л.л. 1 - 53 об. (в разночтениях - К).
3) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, Пискаревское собрание № 572, сборник, полуустав конца XVII в., л.л. 147 - 198 об. (в разночтениях - П).
4) Рукописного отдела ГПБ, Титовское собрание, охранный № 1211, сборник, скоропись, дата 1679 г., л.л. 392-445 об. (в разночтениях - Г).
5) Рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР (БАН), № 17.5.27, сборник из «Библиотеки царевичей» (Петра и Алексея Алексеевичей), полуустав конца XVII в., л.л. 117 - 170 (в разночтениях - Ц).
К изданию не привлечены следующие списки:
6) Рукописного отдела ГПБ. Софийская библиотека № 1152, рукопись «кормовых» и «даяльных» книг Кирилло-Белозерского монастыря на 121 л.л., в конце ее, на л.л. 117 - 121 об., неполный список послания, скорописью XVII в. с датой послания: «Лета 7082 [послание царя и великого князя] месяца сентября в 20 день в пречестную обитель пресвятыя и пречистыя владычица нашея Богородица честнаго и славнаго ея Успения и преподобнаго и богоноснаго отца нашего Кирила чюдотворца» (л. 117).
7) Рукописного отдела ГПБ, Софийская библиотека № 1546, сборник, скоропись XVII в., л.л. 173 об. - 226 об.
8) Рукописного отдела ГПБ, Q. XVII. № 112, сборник, скоропись XVII в., л.л. 127 - 133.
9) Рукописного отдела ГПБ, Q. IV. № 286, из библиотеки Сокурова, отдельная рукопись, скоропись конца XVII в., л.л. 1 - 48.
10) Рукописного отдела ГПБ, Г. IV. № 330, из собрания Н. М. Карамзина, отдельная рукопись, скоропись конца XVII в., с пометками Карамзина, л.л. 1 - 20.
И) Рукописного отдела ГПБ, Р. П. IV. № 189, отдельная рукопись, скоропись начала XIX в., имеется пометка, что текст сверен  Кирилло-Белозерском монастыре «с подлинником» 28 июля 1809 г., л.л. 1 - 26.
12) Рукописного отдела ГПБ, (Л. IV. № 44, отдельная рукопись, скоропись XIX в., л.л. 1 - 35.
13) Рукописного отдела ГПБ, д. XVII, 254, л.л. 524 - 552 об.
14) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, Музей № 137, сборник конца XVII в., л.л. 147 и cл.
15) Государственного Исторического Музея (ГИМ), собрание Уварова № 398, сборник, поморский полуустав, дата рукописи 1817 г., л.л. 262 - 330.
16) ГИМ, собрание Барсова № 365, XVIII в., л. 1 - 31.
17) ГИМ, собрание М. И. Соколова № 13, 176, л. 151 и ел.
18) ГИМ, № 360, хронограф, полуустав, дата рукописи 1765 г., л.л. 520 - 558.
19) ГИМ, собрание Щукина № 646, сборник, скоропись XVII в., с л. 116 (без начала и конца).
20) ГИМ, собрание Щукина № 417, XVII в., л.л. 124 и ел.
21) Рукописного отдела БАН, собрание Дружинина № 7, старообрядческим полууставом XIX в., л.л. 172 - 214 об.
22) Рукописного отдела БАН, собрание Яцимирского.
23) Рукописного отдела БАН, собрание Колобова, № 454 (42.8.2), XIX в., в лист, л.л. 219 - 230.
24) Тверского музея № 118 (3049), сборник разных почерков XVII - XVIII в., скоропись Петровского времени, л.л. 508 об. и cл.
25) Ленинградского отделения Института истории АН СССР, собрание Археографической комиссии, № 249, сборник разных почерков скорописью и полууставом XVII в., л.л. 4 - 37.
26) Ленинградского отделения Института истории АН СССР, собрание Н. П. Лихачева, № 332, сборник, скоропись XVII в., л.л. 27 - 72 об.
27) Библиотеки Московского Государственного университета № 170, сборник, полуустав начала XVIII в., л.л. 49 - 71.
Не найден мною список:
28) Александро-Свирского монастыря, указанный Викторовым [«Александро-Свирский монастырь», № 48(49), стр. 187]. В Архиве Ленинградского отделения Института истории АН СССР и в Рукописном отделе Библиотеки АН СССР, куда поступили рукописи Александро-Свирского монастыря, сборника этого не оказалось.

Данные о рукописях №№ 13, 14, 16, 17, 20, 21, 22, 23, 25 любезно предоставлены мне В. И. Малышевым.
Особняком стоит список XVII в., хранящийся в Архиве Ленинградского отделения Института истории АН СССР в собрании Н. П. Лихачева № 332 (скоропись XVII в., л.л. 27 - 72 об.). Список этот имеет отличный от других заголовок: «Список з государевы грамоты» и, кроме того, содержит ряд пропусков из посланий Илариона Великого и киноварные указания, как эти пропуски восполнить по какой-то недошедшей до нас рукописи. В этих киноварных указаниях акад. А. С. Орлов, изучавший этот список (Покойный акад. А. С. Орлов предполагал издать послание в Кирилло-Белозерский монастырь. Для этой работы в 1940 - 1941 гг. для него были изготовлены фотокопии со списка № 332 из собрания Н. П. Лихачева и нескольких списков Кирилло-Белозерского собрания ГПБ в Ленинграде. Однако после смерти акад. А. С. Орлова комиссия, разбиравшая бумаги покойного, никаких следов его работы над подготовкой этого издания не обнаружила.), а вслед за ним, первоначально, и пишущий эти строки подозревали копии с указаний, сделанных самим Грозным в черновом списке послания. В таком случае список этот должен был бы восходить к какой-то особой, черновой редакции этого послания, отличной от ее окончательного вида, в которой были уже внесены все необходимые места из сочинений Илариона Великого. Однако внимательное изучение списка (главным образом разночтений) свидетельствует против такого рода гипотезы. Повидимому, список № 332 из собрания Н. П. Лихачева - наскоро сделанная копия, по которой надлежало уже сделать парадный список. Сокращая свою работу, копиист и сделал все эти указания (как уже было отмечено, сокращены крупные выписки из Илариона). Вот они:
1) На л. 65 вслед за словами «благочестия ради болми монастыри распространяются, а не слабости ради» (стр. 181, строка 5 сверху нашего издания), добавлено киноварью: «Приидем же паки на великого Илариона списание, и тамо речено есть».
2) На л. 65 об. вслед за приведенными словами помещено начало послания Илариона до слов «да возлюбим нравы их», после чего следует киноварная приписка: «и прочее от послания Илариона великого з двЪ тетради выписати надобно».
3) На том же листе следует перечеркнутый киноварным крестом текст: «И от сего разумъти есть, яко ни в начатце отметания нашего, ни в юности, ни в старости, ни во здравии, ни в болезни, ни на исходе души ми сего отметаемся, но и еще любим и держимся его неотступно, донележе и душа наша в тЬлЬ нашем». Текст этот означает конец второй (краткой) выписки из Илариона (см. стр. 189 нашего издания).
4) Против приведенного выше перечеркнутого киноварным крестом места на левом поле читается следующий текст: «..Не обинуяся глагола намъ». Апостола Павла какъ приидемъ и притча и ты преступи - не пиши, но се пиши: «Сице возлюбленная моя братия» и прочее. И сего не пиши: «еда мал трудъ иноческаго жительства» - всего три страницы». Затем ниже в обведенном чернилами месте: «Сие паки пиши: ..Аще ли кто от нас глаголетъ: «в мируны ключилося бытии» и прочее». Еще ниже обведенного чернилами места: «Конец: «Толико паче отрицаемся их, яко не суть отцы наши.» И паки речь царева. Зри + и пиши речь цареву»Знак +, очевидно, стоял в тексте послания Илариона.
5) Вверху л. 65 на левом поле: «ЗдЬ речь царева», а внизу на правом поле: «ищи слову И Ларионова к концу и пиши сие».
6) Л. 66 об. оставлен незаполненным текстом; вверху киноварная отметка: «Помянутых любовь их и прочее, а конец донележе душа наша в тъле нашемъ и паки пиши сие».
7) На л. 67 вверху в левом углу тот же знак + и слово «здЬ». Все эти указания копииста восстанавливают текст послания Грозного в том виде, в каком он известен по другим спискам.
Как выясняется из сопоставлений этих указаний копииста с текстом других списков послания, эти указания копииста касаются только выписок из послания Илариона Великого «к некоему брату».

ПОСЛАНИЕ ВАСИЛИЮ ГРЯЗНОМУ
Послание Василию Грязному было впервые полностью издано в приложении к статье П. Садикова «Царь и опричник» (сб. «Века», I, Пгр.„1924); вторично переиздано в приложении к его книге «Очерки по истории опричнины» (1950, стр. 530).
Оно дошло до нас в составе «Крымских дел» Посольского приказа [ЦГАДА, фонд 123 (сношения с Крымом), Крымская Посольская Книга № 14, л.л. 214 об. - 217 об. (рукопись - современная самому посланию: второй половины XVI в.)]. Послание царя Грязному помещено среди распоряжений об отпуске посланника Ив. Мясоедова (июнь 1574 г.). Ниже, в той же рукописи приводится «вестовой список» (предварительный отчет) Мясоедова, присланный весной 1576 г. Вместе с этим отчетом Мясоедов прислал две грамоты от В. Грязного: ответ на царское послание и «вестовую грамоту» (л.л. 241 - 254 об.). Приводим первую из этих грамот, так как она непосредственно связана с посланием царя:
«Государю царю и великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии бедной холоп твой полоняник Васюк Грязной плачетца. Писал еси, государь, ко мне, холопу своему, кое было мне бес путя середи крымских улусов не заезжати, а заехано - ино было не по объездному спати; да яз же, деи, чаял, что в объезде с собаками гоняти за зайцы, ажио меня самово в торока как заица ввязали; да такожь, деи, яз чаял каково за кушеньем стоячи у тебя, государя, шутити; да яз же, деи, говорил, кое, деи, пора моя. Да в твоей же государеве грамоте писано, что яз за себя Дивея сулил, а сам ся сказывал великим человеком, и мне б памятовать свое величество. И яз, холоп твой, ходил по твоему государеву наказу, велено мне, государь, было и на Миюс ходити и на Молочные Воды языков добывати, которые бы ведали царево умышленье, кое бы тебе государю, безвестну не быти, только вестей не будет ни от которых посылок. И мне было, холопу твоему, посылати неково; а ново ни пошлю, и тот не доедет, да воротитца, да приехав солжет: где ни увидит какой зверь, да приехав скажет - «люди». И мне было, холопу твоему, как с ложною вестью к тебе, ко государю, посылати, а солгав да к тебе, ко государю, мне было, холопу твоему, с чем появитца? А того слова не говаривал, кое пора, деи, моя; а которые говорили, те и бегали с Молочных Вод, да потеряв твое государево дело, да опять воротились. А толко б яз, холоп твой, по объездному спал, ино было, государь, до Молочных Вод не дойти; да и назад уж был сходил, уж было того дни на Кмолшу на стан, коего дни меня, холопа твоего, взяли татареве, а подстерегли тут таки, государь: моя ж была. Да послал Василья Олексан-дрова с товарищи сторожей гоняти, а яз стал в долу с полком, а Василью приказал: «Любо, реку, учнут тебя гоняти, и ты, реку, к нам побежи». И как Василей учал гоняти сторожей - ино Василья встретили татарове да почали гоняти. И Василей побежал мимо меня, и яз, холоп твой, и молыл Василью так: «Пора напустить?», и, кинувшись встречю, Василья отнял, надеючись на полк, да сцепился с мужиком. А полк весь побежал, и рук не подняли. Да чтоб, милостивый государь, от многих людей - ино толко было двесте восемьдесят человек татар и с мурзами, от болших людей на Карачекре отбились, да еще у них побили и поранили многих. А тут и рук не подняли, а было сто пятнадцать лучниц, а меня, холопа твоего, выдали. И меня, холопа твоего, взяли нолны з двема седлы защитись, уж мертвово взяли; да заец, государь, не укусит ни одное собаки, а яз, холоп твой, над собой укусил шти человек до смерти, а двадцать да дву ранил; тех, государь, и ко царю принесли вместе со мною. А в Крыме что было твоих государевых собак изменников, и Божиим милосердьем за твоим государевым счастием, яз, холоп твой, всех перекусал же, все вдруг перепропали, одна собака остался - Кудеяр, и тот по моим грехом (Зачеркнуто моим .) маленко свернулся, а вперед начаюс на милость Божию, толко Бог грехов не помянет, и того ту не будет же. А коли меня, холопа твоего (В рукописи твоег), ко царю принесли только чють жива, а о чем меня царь спрашивал, и яз что говорил лежа перед царем, и яз, холоп твой, написав да х тебе, ко государю, послал с Офонасьем, а иные речи Офонасей сам да и все слышели, а Нагай толмачил, твой государев толмачь. А шутил яз, холоп твой, у тебя, государя, за столом тешил тебя, государя - а нынече умираю за Бога да за тебя ж, государя, да за твои царевичи, за своих государей. И за тех изменников царь хотел казнити. Да еще Бог (Бог повторено и зачеркнуто.) дал на свет маленко зрети да твое государево имя слышети, да опять царь разгодал да молыл: «Тот, деи, свое чинит, своему государю служит», да меня, холопа твоего, отослал в Манкуп город да велел крепити да мало велел ести давати; толко б не твоя государьская милость застала душу в теле - ино было з голоду и с наготы умерети. А нынече молю Бога за твое государево здоровье и за твои царевичи, за свои государи; да еще хочю у владыки Христа нашего Бога, чтоб шутить за столом у тебя, государя, да не ведаю, мне за мое окоянство видат ли то: аще не Бог да не ты поможешь - ино некому. Да в твоей ж государеве грамоте написано, кое ты пожалуешь выменишь меня, холопа своего, и мне приехав к Москве да по своему увечью лежать, - ино мы, холопи, Бога молим, чтоб нам за Бога и за тебя, государя, и за твои царевичи, а за наши государи, голова положити: то наша и надежа и от Бога без греха, а ныне в чом Бог да ты, государь, поставишь. А яз, холоп твой, не у браги увечья добыл, ни с печи убился, да в чом Бог да ты, государь, поставишь. А величество, государь, што мне помятовать? - Не твоя б государская милость, и яз бы што за человек? Ты, государь, аки Бог - и мала и велика чинишь. И царю есми сказывал: «Яз молодои человек». А Дивея, государь, яз за себя не суливал, хотя б и по моей мене была мена, и яз бы так не молвил: кое даст государь за меня мену, то, государь, в Божие воле да в твоей государеве. А писал, государь, яз, холоп твой, о Дивее того для, чтобы тебе, государю, известно было царево умышление, при послах; и он мурзу прислал да велел был мне, холопу твоему, писати и приказывати, о чем ум весть не подъимет, а про Дивея молвил: «Велел, деи, был царь тебе о Дивее писати; а ныне Дивей царю не нужен: у Дивеи, деи, три сына и меньшой Дивей лутчи - вот, деи, послы их знают». И яз, холоп твой, говорил, сколко Бог вразумил: милостивый государь, спроси послов, как ся что деяло, а Нагай толмачил. Да как, государь, отпустя послов, а меня, холопа твоего, велел повести в село в то ж, где яз тогда сидел, да как против царева двора, и царь выслал Зелдалаагу с саблею, да и с чернилы и з бумагою да говорил тогды так: «Пиши, деи, о Дивее; царь велел тебе говорити: Толко деи, не станешь писать, и тебе, деи, уж же быти кажнену; то, деи, уж ты меж нас ссору чинишь; а толко, деи, напишешь, а брат, деи, нашь, а вашь государь, так учинит, Дивея нам даст, а тебя к себе возмет, - ино, деи, меж нас и доброе дело сстанетца». И яз, холоп твой, о том и плакал и бил челом и под саблю ложился, а говорил: «Коли царю надобен Дивей, и царь о нем о чом сам не пишет? А мне как холопу писати ко государю о таком о великом деле: яз волоса Дивеева не стоен». И он, государь, опять ко царю ходил, да вышедши молвил так: «Царь, деи, тебе велел говорити: Не станешь писати, и тебе уж жо быти кажнену. И ты, деи, которое любишь: то ли, кое уж жо умерети, или то, кое меж нас будет доброе дело? А мне, деи, о том писати сором потому, кое ево у меня и с полку взяли; яз, деи, потому перед послы не велел о том говорити.» И толко б не было такова слова, и яз бы не дерзнул так писати для своей головы, хотя б и умерети. А то, государь, яз, холоп твой, писал для того, кое бы тебе, государю, было известно царево умышление, а не для того, кое бы ты, государь, дал за меня Дивея; хотя б государь, яз, холоп твой, сам того не разумел, и яз то помню, которые из Литвы сулили за себя мену, ино каково с им сставало. А о своей голове яз, холоп твой, тебе, государю, бил челом, чтобы ты, государь, милость показал, промыслил моею бедною головою, как тебе, государю, Бог известит для кристьянские веры, а не для того, кое бы за меня Дивея дал. Да ко мне ж, холопу твоему, писано: толко стану на кристьянство за гордость - ино мне Христос противник. Ино мне, холопу твоему, то ли видети, кое от тебя, от государя, писано жестоко и милостиво, да так учинить: ино дана душа Богу да тебе, государю, да твоим царевичам, а нашим государем, а буди воля Божия да твоя государева отныне и до века, да и сподобил был Бог умерети за вас, государей. Да ещо вдунул душу Бог в мертвеное тело, ино бы, государь, и на конец показати прямая службишко.

Да покажи милость бедному своему полонянику и богомолцу, пришли милостыню, не дай умерети з голоду, а хлеб дорог - по три тысячи батман - да и не добудут купити, а животина вымерла и лошади повымерли и мертвова ести не добудут. А сижю в пустом городе в кадомах - выработать нелзя и не у кого. А твое государево жалованье - и яз долг платил, а иное кое чего для отдал добра для. А царь мало кормит; а взять, государь, есть кому, а кормить некому: толко б не твоя государева милость, ино умерети з голоду и с наготы. А тогды потому, милостивый государь, писано неисправно: яз был тогды при смерти, а не писать яз, холоп твой, не смел такова слова. А в милости и во всем ты, государь, волен: яз, ведь, холоп твой, телом ныне в Крыму у крымского царя сижю, а душею у Бога да у тебя, государя, и мне что слыша, как тово не писати? А в том волен Бог да ты, государь: делаешь так, как годно Богу да тебе, государю. А ныне вести х тебе, ко государю, потому не писал - скажет тебе, государю, Иван Мясоедов; а преж того есми послал к тебе, ко государю, две грамоты сего лета о Вознесеньеве дни, а третюю грамоту - о Покрове. А вперед, государь, надеюсь на милость Божию, кое ты, государь, безвестен не будешь, хотя мне и умерети за Бога да за тебя, государя, и за твоих царевичей. И мне то не страшит, а страшно мне твоя государева опала. И яз, холоп твой, о том тебе, государю, плачюсь, чтоб ты милость показал, свой царской сыск учинил, то ся как деяло и чего для: хоти мне, холопу, и умерети случитца, ино бы тебе, государю, известно было в правду».

ПОСЛАНИЕ СИМЕОНУ БЕКБУЛАТОВИЧУ
Послание Симеону Бекбулатовичу было издано впервые в журнале «Московский телеграф» (1830, № 8, стр. 425 - 430); затем (в 1856 г.) в одном из примечаний к т. VI «Истории России» С. Соловьева (ср. в издании «Обществ, польза», кн. II, стлб. 180 - 181, прим. 3); в 1861 г. оно было издано Вл. Ламанским в «Записках Отд. русской и славянской словесности Русского Археологического общества» (т. II, стр. 371); в 1908 г. - в «Делах Тайного приказа», кн. II (Русск. историч. библ., т. XXII, стлб. 76).
Послание сохранилось в виде столбца (склейки) в ЦГАДА, фонд XXVII (XXVII разряд Гос. Архива, Тайный приказ), дело № 12: (столбцы), на 4 листах. Рукопись, судя по почерку (см. репродукцию; водяных знаков на имеющихся листах не видно), современна написанию грамоты, т. е. относится к XVI веку. Других списков с этого послания не известно.

ПОСЛАНИЕ ПОЛУБЕНСКОМУ
Послание Ивана Грозного Полубенскому печатается в настоящем-издании впервые. Послание Полубенскому принадлежит к группе грамот, написанных Иваном Грозным во время летне-осеннего похода в Ливонию в 1577 г. Можно предполагать (см. выше, стр. 508), что еще при Иване Грозном (вероятно непосредственно: в 1577 - 1578 гг.) был собран специальный сборник этих грамот, два списка с которого (оба XVII в.) стали известны историкам в XIX в. К сожалению, один из указанных списков XVII в. - дефектный, имеет ряд пропусков (см. об этом списке ниже) и не содержит, в частности, послания к Полубенскому. Второй из этих списков был исследован и подготовлен к печати известным археографом второй половины XIX в. А. Н. Поповым. По словам А. Н Попова,список этот представлял собой «рукопись в четверку, крючковатой скорописью XVII в.». Рукопись эта принадлежала в XVIII в. кн. Д. М. Голицыну («верховнику») и составляла часть его библиотеки в селе Архангельском (под Москвой). Первую половину рукописи составлял «Титулярник» (перечисление титулов различных монархов), вторую половину - «Копии с листов меж царем Иоанном Васильевичем и Польскими 1547 - 1578». Но, к несчастию, А. Н. Попову не удалось довести до конца задуманной им публикации, и самый список Голицына, подготовленный им к печати, в настоящее время утерян. Г. 3. Кунцевич. подготовляя в 1911 - 1914 гг. свое издание «Сочинений Курбского» пытался разыскать этот сборник (заключающий в себе, как мы увидим ниже, второе послание царя к Курбскому), но не сумел этого сделать {ср.: Летопись занятий имп. Археографической комиссии за 1911 г.. вып. XXIV, СПб., 1912, стр. 18 - 19).
До нас дошла только копия XIX в., снятая с указанной рукописи XVII в. по заказу Попова. Копия эта находится в Рукописном отделе Библиотеки им. В. И. Ленина, Бумаги Попова, № 47. Она заключает в себе 4 грамоты, связанные с польским бескоролевьем 1572 - 1574 гг. {обмен грамотами между Грозным и литовскими вельможами и, в частности, Яном Глебовичем), группу грамот 1577 г.: грамоту Полубенскому •(из Пскова), грамоту польскому магнату Мик. Талвашу (из Двинска - «Невгина»), грамоту литовскому магнату Радзивиллу (из Куконойса), грамоты послу польского короля Крыйскому от царя и от бояр (из Куконойса), грамоту городу Риге (из Эрли), грамоту польскому королю Стефану Баторию (из Вольмара), грамоты Ходкевичу и Курбскому (печатаемые в настоящем издании), грамоту «к Туву да к Илерту» и грамоту Тимохе Тетерину (печатаемую в настоящем издании). Судя по оглавлению Попова, в сборнике должны были быть еще грамоты (за несколько последующих лет), но в сохранившейся копии они отсутствуют.

Помимо четырех грамот, печатаемых в настоящем издании, определенный интерес для изучения творчества Грозного представляет грамота «к Туву да к Илерту». А. Н. Попов не разобрал имен адресатов этой грамоты, прочитав адрес ее: «к Туву Дакилерту». В действительности же речь идет, конечно, о Таубе и Элерте Крузе, двух ливонских авантюристах, служивших царю и изменивших ему в 1571 г. Приводим текст послания Грозного к Таубе и Крузе (л.л. 58 -58 об.).
«[Титул царя] - Туву да к Илерту. Честные нашие заповеди слово то, что есте к нашему царскому величеству ложно челобитье учинили и, с нашими изменники сложася, хотели естя нашу отчину; Лифлянскую землю, от нас отвести, и как писали есте меж себя, что иеросалимская свобода от Вавилона, так есте хотели свободитися, - ино через наше жалованье, что есмя вас пожаловали, из плену и от вязанья свободили. А вам было наша отчина, Лифлянская земля, без кровопролития в нашей воле учинить, - ино вы, забыв наше жалованье и преступив свои клятвы, таким злохитръством хотели естя свободиться по-иеросалимски. Ино Божья милость и сила животворящего креста вотчину нашу нам в руки даёт, а вам по-еросалимски дарует: сами ся бьёте и жжёте. Писан в нашей отчине, Лифлянской земле во граде Волмере, лета 7086, сентября ;во 12 день...».
Комментируемая грамота Полубенскому находится в копии А. Н. Попова на л.л. 32 -40 об.

ПОСЛАНИЕ ЯНУ ХОДКЕВИЧУ
Послание Яну Ходкевичу издавалось дважды, - оба раза совершенно неудовлетворительным образом. В 1843 г. польские историки Грабовский и Пшездецкий издали его в книге «Zrodla do dziejow polskich» (т. I, стр. 54 - 59) по списку (до нас не дошедшему), который был написан по-русски но они передали его латинскими буквами. В 1846 г. издатели «Актов исторических» переиздали это послание ло изданию Грабовского, проделав обратную операцию: переделав текст с латинских букв на русские [Дополнения к Актам историческим (ДАЙ), т. I, № 123, стр. 176]. Из-за дефектности оригинала или по вине издателей, в обоих изданиях имеются пробелы и дефекты (напр, текст поговорки «одми толко кого одмет» не был разобран издателями и пропущен ;в обоих изданиях).
Между тем, послание Ходкевичу дошло до нас в двух списках, несравненно лучших, чем воспроизведенный Грабовским и ДАЙ. Оба эти списка представляют собой (упомянутые в археографическом обзоре к предыдущему посланию) сборники грамот, связанных с польским бескоролевьем и походом 1577 г.:
1) ЦГАДА, фонд 79 (сношения с Польшей), дело в столбцах №1, 1573 - 1581 гг.;
2) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, Бумаги Попова, № 47.
Дело в столбцах (картон) Л» 1 из фонда № 79 (Польские дела) ЦГАДА представляет собой рукопись XVII в., аналогичную по составу 2-й части того «Титулярника», копия с которого была снята для А. Н. Попова. Так же как рукопись, бывшая у Попова, рукопись ЦГАДА начинается с грамот, относящихся к периоду бескоролевья (1572 - 1574 гг.), но, начиная с л. 24 об., в рукописи ЦГАДА обнаруживаются серьезные дефекты: между л. 24 об. и л. 25 (нынешней пагинации) утеряна значительная часть текста. Сравнивая список ЦГАДА с копией А. Н. Попова (см. обзор к предыдущему посланию), обнаруживаем, что в списке ЦГАДА пропущена грамота к Полубенскому и начало грамоты к Талвашу. Конец этой грамоты мы обнаруживаем не на л. 25, а на л. 33, так как тетради, следующие за одной пропущенной, перепутаны при переплете. На л.л. 33 - 40 об. содержатся конец грамоты Талвашу, грамота Радзивиллу, Крыйскому и начало грамоты в Ригу, а на л.л. 25 - 32 об. - конец грамоты в Ригу, грамота Стефану Баторию, комментируемое послание Ходкевичу (л.л. 28 - 30 об.) и начало 2-го послания Курбскому (см. ниже). Окончания послания Курбскому и посланий Таубе и Крузе и Тетерину в сборнике нет.
В настоящем издании мы печатаем послание Ходкевичу по списку ЦГАДА (Ц), привлекая в вариантах копию Попова (Пк) и текст, изданный Грабовским (Г).

ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ КУРБСКОМУ
В печатных изданиях XIX в. второе послание Грозного Курбскому разделило судьбу первого послания: оно издавалось в составе «Сочинений Курбского» (см. выше). Но предшествующая его литературная судьба была совершенно иной: ни в один из списков «сборников Курбского» и хронографа оно включено не было (хотя ответ на него в «сборниках Курбского» неизменно помещался; см. его в «Сочинениях Курбского» изд. 1914 г., стлб. 125), и в рукописной традиции сохранилось вместе с грамотами, написанными в походе 1577 г., - к группе этих грамот оно, в сущности, и принадлежит.
Второе послание Курбского сохранилось в двух списках, описанных в обзоре списков предыдущих посланий:
1) ЦГАДА, ф. 79, дело в столбцах № 1 (текст послания Курбскому начинается на л. 31 и обрывается на л. 32 об.);
2) Рукописного отдела Библиотеки им. В. И. Ленина, Бумаги Попова, № 47 (копия А. Н. Попова), л.л. 53 - 57 об.
Кроме копии Попова, сохранилась еще одна копия XIX в., со второго послания Курбскому (с неизвестного оригинала). Она была сделана для Н. Г. Устрялова (по этой копии Устрялов печатал второе послание в своих изданиях «Сказаний Курбского») и находится сейчас в ЦГАДА среди «Актов, собранных Малиновским», портф. 3-й, № 89 (вместе с ней находится и копия с незаконченного текста из дела в столбцах № 1). Копия, снятая для Устрялова, содержит ряд явных ошибок (напр, вместо «мудрость ваша ни во что же бысть» - «матерь ваша ни во что же бысть», что Устрялов истолковал как «сквернословие», - стр. 196), однако в некоторых случаях она дает более верные чтения, чем другие списки. При печатании второго послания Курбскому мы кладем в основу текст копии Попова (Пк), привлекая к вариантам часть послания, сохранившуюся в ЦГАДА (Ц), и копию, сделанную для Устрялова (У).

ПОСЛАНИЕ ТЕТЕРИНУ
Послание Тетерину впервые было издано Г. 3. Кунцевичем в «Приложении» к его изданию «Сочинений Курбского» (Приложение II, стлб. 493). Оно дошло до нас только в списке Библиотеки им. В. И. Ленина, Бумаги Попова № 47 (копия А. Н. Попова, описанная выше), л.л. 58 об. - 59.

ПОСЛАНИЕ ПОЛЬСКОМУ КОРОЛЮ СТЕФАНУ БАТОРИЮ
Послание Ивана Грозного Стефану Баторию 1581 г. было издано один раз - в «Книге Посольской метрики великого княжества Литовского» (т. II, М., 1843) по списку «Литовской метрики» (архива), находящемуся ныне в ЦГАДА (Метрика Литовская, 1581, дело № 3 - «Реестр перепису с книги канцелярских справ посольских, которыя ся почали вписывать за щастливого панованья наяснейшего господара Стефана, року 83, месяца июня 8...»). На корешке переплета надпись: «Acta Magn. Duc. Litv., anno 1581»; послание Грозного Стефану Баторию помещается на л.л. 130 - 144 об. Рукопись конца XVI в.
Наряду с этим списком существует еще один, никогда не издававшийся. Он входит в состав «Польских дел» Посольского приказа - ЦГАДА, ф. 79 (сношения с Польшей), «Книга Польского двора» № 13 (158.1 - 1582 г,г.); послание Стефану Баторию находится в этом списке на лл. 43 - 65 об. (л.л. 66 - 89 в рукописи отсутствуют). Рукопись по почерку (скоропись) и водяным знакам (кувшинчик - Лихачев, т. II, стр. 252=1581 г., ср. раньше № 1735 = 1597г .) относится ко второй половине XVI в., т. е. приблизительно современна самому посланию. Таким .образом, послание Баторию дошло до нас в двух списках примерно одного времени; протографом списка «Литовской метрики» была, очевидно, грамота, полученная Баторием, протографом списка «Польских дел» - «черняк» грамоты, оставшийся в Посольском приказе.
Какой список должен быть положен в основу при издании? В пользу списка «Литовской метрики» говорит дефектность списка «Польских дел» - в «Книге Польского двора» № 13 текст грамоты обрывается на середине. Однако текст «Литовской метрики» имеет другой, гораздо более существенный недостаток: текст грамоты Грозного переписан здесь белорусской орфографией («дара, государа, верают» и т. д.), несомненно не свойственной Ивану Грозному. Поэтому мы решили взять за основу список «Польских дел» (в разночтениях - Д), орфография которого вполне соответствует орфографии других посланий царя, и печатать текст по этому списку до его окончания, и лишь отсутствующую в этом списке часть - по списку «Литовской метрики» (в разночтениях - Л). Такой способ воспроизведения (несмотря на неизбежный контраст между первой и второй половиной послания) представляется более правильным, чем передача всего текста в белорусской орфографии или произвольное исправление белоруссизмов (не всегда точно определимых для текста XVI в.) во второй половине послания.

ПОСЛАНИЯ СИГИЗМУНДУ II АВГУСТУ И ГР. ХОДКЕВИЧУ ОТ ИМЕНИ БОЯР
Послания Сигизмунду II Августу и Гр. Ходкевичу, написанные в 1567 г. от имени кн. И. Д. Бельского, кн. И. Ф. Мстиславского, кн. М. И. Воротынского и И. П. Федорова (Челяднина), были изданы впервые в 1790 г. в «Древней Российской вивлиофике» (ч. XV) без указания рукописного источника. В 1892 г. они были изданы с небольшими пропусками (в грамоте Мстиславского опущены места, сходные с грамотой Бельского) в составе «Памятников дипломатических сношений с Польско-Литовским государством» (т. III) в «Сборнике РИО» (т. 71) по списку «Польских дел» Посольского приказа.
В настоящем издании эти послания издаются по тому же списку (без пропусков). Это - рукопись ЦГАДА, ф. 79 (сношения с Польшей), Польского двора кн. № 8 (1567 г.); книга № 8 целиком занята только этими грамотами. По почерку (скоропись) и водяному знаку (щит с буквами- Лихачев, № 3258=1566 г.) рукопись современна самому посланию.
Наряду с этим списком, до нас дошла копия с него, хранящаяся в Рукописном отделе ГПБ, Эрмитажное собрание, № 462. Эта копия XVIII в. (водяной знак с датой - «1718»), несомненно, сделана со списка ЦГАДА (на титуле прямая помета - «№ 8») и принадлежит к большой группе копий с материалов Архива Иностранной коллегии (Посольского приказа), имеющихся в Эрмитажном собрании (ср. Эрм. 391 - копия со «Шведских дел», включающая послание к Иоганну III; Эрм. 550 - 16 томов копий с Крымских, Шведских, Цесарских, Прусских и Польских дел и т. д.). Копия эта не имеет никакой самостоятельной ценности и к изданию не привлекается.

Послания Сигизмунду II Августу и Гр. Ходкевичу формально не принадлежат к творчеству Ивана IV. Не может быть, однако, никакого сомнения в том, что грамоты эти, написанные формально от имени четырех человек, в действительности принадлежат одному автору: текст посланий совпадает между собой на протяжении многих страниц. Уже давно в исторической литературе было высказано предположение, что этим автором был сам царь (ср.: Н. Карамзин. История Государства Российского, т. IX, прим. 181; С. Соловьев. История России, кн. II, изд. Общ. пользы, стр. 169; И. Жданов. Сочинения царя Ивана Васильевича, стр. 125. - Жданов относит эти послания к произведениям, «в которых нужно предполагать большую или меньшую долю его авторского участия»). В пользу этого предположения говорят не только многочисленные отдельные совпадения этих посланий с другими, печатаемыми здесь посланиями (замечание о том, что «израдец везде казнят» - ср. стр. 31, 49 и стр. 251, 270; излюбленное ругательство царя - «собака», в частности даже выражение «взяв собачий рот» - ср. стр. 160 и стр. 276; сходные цитаты: не только библейские - ср. стр. 28, 70 и стр. 269, но и из Иоанна Златоуста - ср. стр. 18 и стр. 243; легенда о Прусе и т. д.), но и общий стиль «грамот бояр», обнаруживающий руку царя - любителя и мастера «грубианской» полемической литературы.
Исходя из этого, мы сочли возможным 'поместить здесь эту группу посланий в качестве дополнения к посланиям Ивана Грозного.

При издании всех посланий Грозного приняты те же правила, что и в других изданиях серии «Литературные памятники» - титла раскрыты, «ъ» в конце слов опущен, проставлен «й», буквы «Ь», «ъ», «о», «оу» и «юс малый» соответственно передаются через «и», «е», «ф», «у», «я». Выносные буквы внесены в текст, причем выносное «ж» передается через «же»; «с» в окончаниях возвратных глаголов - через «ся». Буквы-цифры заменены цифрами. Внесена современная пунктуация.
Перевод «Посланий Грозного» на современный русский язык предпринимается в настоящем издании впервые. Сложный и своеобразный синтаксис речи Грозного часто не поддается переводу на нормы современного языка, в его лексике нередки непереводимые, им самим созданные сложные слова. Эмоциональный стиль Грозного изобилует повторениями, не всегда раскрываемыми намеками на забытые факты, понятные современникам корреспондентов. Все это чрезвычайно затрудняет перевод посланий Грозного. Поэтому публикуемый перевод ставит себе ограниченную задачу: облегчить понимание содержания посланий. Проблема перевода сочинений Ивана Грозного, с возможной для норм современного языка точностью передачи его ярко индивидуального стиля, должна быть в будущем разрешена общими усилиями литературоведов и историков русского языка.

При переводе учитывались и иногда привлекались отрывки переводов из посланий Грозного, содержащиеся (к сожалению, в относительно небольшом количестве) в трудах С. Соловьева и В. Ключевского. Цитаты из священного писания и духовной литературы, в изобилии приводимые Грозным, иногда опускаются в переводе: в тех случаях, когда это именно цитаты, а не пересказ, и когда эти цитаты не связаны с последующим (или предыдущим) текстом Грозного. Однообразные религиозные формулы, часто повторяющиеся в некоторых произведениях Грозного (напр, в первом послании Курбскому: «Божьей милостью и пречистой Богородицы и всех святых», в посланиях 1577 г.: «в Троице славимого Бога»), переводятся полностью, когда они встречаются впервые, а затем опускаются.

Из трех редакций первого послания Курбскому переведена (как указано выше) только основная (Погодинский список с дополнением по списку Археографической комиссии); в переводе посланий от имени бояр Сигизмунду II и Гр. Ходкевичу опущены повторения текста первого послания («Бельского») в последующих (по этой же причине не переведено послание «Мстиславского» Ходкевичу, в основном совпадающее с посланием «Бельского»). Все пропуски в тексте оговорены в прямых скобках; в прямых скобках помещаются также расшифровки иностранных имен, архаических слов и перевод дат на современную эру.

Ссылки на «Комментарии» обозначены цифрами (как в тексте, так и в переводе); в тех случаях, когда в «Комментариях» поясняется более чем одна фраза, цифра повторяется дважды - как в начале, так и в конце комментируемого отрывка. Исправления текста и ссылки на разночтения (только в тексте) обозначены буквами.

К содержанию: Послания Ивана Грозного