Карта сайта

КАРИЙСКИЕ СОБЫТИЯ.

По официальным данным В. Петровского.

I.

Протест на Каре стоил жизни шести пылким революционерам. Сохранившееся в архиве б. департамента полиции дело об этом протесте носит скромное заглавие—„О беспорядках в Карийской каторжной тюрьме по поводу введения телесного наказания*. (Дело деп. пол., V делопроизводства,

1889    года, № 7961, на 67 листах).

Главные действующие лица в этом деле о беспорядках— 1) Приамурский генерал-губернатор, генерал-адъютант, генерал от инфантерии барон Андрей Николаевич Корф, царь и бог Дальнего Востока, в официальных историях известен, как инициатор мер, способствовавших развитию края (просвещение инородцев, охрана котиковых промыслов и т. д.), и 2—3) два Дурново, державшие в своих цепких руках всю Россию,—Иван Николаевич с 9 мая 1889 года министр внутренних дел, заменивший на этом посту графа Дмитрия Толстого, и Петр Николаевич, директор департамента полиции, назначенный на эту должность в 1884 году.

Дело открывается любопытнейшей запиской „для памяти". Четким убористым почерком директора департамента полиции П. Н. Дурново записано: „прошу по окончании событий на, Каре напомнить мне, что следует зачинщиков перевести в Шлиссельбург*. На этой же записке сохранились следы исполнения воли г. директора. Заведующий делопроизводством надписал: „Доложено г. директору 14 апреля

1890    г. и приказано: за смертью главных виновных никого в Шлиссельбург не переводить". Из этой маленькой записи для памяти видно все умонастроение, все направление мыслей

П. Н. Дурново: процесс выяснения обстоятельств был для него заранее обречен на полную бесплодность и ненужность. Что бы там ни выяснилось, а зачинщиков надо перевесть в Шлюшин—как бы этого не забыть! Вот и все.

20 сентября 1889 года в департаменте полиции была получена шифрованная телеграмма из Владивостока от барона Корфа. Эта телеграмма сразу вводит нас в сущность событий: „Забайкальский губернатор сообщает мне запрос министерства, по вопросу, какому наказанию и по чьему распоряжению подвергается каторжная Сигида за оскорбление подполковника Масюкова. Из ответа губернатора видно, что он полагает достаточным наказать Сигиду ста ударами розог.— Не предрешая вопроса, прошу уведомить: признаете ли вы возможным ограничиться таким наказанием, или же передать дело военно-полевому суду. С своей стороны полагал бы, несмотря на совершенную неукротимость политических преступниц, пока, не прибегая к суду, испытать еще неприменявшееся телесное наказание, но обойтись без него признаю совершенно невозможным".

Барон Корф, много сделавший для поднятия благосостояния вверенного ему края, безудержно стремился к учине-нию телесных наказаний над ссыльно-каторжными революционерами. Для департамента полиции и петербургских властей вопрос о применении телесных наказаний к политикам имел свою историю, которая и была изложена в следующей справке:

„По сведениям департамента полиции, случаев применения к государственным преступникам телесного наказания в пределах Восточной и Западной Сибири не было. Присуждены были к сему наказанию следующие лица:

„1) Ссыльно-поселенка Ольга Любатович, по приговору Тобольского губернского суда от 16 июля 1879 г., за оскорбление помощника исправника, была присуждена к 22 ударам плетьми. За последовавшим побегом Любатович это наказание не было приведено в исполнение. По задержании же названная преступница, по высочайшему повелению, 17 ноября 1882 года, была отправлена в Восточную Сибирь, для поступления с нею на основании существующих узаконений, как с лицом, лишенным всех прав состояния и бежавшим из Сибири, но без применения к ней телесного наказания, коему она может подлежать по правилам Устава о ссыльных, а также с освобождением ее и от наказания плетьми, определенного ей приговором Тобольского губернского суда.

„2) Ссыльно-поселенец Виктор Данилов, за оскорбление ча

сового, по определению Иркутского городского полицейского управления от 26 марта 1886 г., присужден к временной заводской работе на б месяцев, но, при отправлении в Иркутск для отбывания этого наказания, бежал и задержан в октябре 1886 г. Высочайшим повелением И марта 1887 г. определено: Данилова, по отбытии им вышеупомянутого наказания за оскорбление часового, водворить в отдаленнейших местностях Якутской области с тем, чтобы он не был подвергаем ответственности по ст. 808 Уст. о ссыльн., т. XIV Св. зак. (наказание плетьми), за побег из места ссылки.

„3) Ссыльно-каторжный Павел Иванов, за два побега во время следования на Кару, из Красноярского тюремного замка, со взломом печи, и за имение у себя указа об отставке на чужое имя, по приговору Енисейского губернского суда в июле 1883 г., присужден к увеличению срока работ на 13'/2 лет, с содержанием в разряде испытуемых в течение 7 лет и к 90 ударам плетей. Енисейский губернатор телесное наказание отменил с тем, чтобы срок работ Иванову был увеличен на 15 лет.

„Исключение представляют государственные преступники, водворенные на острове Сахалине: из донесения начальника острова от 17 сентября 1888 г. за № 5184 видно, что ссыльно-каторжные: Вольнов, Мейснер и Томашевский, за дерзкое поведение, наказаны розгами: первый — 40 ударами, а остальные двое — 30-ю ударами.

„В июне 1887 г. главное тюремное управление препроводило на заключение департамента полиции ходатайство Приамурского генерал-губернатора о предоставлении местному начальству права, в силу ст. 806 и 839 Уст. о ссыльн., подвергать телесному наказанию дисциплинарным порядком ссыльно-каторжных государственных преступников в Карийской тюрьме, из непривилегированного звания, за проступки, означенные в сих статьях.

„Департамент сообщил главному тюремному управлению, что если, с формальной стороны, введение этой меры и представляется совершенно законным, то с практической стороны — и нежелательно, и неудобно, ибо существующее в тюрьме полное спокойствие само собою устраняет необходимость принятия ее, в особенности при существовании других дисциплинарных мер, не без пользы практикуемых. С другой стороны, введение телесного наказания неминуемо вызвало бы озлобление со стороны преступников, а следовательно, и беспорядки. По этим основаниям, департамент полагал ходатайство барона Корфа отклонить.

„Получив об этом уведомление от товарища министра внутренних дел князя Гагарина (по тюремному управлению), генерал-губернатор 30 сентября 1887 г. за № 487 вновь обратился в министерство с представлением, в котором сообщил, что существующий порядок в Карийской тюрьме сохранялся исключительно благодаря сделанному самим бароном Корфом в 1885 г. предупреждению, что, при малейшем нарушении спокойствия в тюрьме, виновные будут подвергнуты телесному наказанию. Поэтому барон Корф вторично просил разрешить ему принимать эту меру в тех случаях, когда то будет признано необходимым и когда телесное наказание, как крайняя мера, одно только будет в состоянии восстановить нарушенный порядок в тюрьме.

„В отзыве своем от 23 января 1888 г. г. товарищ министра, заведующий полициею, уведомил генерал-губернатора, что он признает употребление телесного наказания для поддержания порядка в Карийской тюрьме, в необходимых случаях, вполне законным*.

Эта справка убедила обоих Дурново в необходимости пойти, наконец, навстречу генерал-адъютанту Корфу в его безудержном желании. П. Н. Дурново-директор набросал следующий текст телеграммы от имени И. Н. Дурново-министра, на имя барона Корфа: „Не встречаю препятствий к наказанию Надежды Сигиды розгами, при условии медицинского удостоверения о безвредности этого наказания для ее здоровья. Имейте в виду, что мера эта может вызвать волнение и беспорядки среди каторжный мужчин". Чрезвычайно любопытно отметить, что в тексте телеграммы, которая была действительно отправлена, фраза о необходимости медицинского удостоверения была исключена. Барон Корф получил телеграмму в следующей редакции: „Не встречаю препятствий к предположенному вами наказанию Надежды Сигиды. Имея в виду, что наказание это может вызвать волнение и беспорядки среди каторжных мужчин, не признаете ли нужным принять предупредительные меры. Министр внутренних дел Дурново".

Результаты экзекуции, произведенной по приказу военного губернатора Хорошихина и по требованию Приамурского генерал-губернатора с ведома и одобрения обоих Дурново—директора и министра, известны.

В 12 час. 20 мин. ночи на 13 ноября в департаменте полиции была получена следующая шифрованная телеграмма из Нижнего промысла от жандармского офицера подполковника Масюкова: „Приамурский генерал-губернатор по

становил наказать ста ударами розог переведенную в уголовную тюрьму государственную преступницу Сигиду за нанесенное мне оскорбление действием. Постановление приведено в исполнение 7 ноября уголовным начальством, десятого Сигида отравилась и умерла; содержащиеся вместе с Сигидой в уголовной тюрьме Ковалевская, Смирницкая и Калюжная отравились 11-го, умерли в лазарете. Преступники в вольной команде узнали об этом, волнуются. Преступник Геккер 11-го покушался на самоубийство, легко ранен, помещен в лазарет. В государственной тюрьме не знают, принимаю все меры спокойствию".

Директор Дурново положил следующие пометки на этой телеграмме: „1) Г. министру доложено. 2) Составить всеподданнейшую записку (как можно раньше) с указанием, за что осуждены умершие женщины. 3) Доложить г. товарищу министра".

13 ноября в Петербурге была получена и шифрованная телеграмма из Читы от начальника губ. жанд.упр. полковника фон-Плотто на имя командира отд. корп. жандармов и одинакового содержания на имя департамента полиции: „Проездом в Чите осведомился о полученных губернатором донесениях, что наказанная розгами, за оскорбление подполковника Масюкова, Сигида умерла. Остальные, выделенные из политической в Карийскую уголовную тюрьму: Ковалевская, Калюжная и Смирницкая заболели, врач полагает, отравление. Вольной команды преступник Геккер, покушаясь на самоубийство, легко ранил себя. Представляется необходимым скорейшая передача политической тюрьмы в тюремное ведомство. Следую Кару, по предписанию начальника округа, исполнить требование генерала Оноприенко по дознанию о Вольпе“.

Департамент полиции реагировал на телеграфные сообщения срочной телеграммой, посланной 3 ноября от имени товарища министра (за министра) ген. Шебеко в Читу военному губернатору Хорошихину: „В виду происшествия на Каре прошу ваше превосходительство принять все законные меры к сохранению порядка в государственной тюрьме, не делая никаких уступок и послаблений против существующих правил. Благоволите уведомить, откуда и какой преступницы достали яд".

Военный губернатор 14 ноября телеграфировал из Читы на имя товарища министра ген.-лейт. Шебеко: „Вскрытие трупа умершей преступницы не обнаружило пока ничего, внутренности высланы сюда. На Кару выехал полковник ПлоттО| областной прокурор и начальник каторги. Едва ли удастся что-либо выяснить относительно яда, если таковой был*.

На телеграмме пометка П. Н. Дурново: „во всеподданной записке министр приказал упомянуть обо всех трех депешах и присовокупить, что затребованы сведения".

Департамент полиции во главе с П. Н. Дурново и И. Н. Дурново никак не могли понять двух ясных и простых обстоятельств: почему „заболели* и умерли преступницы после наказания розгами Сигиды и откуда они достали яд.

14 ноября в Читу военному губернатору летит новая срочная телеграмма за подписью министра: „Прошу ваше превосходительство немедленно и подробно сообщить возможно точные сведения о причинах смерти четырех преступниц, и если эти причины еще не выяснены, то принять все меры к точному их определению".

Оба Дурново остались верны себе и не вышли за пределы чисто академического, даже прямо схоластического отношения к ужасному делу о четырех женских смертях. У барона Корфа отношение было куда нервнее! 14 ноября он отправил в Петербург следующую в высшей степени примечательную телеграмму: „Официально, пока не имею всех данных, донести не могу, но, опасаясь, что до вас дойдут искаженные слухи, сообщаю: государственная преступница Сигида, ударившая, как вам известно, полковника Масю-кова и, с согласия министерства, наказанная розгами б ноября, умерла 11-го. Причина смерти пока достоверно неизвестна, доктор полагает отравление; но, во всяком случае, думаю, смерть — вследствие наказания, если не непосредственно от ударов, то от нравственного впечатления. Вы знаете, я не жестокий человек, но если бы опять такой случай, и я, даже зная вперед вероятный исход наказания, все-такй применил бы его: до того убежден в необходимости прекратить безобразия политической тюрьмы: и то уже позорно, что мы довели до побоев преступниками начальников. Терпеть далее такую распущенность, какая установилась в тюрьме этих извергов и цареубийц, вследствие мягкосердия Петербурга, считаю, видя дело на месте, противным присяге. Я хорошо понимаю, что подвергаюсь нареканию очень многих в Петербурге, и многому другому, но должен исполнить свято обязанности*.

Вот оно куда метнуло: наказание женщины розгами было укрыто в тени присяги. Мягкосердого Дурново этот генерал-адъютантский вопль так поразил, что телеграмму барона Корфа они сложили в сердце своем, и П. Н. Дурново -директор пометил: „к сведению: в делопроизводство не еда-

вать". Очевидно, по их мнению, даже департаментским чиновникам неприлично было знать о таких откровенных мнениях генерал-губернатора.

16 ноября жандармский подполковник Мисюков телеграфировал в департамент полиции о событиях в мужской каторжной тюрьме: „Вследствие объявления государственным преступникам инструкции, преподанной Приамурским генерал-губернатором о применении к ним телесного наказания, сегодня семь преступников тюрьмы отравились, — двое безнадежно:— заявили мне, что, покуда не уничтожат инструкцию о применении к ним телесного наказания, они будут продолжать беспорядки, другая причина неизвестна. Телеграммой 12 ноября, — наказание Сигиды по постановлению не генерал-губернатора, а военного губернатора".

П. Н. Дурново-директор представил 16 ноября собственноручную докладную записку И. Н. Дурново-министру следующего содержания: „Сегодня подполковник Масюков телеграфирует, что, по объявлении государственным преступникам в Карийской тюрьме преподанной генерал-губернатором инструкции о применении к ним телесного наказания, семь человек отравились, из них два безнадежны. Преступники заявили г. Масюкову, что будут продолжать беспорядки (никаких сведений о беспорядках не поступало), пока не отменят инструкции. Докладывая об изложенном вашему высокопревосходительству, имею честь присовокупить, что я полагал бы лучше повременить представлением всеподданнейшей записки к этому случаю, впредь до получения более обстоятельных донесений. С нашей стороны, казалось бы, никаких распоряжений не требуется".

И. Н. Дурново - министр на полях против первой половины записки надписал: „Отмена ни в каком случае не может быть допущена", а на вторую половину отозвался следующей надписью: „Хорошо. Я такого же мнения, полагая, что и без ваших указаний инструкция не будет отменена".

Курс был принят определенный и твердый. А в ответ Масюкову департамент полиции отправил в Усть-Кару телеграмму: „Телеграфируйте, откуда преступники могли достать яд, извещайте подробно по телеграфу о всем, что случится, живы ли семь человек, принявших яд".

О судьбе отравившихся карийцев департамент полиции был осведомлен телеграммой из Читы от военного губер

натора Хорошихина от 17 ноября: „Подполковник Масюков доносит, что отравились: Калюжный, Бобохов, Кон, Иванов, Санковский, Диковский, Левченко, — первые два сегодня умерли, остальные подают надежду к выздоровлению. Предложенное мною выделение, пока не улеглись страсти, подполковник Масюков и заведывающий каторгой признают неудобным. Разрешаю пока не исполнять". В тот же день департамент получил и телеграфное донесение Масюкова, ничего не прибавившее к сообщению Хорошихина.

В дополнение к своей телеграмме, удовлетворяя требование департамента, подполковник Масюков 18 ноября телеграфировал снова: „Каким ядом отравились, не выяснилось: надо предполагать, что тюрьма, не имевшая особого лазарета, пользовалась лекарствами врача по рецептам, и, по всему вероятию, послужило ядом какое-нибудь лекарство, употребленное в неопределенной дозе". И, наконец, 25-го ноября Масюков телеграфировал новые данные: „По произведенному мною дознанию, оказалось, что преступники отравились морфием, хранящимся в тюрьме, после побега, в 1882 году, тщательно спрятавши его, но где хранили яд, не объяснили. Подробности доношу почтой".

Почтой Масюков отправил два донесения. Одно содержало результаты дознания о покушении на самоубийство Геккера, другое излагало результаты расследования дела о самоотравлении семи карийцев.

В первом донесении, отправленном с Нижней Кары 29-го ноября и полученном в Петербурге 23-го января 1890 года, Масюков доводил до сведения департамента полиции, что „им было произведено дознание по поводу покушения на самоубийство из револьвера 11 ноября проживающего в вольной команде государственного преступника Наума Геккера. При дознании Геккера, им были ему предложены вопросы: 1) что побудило его покуситься ца самоубийство и во 2) от кого он достал револьвер и пули. На первый вопрос Геккер показал, что желание покончить самоубийством вызвано было телесным наказанием, примененным к государственной преступнице Сигиде; он, Геккер, считал жизнь после случившегося наказания для себя невыносимой, вследствие чего и хотел покончить с собою самоубийством. На 2-й вопрос, от кого он достал револьвер и пули, Геккер дать показание отказался*.

Во втором донесении, отправленном 26 ноября и полученном в Петербурге тоже 23 января, Масюков сообщил:

„24 ноября мною было произведено дознание, по случаю принятия яда 15 сего ноября 7-ью преступниками (из числа которых 16 ноября Иван Калюжный и Сергей Бобохов умерли), остальные пять государственных преступников, а именно: Сергей Диковский, Павел Иванов, Феликс Кон, Никита Левченко и Николай Санковский, опрошены, каждый отдельно, на' предложенные мною вопросы: во 1) что побудило их принять яд, 2) каким ядом они отравились и 3) где они достали яду, показали следующее: 1) побудило их принять яд вследствие той причины, что на каторге они согласились переносить над своей личностью известного рода насилия и даже до известной степени унижение. Они знали, конечно, что их, как ссыльно-каторжных, могут подвергнуть и телесному наказанию и тогда же еще в России решили, что если им будет грозить применение телесного наказания, и они подвергнутся ему, то в обоих случаях ответом на такую меру с их стороны будет смерть. Прибыв на каторгу, они узнали от своих товарищей, что им заведывающим Карийскими промыслами дано было знать (косвенно, конечно), что меры телесного наказания не будут применяться к государственным преступникам и, действительно, все приговоры к телесному наказанию за побеги всегда были отменяемы высшей инстанцией. В 1882 году, после 11 мая, когда одного из преступников, Овчинникова, вызвали для освидетельствования его врачем, и, кажется, имели намерение подвергнуть его телесному наказанию, то вся тюрьма начала голодать и голодали 12 дней. В это время им тоже косвенно было дано знать, что эта мера наказания не будет к ним применяться, а после освидетельствования преступника Овчинникова было им объявлено, что его хотели отправить на Сахалин, вследствие чего и освидетельствовали. В прошлом октябре настоящего 1889 года, была им прочтена инструкция Приамурского генерал-губернатора, где, среди других ужасных мер, им было категорически заявлено, что отныне к ним будет применяться телесное наказание. После такого категорического заявления со стороны высшей администрации, им оставалось одно—умереть. Наказание и смерть преступницы Сигиды ускорили только осуществление их намерения. 2) Смерть они избрали отравлением морфием, препараты которого от долгого хранения, вероятно, попортились, так как некоторые из преступников приняли его более 5-ти грамм, а доза эта, при хороших препаратах, действует и быстро и верно, и 3) морфий, по заявлению их, был приобретен тюрьмою после 11 мая 1882 года, тогда без всякой определен-

ной цели, а так, на всякий случай и тщательно был спрятан. От кого достали и где хранили яд, все 5 преступников отвечали незнанием".

Обмен телеграммами между Карой и Петербургом закончился обширной телеграммой барона Корфа от 28 ноября 1889 г.

Губернатор телеграфирует из Кары: дознание произведено прокурором совместно с жандармским полковником Плотто: губернатором проверенное, выяснило: никаких истязаний государственным преступницам не было, на трупе Сигиды почти нет следов розог. Отравление морфином, который давно сохранялся на всякий случий. Порядок пока вновь не нарушался. Губернатор признает необходимым безотлагательно полковника Масюкова,—к этой обязанности непригодного,—заменить другим лицом, или передать государственных преступников в общее тюремное ведомство, с чем я согласен, но полагая, сверх того, необходимо возможно скорее перевести их Акатуй, где употреблять рудничные работы наравне с другими каторжными. Телесного наказания не отменять, поместить в общей с другими каторжной тюрьме. Но не попробовать ли поместить их в отдельных камерах по поведению и с угрозой, при малейшем беспорядке, смещать общеуголовную. Таким образом будем иметь в запасе два наказания, розги и смещение, которых они более всего боятся.

Дурново-министр ответил барону Корфу следующей телеграммой: „Штат Акатуйской тюрьмы будет утвержден в самом непродолжительном времени с передачею тюрьмы в общее тюремное ведомство, причем крайне неудобно отступать от обыкновенного порядка содержания ссыльнокаторжных. Поэтому, и дабы сразу установить должный порядок, я полагаю необходимо строго держаться начал, изложенных в приложении к письму предместника моего к вашему превосходительству от 7 марта с. г. за № 894. Замена полковника Масюкова другим лицом, в виду предстоящего введения новых штатов, представляется затруднительной".

В дело расследования событий на Каре вмешалось лицо иного ведомства: Забайкальский областной прокурор Лазаревский. Он счел необходимым о результатах, выясненных дознанием, представить рапорт своему высшему начальству—

министру юстиции. Этот рапорт является свидетельством незаинтересованного чиновника и потому поражает своим сравнительным беспристрастием. Никакого движения этот рапорт, конечно, не получил, но он был в высшей степени неприятен и Корфу, и департаменту полиции. Для истории карийской трагедии он является весьма ценным историческим источником и заслуживает быть приведенным полностью:

„До 11 числа текущего ноября месяца о всем происходящем на Каре среди государственных преступников я ничего не знал. В этот день в г. Читу прибыл начальник Иркутского жандармского управления полковник фон-Плотто и, предъявив мне требование генерала Онуприенко о производстве отдельного следственного действия по делу Вольпе, просил меня или ехать с ним на Кару самому или командировать одного из моих товарищей. Вследствие этого, в тот же день, я уведомил полковника фон-Плотто, что мне приходится лично присутствовать при производстве дознания. Вечером полковник вновь заехал ко мне и передал желание г. начальника области немедленно видеть меня. Прибыв с полковником к губернатору, я от последнего впервые услышал, что государственная преступница Сигида нанесла оскорбление действием коменданту государственной каторжной тюрьмы подполковнику Масюкову, что ее за это высекли, — по телеграмме г. Приамурского генерал-губернатора, — что она отравилась и умерла и что в то же время заболели три другие преступницы, разделявшие заключение вместе с Сигида. Передав изложенное, губернатор присовокупил, что, после посылки телеграммы Карийскому начальству о наказании розгами Сигида, он получил свидетельство о болезни ее и, не успев сделать по этому поводу никаких распоряжений, вслед затем получил телеграмму о том, что наказание над Сигида приведено в исполнение. Продолжая, губернатор выразил ту мысль, что может условия заключения Сигида и заболевших арестанток перед смертью первой из них, а может быть и способ приведения над Сигида в исполнение наказания, были настолько тяжелы и жестоки, что именно они вызвали смерть Сигида и болезнь — Ковалевской, Калюжной и Смирницкой, почему он губернатор, пользуясь моею поездкою с полковником фон-Плотто, просит нас обоих осмотреть труп Сигида, уже подвергшейся вскрытию, посетить трех заболевших арестанток и осмотреть помещение, где они содержатся, о результатах же всего нами найденного его уведомить. Для того, чтобы мы не

встретили при этом препятствий, губернатор снабдил нас бумагою, в копии при этом прилагаемою.

„13 ноября мы выехали на Кару, куда прибыли вечером 16, и я, донеся в тот же день по телеграфу вашему высокопревосходительству о том, что мы узнали здесь, по прибытии, сегодня, вместе с полковником фон-Плотто, посетил обе тюрьмы государственных преступников и наружно осмотрел тела покойных: Ковалевской, Смирницкой, Калюжных,—брата и сестры, и Бобохова. Узнав при этом, что на Кару едет для вскрытия трупов отравившихся преступников врачебный инспектор, я осмотр тела Сигида отложил до приезда его, о результатах какового осмотра буду иметь честь донести вашему высокопревосходительству отдельно, теперь же я излагаю ход этих событий на благоусмотрение вашего высокопревосходительства.

„В феврале месяце 1888 года полковник фон-Плотто посетил на Каре государственных преступников, причем одна из них, Ковальская, предъявила ему ходатайство о переводе ее в какое-либо другое помещение, мотивируя просьбу эту тем, что в тюрьме государственных преступниц, по всей вероятности, существуют данные для заболевания чахоткой, так как и ее предшественница по помещению Татьяна Лебедева умерла от этой болезни в июне 1887 года, и она, Ковальская, чувствует уже подозрительные грудные боли, причем не желает быть причиною распространения чахотки между другими арестантками. Полковник ответил, что не в его средствах исполнить эту просьбу, тем более, что на Каре целые семьи с детьми всех возрастов, за отсутствием надлежащих помещений, живут в землянках, где от сырости и холода царствуют постоянные заболевания, но затем обстоятельства, переданные ему Ковальской, сообщил своему начальству, военному губернатору, а также, для надлежащих распоряжений, коменданту Масюкову, который уведомил его впоследствии, что Ковальская здорова. При окончании свидания, Ковальская заявила полковнику фон-Плотто, что если ее не переведут и не спасут от смерти добровольно, то для того, чтобы добиться этого, она совершит какой-либо проступок.

„5 августа 1888 года Кару посетил Приамурский генерал-губернатор, барон Я. Н. Корф, и когда вошел в женскую государственную тюрьму, то застал часть преступниц сидящими на дворе в устроенном ими искусственно садике из деревьев, срубленных в лесу и воткнутых в землю. Одна из сидящих, именно Ковальская, не встала при приближении генерал-губернатора и на требование последнего вести себя

как следует, ответила, что она не встанет, ибо не уважает представителей русского правительства, а когда генерал-губернатор заметил, что он заставит уважать начальника края, Ковальская заметила, что этого сделать нельзя.

„8 августа барон Корф приказал взять Ковальскую и увезти в г. Верхнеудинск, под именем арестантки № 3, для заключения в местном тюремном замке, не объявляя ей о том, куда и зачем везут ее, а И августа приказание это было исполнено при следующей обстановке: с вечера жандармский унтер-офицер, по приказанию начальства, незаметно для арестанток государственной тюрьмы запер их камеры (каждая занимала отдельную), оставив незапертою ту, в которой содержалась Ковальская. Ночью в тюрьму вошли: смотритель обще-уголовной каторжной тюрьмы Бобровский, унтер-офицер корпуса жандармов Кравченко и Голубцов (первый находится в Иркутске, а второй вышел недавно в отставку) и несколько человек казаков местной сотни и общих сс.-каторжных (комендант Масюков не присутствовал), и, по приказанию Бобровского, последние вошли в камеру Ковальской. Одна из арестанток пробудилась от произведенного входящими людьми шума, бросилась к дверям, нашла их запертыми и закричала, разбудив прочих арестанток, которые, увидя себя запертыми,.тоже подняли крик. В то же время испуганная Ковальская выскочила с криком из камеры в одном белье и наброшенном одеяле, на нее бросились сс.-каторжные, вынесли ее без чувств, положили на телегу, отвезли на берег реки Шилки, где какая-то женщина одела ее в арестантское платье, а Бобровский отправил ее под конвоем в г. Верхнеудинск. От себя должен присовокупить при этом, что если бы комендант Масюков объяснил тогда же генерал-губернатору ранее заявленное требование Ковальской о переводе, то, по всей вероятности, такого недоразумения не произошло бы, а затем, если бы тот же г. Масюков сам объявил Ковальской о распоряжении генерал-губернатора, то последняя совершенно добровольно без всяких насильственных мер отправилась бы в г. Верхнеудинск, о чем она впоследствии и заявила полковнику фон-Плотто.

„Немедленно после увоза Ковальской прочим арестантам из государственных преступников стало откуда-то известным, что когда сс.-каторжные бросали Ковальскую в телегу, то она сильно ударилась головою о край ее и что будто бы смотритель Бобровский всю дорогу дразнил ее и по поводу наготы Ковальской делал замечания, что „она еще женщина хоть куда". Эти слухи повели к тому, что 14 августа пре

ступницы Смирницкая, Калюжная, Ковалевская, Корба, Лещерн, Ивановская, Якимова и Ананьина перестали принимать пищу, каковая голодовка продолжалась до 22 августа, несмотря на то, что пища целые дни стояла перед этими арестантками и жандармские унтер-офицеры подтвердили, что голодавшие пищи со стороны получать не могли. В то же время на столбах в Средней Каре были расклеены афиши, в которых объявлялось, что государственные преступники, в виду недостойного поведения исполнителей при взятии Ковальской, решили голодать и своей смертью выразить протест против такого с ними обращения и неправильных действий коменданта Масюкова, который свои обязанности передал по неизвестной причине обще-каторжной администрации и допустил сс.-каторжных распоряжаться личностью Ковальской.

„С того времени и по осень 1889 года происходили постоянные неудовольствия между комендантом Масюковым и женщинами преступницами, причем последние несколько раз ходатайствовали об отозвании его, отказались получать через его руки посылки, деньги и письма и заявили/ что совершат что-либо противозаконное, чтобы тем заставить начальство избавить их от личных снс пений с г. Масюковым.

„31 августа 1889 года преступит а Сигида подала коменданту Масюкову, около полугода перед этим прекратившему посещения тюрьмы, письменное заявление о желании видеть его, прося для этого приехать или в каторжную тюрьму на Усть-Каре в 15 верстах от квартиры коменданта на Нижней Каре, или вызвать ее в Нижнюю Кару. Комендант Масюков послал унтер-офицера Голубцова привезти Сигида, приказав ему перед этим обыскать ее, которая при обыске заплакала и заявила, что она не для этого прЬсила вызвать ее. Привезенная в Среднюю Кару и введенная в квартиру коменданта Масюкова, где находились смотритель государственной тюрьмы Пахаруков и жандармы Голубцов и Помялов (первый вышел в отставку, второй находится еще на службе), Сигида, в присутствии этих лиц, на вопрос коменданта, что ей нужно, начала горячиться, „находить" на коменданта и, восклицая, что преступницы давно просят об удалении его, Масюкова, бросилась на последнего и, не будучи никем удержана, ударила его рукою, причем комендант от удара успел уклониться, так что рука Сигида только скользнула по голове его, плюнула, #загоготала“, по выражению унтер-офицера и впала в истерику, схваченная за руки жандармами. Восстановить в точности эту картину трудно, так как,

понятно, при быстроте хода событий слова и движения действующих лиц каждому представляются теперь в неодинаковой форме тем более, что существуют уже варианты по поводу, напр., того, что смотритель Пахаруков зачем-то прыгал в окно квартиры коменданта. После этого события Сигида была подвергнута одиночному заключению.

„26 октября комендант Масюков получил от военного-губернатора предписание следующего содержания: „Г. Приамурский генерал-губернатор телеграммами от 30 сентября и 8 октября сего года, поясняя, что неоднократно повторяющиеся беспорядки среди государственных преступников мужчин и женщин вынуждают прибегнуть к мерам строгости, изволил предписать за каждое действие скопом переводить всех на продолжительное время на обыкновенное арестантское продовольствие и лишать всего, что разрешено иметь за собственные деньги, не исключая книг и письменных принадлежностей и т. п.; в случае сопротивления при аресте кого-либо из них или по другому какому случаю употреблять вооруженную силу, не опасаясь за последствия, отдельно провинившихся и зачинщиков подвергать без малейшего послабления телесному и другим наказаниям наравне с уголовными преступниками". Предписание это было прочитано в обеих государственных тюрьмах.

„Когда государственным преступницам сделалось известным распоряжение генерал-губернатора высечь Сигида,— опять началась голодовка. В начале ноября месяца доктор Гурвич получил предписание присутствовать при наказании Сигида, но, осмотрев ее и найдя сердце ее не в порядке, а также зная, что она страдает истериею и последние дни не спала от сильной зубной боли, отказался от этого и сообщил заведующему Нерчинскими ссыльно-каторжными. Последний через несколько дней прислал из г. Нерчинско-Заводска помощника своего Бобровского, увозившего ранее Ковальскую, которому приказал исполнить наказание. Сам заведующий говорит, что он послал Бобровского только разузнать на месте в чем дело. Бобровский, не произведя официального освидетельствования здоровья Сигиды,, высек ее без присутствия при этом врача.

„По рассказам очевидцев, Сигида перед тем, как повели ее наказывать, заявила, что это для нее равняется смерти, под розги легла добровольно, затем с нею сделалось дурно, почему ей предложили воды, и, когда она отказалась, воду ей лили в рот насильно, после же наказания, когда она не могла идти, приказано было подгонять ее прикладами.

„Приведенная после наказания в тюрьму обще-каторжную Сигида, вместе с тремя другими государственными преступницами, выведенными вместе с нею ранее из государственной тюрьмы, от прочих ссыльно-каторжных женщин отделились какою-то занавескою, где на них никто до 10-го ноября не обратил внимания. В этот день умерла Сигида. 11 ноября Ковалевская и 12—Калюжная и Смирнйцкая. При вскрытии трупа Сигида обнаружены признаки отравления и сердце ее оказалось ненормальным, на теле же имелись знаки не особенно тяжелого наказания розгами, других же знаков насилия найдено не было. Внутренности желудка Сигида отправлены для производства химико-микрокоскопи-ческого анализа. По мнению врача Гурвич, все преступницы отравились мышьяком.

„16 ноября умерли в мужской государственной тюрьме брат Калюжной и Бобохов и обнаружилось, что вместе с ними отравились морфием Кон, Иванов, Санковский, Сергей Диковский и Левченко, которым подана медицинская помощь и которые, хотя и слабы, но вероятно останутся живы. Кроме того, стрелялся один из государственных преступников вольной команды.

„При посещении сего числа женской и мужской государственных тюрем, в первой преступницы заявили, что при такой обстановке (согласно распоряжению генерал-губернатора, теперь посещения происходят так, что посетитель со всех сторон окружен вооруженным конвоем) они никаких просьб и заявлений приносить не желают, во второй же— преступники Мартыновский, Мирский и Кон, заявляя, что они не знают, чем вызвано объявленное им распоряжение генерал-губернатора, так как за последние шесть-семь лет мужская тюрьма вела себя вполне образцово и ни с чьей стороны никаких жалоб не вызывала. Действительно, из перехваченной переписки государственных преступников с преступницами видно, что первые настойчиво уговаривали последних бросить мысль о каком бы то ни было сопротивлении и даже упрекали за то недостойное отношение к власти, которое преступницы проявляли, например, по пути на Кару, просили повергнуть на благоусмотрение вашего высокопревосходительства два следующее вопроса: во-первых, что для них телесное наказание есть квалифицированная смертная казнь, — что доказали их товарищи Калюжный и Бобохов—удачно, они же остальные на первый раз неуспешно, почему в их прямых расчетах будет, при необходимости в том, совершать не проступки, влекущие

исправительные наказания, а преступления, за которые они будут подлежать смертной казни, и во-вторых, что фраза в предписании военного губернатора, им прочтенном, „в случае сопротивления при аресте кого-либо из них или по другому какому случаю употреблять вооруженную силу, не опасаясь за последствия*, может повести к тому, что при таких начальниках, каким был, напр., комендант Манаев (сослан в Якутскую область), часто являвшийся к ним в нетрезвом виде, их могут безвинно всех переколоть штыками или исколотить прикладами, „не опасаясь за последствия

„Мирский при этом добавил, что вооруженная военная сила употребляется в дело только в известных, законом установленных случаях, а потому будет ли законно вооруженное на них нападение, если таковое не будет вызвано с их стороны такими деяниями, о которых именно говорит закон. Все арестанты при этом или мрачно молчали, или каждую фразу произносили заикающимся голосом, будучи близки к припадкам нервного исступления.

„Осмотренные нами пять трупов отравившихся преступников и преступниц, за исключением трупа Сигида, ничего особого не представляют, кроме общего крайнего физического истощения.

„Вообще наружный вид государственных преступников и преступниц, за немногими исключениями, крайне неудовлетворителен: все это люди, как говорится „дышащие на ладон“, худые, с землистым цветом лица и в высшей степени нервно возбужденные, что проявляется как в их взглядах, так и в порывистых телодвижениях. Некоторые положительно страдают теми или другими формами психического заболевания и, во избежение последующих нежелательных событий среди этого мира, безусловно необходим постоянный надзор за ними со стороны опытного врача-психиатра.

„Оканчивая на этом мое донесение вашему высокопревосходительству, имею честь присовокупить, что когда полковник фон-Плотто посетил в Верхнеудинской тюрьме арестантку Ковальскую и заметил ей все неприличие ее поведения в присутствии генерал-губернатора, то Ковальская ответила, что она только исполнила то, что обещала полковнику в феврале 1888 года и что теперь чувствует себя совершенно здоровою".

Прочел этот рапорт в копии Дурново-директор и меланхолично пометил: „в записку (т.-е. всеподданнейший доклад) помещать не нужно. Об этом случае надлежит завести особую переписку". В переводе с канцелярского языка это

значит: надо собрать все бумаги об этом случае и заключить их в отдельную обложку с особым заголовком: „дело о том-то“—так и было сделано.

IV.

В рапорте прокурора упоминается об афишах, расклеенных в Средней Каре, или прокламациях, выпущенных ссыльными. Приводим полностью текст этого замечательного человеческого документа, написанного Калюжной:

Кара, август 1888 года.

„Гнусное издевательство над государственной преступницей, совершенное 11-го августа 1888 года в „генеральской" квартире и на берегу Шилки, знает вся Кара. Это издевательство тем более омерзительно и возмутительно, что в данном случае не было никакой причины. Если бы Ковальской сказали, что пришли за нею, она и сама пошла бы. Но эта шайка вломилась в тюрьму в 5 часов утра и, не говоря ни слова, расправилась с сонными женщинами: заперла все камеры, а Ковальскую схватила раздетой и унесла. Эго еще не видано ни в одной тюрьме. Мы, три оставшиеся в этой тюрьме женщины: Мария Калюжная, Мария Ковалевская и Надежда Смирницкая, не имеем возможности отомстить иным путем за это насилие и за гнусное поругание над нашей товаркой. Единственное средство у нас остается— отомстить своей смертью. Мы решили заморить себя голодом.

„Пусть начальство знает, что подобные его поступки не оканчиваются только его неистовством, а ведут за собой смерть нашу. Пусть эги люди знают, что заклеймили себя не только бесстыжими наглецами, но и именем убийц. Мы уверены, что редкий каторжник позволил бы себе подобную гнусность. А это люди с образованием: Масюков, бывший предводитель дворянства, позволил и сам участвовал в гнусных издевательствах ничтожных сотенного Архипова и смотрителя Бобровского. Пусть и наша смерть ляжет вечным проклятием над этими лицами. Пусть всякий человек, у которого есть стыд и совесть в сердце, бросит свое презрение этим лицам. До последнего вздоха мы будем слать проклятия всем, кто участвовал в этом злодеянии, и наше проклятие будет преследовать их всюду. Если эти лица были орудием в руках высшего начальства, то пусть не надеются,

что они спасутся от мести и получат только награды и повышения. За нас отомстят рано или поздно как великим, так и малым. Пусть вспомнят губернатора Читы Ильяше-вича и иркутского Соловьева. Поругание над Ковальской не простится никому. Пусть теперь и над нами тремя начальство совершает свои жестокости, мы ожидаем этого, но нас ничто не страшит: кто идет на смерть, над тем бессильны людские пытки. Мы ответим молчаливым презрением на все, что бы начальство ни предприняло с нами, а своей смертью наложим печать проклятия и клеймо позора на медных лбах этой шайки. Проклятие же вам, три изверга: Масюков, Архипов и Бобровский, позорящие собой имя человека*'.

К этой прокламации следует присоединить и следующее официальное заявление:

„Господину начальнику Иркутского жандармского управления государственных преступниц Марии Ковалевской, Надежды Смирницкой и Марии Калюжной заявление: 6*го августа комендантом нашей тюрьмы было исполнено приказание генерал-губернатора Корфа о выделении Елизаветы Ковальской. Выделение это произошло при следующих обстоятельствах: в 5-м часу утра, в коридор женской тюрьмы вошли жандармы и хотели запереть по камерам находящихся в них женщин. Шум замков был услышан и запереть дверей камер не удалось, так как женщины проснулись и вышли в коридор узнать, что случилось. На вопрос, предложенный им: „что вам нужно", жандармы не отвечают ни слова и, видя, что запереть нельзя, выходят и призывают в коридор смотрителя уголовной тюрьмы Бобровского в сопровождении четырех уголовных арестантов и сельского старосты. При появлении их опять был задан вопрос: „что им нужно4'. Вопрос был повторен несколько раз, но ответа на него не дали. Уголовные арестанты и сельский староста втолкнули женщин в камеры, которые тотчас же заперли. Во время этого шума Елизавета Ковальская проснулась и, набросив на себя одеяло, вышла в коридор и стояла, совершенно не подозревая, что пришли за ней. В тот момент, когда камеры были заперты, уголовные схватили Ковальскую, как была, совсем раздетую, только в одном одеяле, и понесли за ворота тюрьмы. Ей ничего при этом не сказали, не спросили даже, пойдет ли она добровольно, хотя законом повелевается употреблять силу только после отказа добровольно идти. Перед отправкой Ковальскую внесли в избу, где с нее сняли свое белье и одели в казенную одежду. При одевании ее, как подтверждает сам Масюков, при

сутствовали двое уголовных мужчин, помогая надзирательнице, так как Ковальская была в обмороке; тогда как, по закону, женщину полагается одевать женщинам. После указанного здесь нарушения комендантом Масюковым, своих чисто юридических обязанностей, и того оскорбления, которое он нанес нам, как женщинам, позволив жандармам, смотрителю (не нашей тюрьмы) и уголовным ворваться к сонным и раздетым женщинам, мы три, оставшиеся в тюрьме, не находим возможным далее иметь какие бы то ни было дела с Масюковым, как с представителем власти. Мы не можем к нему обращаться по нашим делам, и он не может являться в нашу тюрьму. Желая испробовать легальный путь, мы обращаемся к вам, как к непосредственному контролеру Масюкова, с заявлением о необходимости удалить его от занимаемого им места. Если вы не можете этого сделать на основании только нашего заявления, то мы желали бы, чтобы вы прибыли сюда лично или прислали доверенное лицо для расследования дела. Мы желали бы получить какой-либо отЕет, хотя бы для того, чтобы знать, что наше заявление отправлено по адресу. Калюжная, Смирницкая, Ковалевская Августа 28 дня" 1).

1) И прокламация, и заявление приведены в „Дневнике карийца“ Я. Стефановича, Спб. 1906, стр. 3—4 и 31—32. В этом дневнике изложена карийская трагедия с некоторыми любопытными фактическими подробностями, но изложение испорчено неприятным тоном автора дневника, надменно-поучительным, и ложным освещением, ярко характеризующим самолюбивую раздражительность автора. К разсказу Стефановича тесно примыкают и воспоминания Л. Г. Дейча в его книге -.16 лет в Сибири".

Ред.

 

К содержанию - Карийская трагедия (1889). Воспоминания и материалы. (1920)