Карта сайта

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАРТ —АВГУСТ 1918 г.

ГЛАВА IV. Деятельность Нуланса и исповедь Фрэнсиса.

Приведя эти отрывки, мы забежали несколько вперед, нарушив хронологическое изложение событий. Но приведенный отрывок уместен именно в данном месте изложения потому, что он красноречиво свидетельствует, что одни и те же факторы парализовали и деятельность Робинса-Локкарта в Москве и Вологде и робкую попытку повлиять на Париж и Лондон в смысле соглашения с Москвой союзного командования в Мурманске. Эти факторы—деятельность Нуланса, за которым поистине может остаться почетный титул отца интервенции. Важны эти отрывки и тем, что они устанавливают, что принципиально интервенция была решена уже в июле и задерживалась лишь техническими обстоятельствами, в частности тем, что Нуланс еще не успел покинуть Вологды.

В цитированных отрывках указывается на деятельность Нуланса по организации контр-революционных выступлений внутри России; с естественной последовательностью мы должны перейти сейчас к освещению деятельности Нуланса во всей ее полноте. Эта деятельность протекала в двух направлениях: он саботировал возможность соглашения Антанты с советской властью,во-первых, и являлся активным организатором контр-революции—во-вторых. Деятельность его в первой плоскости протекала следующим образом.

Мы помним, что помощь французской военной миссии в деле воссоздания армии должна была быть первым проявлением сотрудничества союзников с советским правительством. Мы приводили выше письмо Садуля Альберу Тома от 26-го марта, в котором он с таким оптимизмом говорит о начале работ французской военной миссии. Но вот что пишет Садуль 11-го апреля: «40 офицеров, о которых просил Троцкий и которые были ему обещаны, до сих пор еще не поступили в распоряжение большевиков» (J. Sadoul, р. 303).

И эта фраза о том, что французская военная миссия не выполняет своих обещаний, повторяется все чаще в письмах Садуля. Но дело, конечно, было не только в том, что французская военная миссия не выполняла своего обещания. Дело было в том, что в то время, как Робинс, Локкарт и Садуль боролись за осуществление идеи сотрудничества союзников с советской властью, французское представительство в России активно боролось против осуществления этой идеи, и дело было в том, что когда мурманское соглашение было уже достигнуто и как будто начало проводиться в жизнь, французское представительство пыталось фактически аннулировать это соглашение.

Нельзя сказать, чтобы глава французского представительства Нуланс, который для будущего историка будет оспаривать у Черчилля пальму первенства в большевико-ненавистничестве, скрывал эту свою ненависть. Нуланс был очень откровенен—об этом свидетельствует его знаменитое интервью от 20-го апреля, в котором он, не в пример Фрэнсису и другим, вопреки мнению большинства европейской прессы, откровенно приветствует владивостокский десант, как начало интервенции, имеющей своей целью сбросить советское правительство. Нуланс не был одинок в этих своих взглядах: вот что пишет Рэне Маршан относительно настроений во французском представительстве в России: «В представительство прибыл новый генеральный консул Гренар. Вскоре после его прибытия, он получил телеграмму ют Вильсона, предлагающую ему выяснить мнение различных политических партий по вопросу о вооруженной японской интервенции для отражения германской угрозы. Две противоположных точки зрения на интервенцию стали вновь на очередь дня. Одной идеей •было, чтобы интервенция произошла с активным участием или. по меньшей мере, с пассивным одобрением большевистского правительства. Другая идея сводилась к тому, что интервенция должна быть направлена против этого правительства, должна иметь целью его низвержение и одновременное восстановление восточного фронта. Сначала и на короткий период новый генеральный консул колебался между двумя этими схемами, при чем военная миссия, руководимая капитаном Садулем, склонялась к первой из них» (R. Marshand, "Why I support Bolshevism, p. p. 24,26).

Колебание это, однако, долго не продолжалось. В момент прибытия Гренара Нуланс находился в Финляндии. В первых числах апреля Нуланс возвратился в Вологду. «И—пишет Маршан»—как только Нуланс прибыл в Вологду, идея интервенции по второй схеме одержала верх и приняла определенную форму: интервенция против немцев с предварительной целью уничтожения большевиков». (R. Marshand, р. 2).

Чем руководился Нуланс в своей точке зрения, столь расходившейся с воззрениями других представителей союзных миссий? Послушаем, что говорит об этом Маршан: «Когда я вспоминаю ненависть Нуланса к большевикам, я не могу не думать, что чувства его были внушены обиженным самолюбием. Было совершенно ясно, что наш посланник был гораздо более затронут мелочными неприятностями, ничтожными инцидентами, нежели серьезными политическими соображениями. Он прибыл назад в Россию не с намерением изучить положение вещей, но с установившеюся точкой зрения—осуществлять линию поведения, решенную раньше. Кроме того, наш посол был недоволен не только большевиками, но и всей Россией. Он заявлял: «мнение русских не имеет для нас никакого значения, мы решили интервенцию и она будет иметь место независимо от того, нравится ли это им или нет». Чем дальше шло время, тем заметнее становилось презрение Нуланса к русским. Это явствовало из его тона, становившегося все более повелительным. Когда муссировался вопрос, желательно ли образование нового русского правительства с помощью правых социалистов-революционеров, Нуланс заявил: «Вы можете заявить нашим друзьям, что мы не намерены дозволять России социалистических экспериментов*. Одним словом, Нуланс смотрел на русских, как на орду варваров, по отношению которых он мог вести себя, как ему заблагорассудится»... (R. Marshand, Why J support Bolshevism, p. 33).

Деятельность Нуланса не была безрезультатна. Садуль пишет: по этому поводу 26-го апреля: «Я не могу Вам сказать сейчас, что я думаю об интервью Нуланса, имеющем очень важный характер, ибо оно было опубликовано как раз в тот момент, когда Англия завязала переговоры, стремящиеся создать сотрудничество с большевиками на указанных базах, в целях принятия ими японской интервенции. Большевики вне себя. Они констатируют, что до 1-го апреля т.-е. до приезда Нуланса-, сближение с союзниками шло гигантскими шагами. Казалось, что мы накануне соглашения. Возвращение нашего-посла привело к остановке в развитии этой тенденции к невыполнению обязательств, взятых Соединенными Штатами и Францией относительно сотрудничества и предоставления их инженеров и офицеров. Недоумение большевиков разделяется некоторыми из союзников, которые уже поздравляли себя с достигнутыми счастливыми результатами. Быть может, это интервью было продиктовано из Парижа, в каковом случае мы должны подчиниться и не обсуждать тех печальных последствий, к которым оно может привести» (J. Sadoul р. 320).

Было ли оно на самом деле продиктовано из Парижа? По этому вопросу мы имеем следующее заявление Маршана: «Нуланс представлял нам дело так, что интервенция против большевиков была уже решена. Однако в действительности интервенция была решена в последний момент (в июле). Я имел случай убедиться, что интервенция явилась результатом энергичных представлений нашего посланника, который сделал это личным вопросом. Посланник все время настаивай, что интервенция была формально решена союзными правительствами. В действительности же предложения Нуланса об интервенции встречали большое сопротивление» (R. Marshand, р. 38).

Каждый лишний день пребывания Нуланса в России осложняет положение тех, кто боролись за идею сотрудничества, тем более,, что сторонники Нуланса не ограничивались только словами. 30-го апреля Садуль пишет Тома: «Инцидент, созданный интервью Нуланса и осложненный раскрытием контр-революционного заговора, поддержанного союзными консулами в Сибири, принимает весьма большие размеры... Несмотря на усилия Робинса, Локкарта и мои, советское правительство, которое только и хотело войти снами в соглашение, начинает обескураживаться. Неужели мы имеем намерение вмешаться в русские дела помимо советов, т.-е. против них? Я знаю, что такова идея некоторых союзников, но я надеюсь, что наше правительство сумеет избегнуть этой глупости» (J. Sadoul, р. 328).

В свое время мы ознакомимся с тем контр-революционным заговором, о котором говорит Садуль. Он был не единственным. Союзники в Москве, по крайней мере члены французской миссии, не сидели сложа руки.

Об их деятельности Садуль в письме от 8-го мая говорит лишь в общих выражениях: «К несчастью, большая часть союзников бросилась в схватку. Они участвуют во всех здешних раздорах и раздувают ту ненависть, которую они должны были погасить» (J. Sa-doul, р. 345).

Более определенно пишет Маршан: «Для того, чтобы победить сопротивление в Париже против интервенции, Нуланс устроил это кровавое и бесплодное событие, которое произошло в Ярославле. Ярославское восстание было сделано по формальному требованию Нуланса и на основании его определенного заявления, что союзные войска накануне высадки». Конечно, не одним заявлением Маршана доказывается организаторская роль Нуланса в ярославском восстании. В нашем распоряжении имеется достаточно материалов, устанавливающих эту роль Нуланса с неопровержимой ясностью. Заявления Садуля и переписка важны для нас лишь в качестве источников, исходящих не с советской стороны. Тот сибирский заговор, о котором пишет Садуль, был разоблачен в «Известиях» от 25-го апреля 1918 г. и сводился к тому, что американские, английские и французские консулы во Владивостоке и дипломатические представители тех же держав в Пекине находились в сношениях с так называемым сибирским правительством, которое об‘явило союзникам о своем существовании 20-го февраля.

Любопытные детали, касающиеся участия Нуланса в организации ярославского восстания мы находим в материалах, исходящих от непосредственных участников восстания—эс-эров. Так, уже в мае месяце начались переговоры между Нулансом и эс-эрами.

В. И. Лебедев, «очевидец и участник свержения большевистской власти на Волге и в Сибири», пишет в докладе, прочитанном в Нью-Йорке в январе 1919 г.: «Социалисты-революционеры решили переправляться сами и переправлять все офицерские—партийные и добровольческие—организации на Волгу для осуществления этого плана— «плана восстания»,—о чем были поставлены в известность и союзники, выработавшие вместе с представителями этой организации целый план создания волжского фронта».

Планы, о которых говорит Лебедев, более конкретно описывает Аргунов, член Директории, в своей брошюре «Между двумя большевизмами». Указывая на отношение союзников к Союзу Возрождения, он пишет: «С самых первых шагов своей деятельности Союз вошел в правильные и частые сношения с представителями союзных миссий, находившихся в Москве, Петрограде и Вологде, главным образом при посредничестве французского посланника г. Нуланса. Представители союзников были подробно ознакомлены с задачами Союза и его составом и неоднократно выражали свою готовность всячески ему содействовать, вполне разделяя взгляды Союза как на задачи внутренней, так и внешней политики, при чем заявления о содействии носили не частный, а официальный характер, так как сопровождались обычно ссылками на то, что образ действий этих представителей встречает одобрение со стороны их центральных правительств. Между прочим, Союз передал на рассмотрение представителей союзных миссий подробно разработанный проект военной кампании на территории России с участием союзных армий, каковой проект был сообщен заграницу. Насколько хорошо были известны союзникам и восприняты ими взгляды Союза Возрождения может служить подтверждением следующий факт. В июне 1918 г. г. Нулансом была полуофициальным путем доведена до сведения некоторых общественных организаций Москвы, и в том числе Союза Возрождения России, нота, в которой излагались взгляды союзников на их задачи по отношению к России. В этой ноте почти полностью повторялись положения политической платформы Союза. Категорически подтверждалось прежде всего решение союзных правительств предоставить вооруженные силы для общей борьбы с немецко-большевистской армией, при чем эти силы должны быть в достаточном количестве, чтобы с первых же шагов выдержать борьбу и облегчить тем возможность немногочисленным анти-боль-шевистским отрядам развернуться в значительную регулярную армию. В форме частного мнения и совета нота рекомендовала ряд мер для внутреннего переустройства России».

Чехо-словацкое восстание, к которому, как известно, присоединилась партия социалистов-революционеров, началось с июня. Французский военный представитель при чехо-словацком военном совете играл видную роль в организации восстания. Доклад Лебедева дает яркие подробности этого участия: «Гинэ на общем собрании военных руководителей заявил нам, что, согласно союзному плану, нам необходимо продолжать наше завоевание на Волгу для создания волжского фронта до той поры, пока не придут союзники, а союзники, по его словам, должны подойти очень скоро. Это вполне отвечало тому плану, который был выработан союзными и русскими организациями в Москве. В целях союзников и России нам необходимо торопиться со взятием Симбирска, Казани и Саратова».

И, наконец, третий участник и организатор восстания с помощью союзников, Савинков, пишет о выработанном с помощью союзников плане:

«Согласно этому плану, союзники, высадившись в Архангельске, могли бы без труда занять Вологду и, опираясь на взятый нами Ярославль, угрожать Москве. Кроме Рыбинска и Ярославля предполагалось овладеть Муромом, Владимиром и Калугой. Таким образом, нанеся удар Москве, предполагалось окружить столицу восставшими городами и, пользуясь поддержкой союзников на Севере, поставить большевчков в затруднительное положение».

Лебедев подтверждает слова Савинкова: «Как раз в это время, в конце июля офицерские организации были приглашены союзниками к одновременному выступлению в Рыбинске, Владимире, Ярославле и Муроме с тем, чтобы при союзной помощи из-под Вологды охватить железным кольцом Москву».

Как известно, выработанный план, о котором говорится выше, реализовался лишь частично, в чем, по словам организаторов этого плана, были также виноваты союзники. Лебедев заявляет: «Помощь союзников, обещанная нам столько раз, в это время реально не была осуществлена ни войсками, ни вооружением». О том же говорят Савинков и Аргунов.

Роль Нуланса выясняется, таким образом, с неопровержимой ясностью; но не лишним штрихом явится материал неофициального характера по этому вопросу, весьма ценный потому, что он исходит от находившихся в то время в России французских журналистов. Журналист Клод Анэ, в своей книге «Русская Революция» говорит: «Нуланс стоит за активную интервенцию союзников. С момента прибытия своего в Вологду, он вместе со своим итальянским коллегой Делла Торрета усиленно влиял на посла Соединенных Штатов для того, чтобы заставить его убедить свое правительство в необходимости японской интервенции в Сибири, которая должна начаться немедленно и носить решительный и энергичный характера

Аналогично пишет другой французский журналист Рэнэ Маршан: «Когда Нуланс покидал Вологду, он заявил, что он вернется через две-три недели с французскими войсками и предупреждал нас, что занятие Архангельска неминуемо».

Французский генеральный консул в Москве Гренар говорил Мар-шану после начала чехо-словацкого восстания: «Интервенция, которую мы старались вызвать и которая до некоторой степени является нашей собственной работой, началась. Нужно стараться, чтобы она была успешной».

Но все эти отдельные эпизоды,—ярославское восстание, сибирский заговор и т. д. оставались лишь отдельными эпизодами и не могли оказать достаточно влияния на Лондон, Париж и Вашингтон в смысле окончательного выбора одной из двух линий политики: соглашение с большевиками против немцев или уничтожение советского правительства, как предварительное условие в восстановлении восточного фронта. Парижу, Лондону и Вашингтону, очевидно, нужно было для. окончательного принятия второй линии политики нечто большее, нежели ярославское восстание: им нужно было такое событие внутри самой России, которое наглядно показывало бы, что советская власть накануне падения, им нужно было такое положение внутри России, при котором союзная интервенция была бы последним, и скороее всего, психологическим ударом по советской власти.

Чехо-словацкое восстание, по мнению союзников, явилось таким событием и создало такое положение. Совершенно не случайно, что бешеная интервенционная кампания в западно - европейской прессе наблюдается в июне месяце, совпадая с первыми сведениями о чехо-словацком восстании. Но, конечно, эта пропаганда существует и в апреле и как будто-бы пользуется популярностью.

14-го апреля Клемансо счел нужным опубликовать заявление, в котором несколько запоздало сообщается, что французское правительство совместно с союзниками не признает нынешнего русского правительства и заключенного им мира. Как мы знаем, сообщение такого содержания было сделано уже 19-го марта. Очевидно, заявление от 14-го апреля преследовало какую-то особенную цель, и, быть может, эта цель сводилась к тому, чтобы подчеркнуть непримиримость Франции и ее непримиримое отношение к политике мурманского десанта.

В этом же заявлении сообщалось, что русские подданные во Франции, желающие сражаться в войсках Антанты, могут поступать в особые специально создающиеся батальоны из руссих волонтеров.

Зная позицию Клемансо, можно с большой дозой вероятности, предположить, что эти батальоны создавались с какой-то особой целью. Одна провинциальная английская газета «Нью-Кестль Кро-никль», комментируя это известие, прямо указывает, что батальоны эти создаются не столь в военных; сколько в политических целях.

18-го апреля в английских газетах появляется сообщение о выступлении в британско-русском клубе, бывшем сосредоточием интервенционистских деятелей, генерал-майора Пуля, который, говоря о русском положении, указывал на необходимость послать в Россию военную комиссию для организации военных сил России. Очевидно, Пуль говорил не о тех инструкторах, помощи которых добивалось в это время советское правительство. 20-го апреля весьма характерную статью по поводу владивостокского десанта мы находим в официальном военном органе «Эрми енд Неви Газет». В статье говорится: «Японский шаг был предпринят с большой осторожностью и с почти преувеличенным вниманием к русской подозрительности. Но советское правительство настолько встревожено одним предположением о возможности вторжения японцев на Дальний Восток, что оно обратилось к Германии с просьбой о помощи. При этих обстоятельствах мы весьма рады констатировать, что союзники индивидуально и коллективно одобряют владивостокский десант, и что не дано заверения в том, что, по восстановлении порядка во Владивостоке, англо-японские силы будут удалены*.

Мы видим, как трактует официальная газета отказ Сесиля в парламенте дать такое заверение—этот отказ считается ею равносильным заверению в обратном.

22-го апреля провинциальная газета «Глазго Херальд» касается слухов о японо-китайском соглашении по поводу совместных действий в Сибири и указывает, что оба государства находятся накануне этих совместных действий, которые должны быть предприняты по китайско-сибирской границе. В этой статье указывается также, между прочим, что угроза германских военнопленных далеко не так серьезна, как об этом говорят. И подтверждение этому мы находим в пекинской телеграмме «Таймса», в номере от 23-го, гласящей: «Вопрос о германо-австрийских военнопленных в Сибири ныне совершенно выяснился. Все военнопленные,расположенные в Приамурьи, тщательно охраняются большевиками; те, которые расположены на западе от Читы, находятся на свободе. Несколько тысяч, главным образом венгров, присоединились к большевикам в качестве интернациональных социалистов. Повидимому в настоящее время не существует вопроса о действии вооруженных военнопленных во вражеских интересах». Как мы видим, эта телеграмма выдержана всецело в духе донесения Хиггса. Но несмотря на ее категоричность, английская пресса и тот же самый «Таймс» не постесняются в интервенционной кампании вновь поднять этот вопрос. В этой же пекинской телеграмме сообщается, что китайская пресса усиленно обсуждает условия китайского сотрудничества с Японией в случае интервенции; это обсуждение является отзвуком только что достигнутого японокитайского соглашения, о чем говорилось выше.

25-го апреля парижский официозный «Журналь де Деба» весьма откровенно говорит, обсуждая вопрос о французском представительстве в России, что «это представительство состоит из компетентных людей, знающих страну, которые не только не сотрудничают с большевиками, но прилагают все усилия, чтобы убедить Вашингтон, что всякая поддержка, оказанная Ленину и Троцкому, будет против интересов, союзников». Очевидно, газета была прекрасно осведомлена о деятельности Нуланса, когда писала свою статью. О том, что Вильсона в это время начинают усиленно агитировать за интервенцию, свидетельствует уже цитированный нами американский журналист Ко-леман. В статье от 28-го апреля, в воскресной газете «Обсервер» он пишет: «Две причины до сих пор мешали энергичной деятельности Японии в Сибири: первая заключается в опасении Вильсона, что проникновение японской армии в Сибирь толкнет русских в об‘я-тия Германии, вторая лежит в естественном японском желании, в случае продвижения ее армии на север, делать это без помощи и сопровождения союзных войск, что явилось бы выражением ей недоверия. Настал критический момент. Вильсон еще может быть убежден, что надежда на одобрение со стороны России японской помощи еще не умерла. Японская армия должна стать сборным пунктом для русских, желающих сражаться с Германией. Час пробил».

Час как будто бы на самом деле пробил—23-го апреля в Японии произошла столь долгожданная смена министра иностранных дел:

Виконт Мотоно уступил свой пост Барону Като. Корреспондент «Таймса» в номере от 30-го апреля сообщает об этом: «Назначение Барона Като интерпретируется в том смысле, что Япония готова на сибирскую интервенцию, но желает иметь не только мандат со стороны союзников, но и полную свободу действий. Ожидается уход также премьер-министра Тераучи, который не смог решить китайской и сибирской проблемы, являющейся наиболее важной. Носятся слухи, к которым относятся с доверием, о предстоящем образовании сибирского правительства во главе с генералом Хорватом и Семеновым».

Это писалось 23-апреля, как раз в тот момент, когда был обнаружен контр-революционный заговор в связи с образованием сибирского правительства. Как мы видим, разные источники говорят об одном и том же—о том, что час пробил. Но понадобилось все же целый месяц для того, чтобы интервенционная кампания дошла до своего кульминационного пункта, и целых два месяца для того, чтобы последовало фактическое начало интервенции.

Как указано выше, для этого было необходимо чехо-словацкое восстание. Дело в том, что как ни мало реальных результатов дала деятельность Робинса, Садуля и Локкарта, поддерживаемая Фрэнсисом, она все же мешала окончательной победе интервенционно-антибольшевистского плана, и должно было пройти некоторое время для того, чтобы впечатление от их агитации рассеялось. Это относится особенно к Вашингтону, и повидимому большое значение в истории интервенции имели факт отзыва Робинса из Москвы, последовавший 9-го мая и резкая перемена фронта со стороны Фрэнсиса. Эта перемена фронта весьма детально излагается в нижеследующей «исповеди» Фрэнсиса, приводимой в его книге. Вот эта исповедь:

«2 V 1818 г. я уведомил государственный департамент, что время для союзнической интервенции в России наступило и указал подробно причины. Вот, что я писал:

«По моему, время для союзнической интервенции пришло. Я надеялся, что об этом будет просить само советское правительство, и в этом направлении все время осторожно и работал.

Для этого я, во-первых, оставался в России, с одобрения американского государственного департамента после того, как все остальные союзнические миссии уехали.

Во-вторых, старался поддерживать дружественные деловые отношения с большевиками и с этой целью разрешил Робинсу остаться в Москве, хотя Сэммерс на это и возражал, говоря, что это ему кажется унизительным.

В третьих, я был против того, чтобы интервенция была предпринята одной Японией.

В четвертых, я рекомендовал союзникам участвовать в сформировании новой русской армии.

«Как я уже сообщал вам, я был уверен, что в подходящий момент я мог бы оказать влияние на такую армию. Я также убедил моих коллег, представителей Франции и Италии, разрешить их военному командованию сотрудничать со мною в этом деле. Однако никаких конкретных шагов в этом направлении предпринято еще не было, когда мною было получено от вас сообщение, запрещающее приведение этого плана в исполнение, пока не будет указана цель организации новой красной армии; цель эта определялась по-прежнему первым заявлением Троцкого, что армия эта предназначается для защиты и оказания содействия всемирной социальной революции, направленной не только против существующих монархий, но и против нашего правительства.

«В-пятых, я просил, чтобы ко мне в Вологду было прислано 6 железнодорожных рот и опытный советский железнодорожный чиновник. Стивенс сначала телеграфировал мне, что он посылает эти роты, о чем я и сообщил советскому правительству, но в виду того, что позднее Стивенс воспротивился посылке каких-либо отрядов, этим ротам был послан контр-приказ, что поставило меня в затруднительное положение, так как я должен был давать через посредство Робинса и Риггса об‘яснения Троцкому, почему роты не присланы, как было обещано. Через некоторое время я попросил, чтобы Эмерсону были даны инструкции привезти в Вологду трех способных инженеров, но 24/1V вы ответили, что Эмерсону отдано распоряжение прибыть или прислать Гольдсмита и поставить меня в известность об их отбытии из Харбина. Не получая уведомления оттуда об от'езде Эмерсона, я не сообщил об этом ни Троцкому, ни другим советским представителям, опасаясь, что снова могу попасть в затруднительное положение. Я не жалуюсь и не критикую действий государственного департамента, касающихся военных и железнодорожных вопросов, а лишь констатирую факты.

«В-шестых, я всеми способами поощрял международные торговые сношения между Америкой и русскими коммерсантами, стараясь обставить их надлежащими гарантиями.

«В течение 9 дней, с 19/1V по 28/IV, я проболел, возможно, от отравления птомаином, что меня сильно ослабило и принудило не выходить из комнаты, а по временам даже не вставать с постели, но я не прекращал работать и не терял бодрости духа; в настоящий момент я совершенно поправился.

«В-седьмых, я уведомил советское правительство о шагах государственного департамента, касающихся амбарго в Китае, не считался с носившим оффензивный характер запрещением американскому консулу в Иркутске пользоваться шифром и игнорировал требование об отозвании американского консула из Владивостока, что доказательств его виновности в пред'явленных к нему обвинениях, которые не являлись преступлением, если бы даже были доказаны. Кроме того, не обратил я внимания и на требование советского правительства выяснить американскую точку зрения на произведенный японцами и англичанами десант во Владивостоке, но дал по этому поводу два осторожных интервью. Вот краткое резюме моей политики с момента прибытия в Вологду.

«Мне неизвестна точка зрения департамента по вопросу о союзнической интервенции, но я знаю, что американцы и русские не сочувствуют интервенции со стороны одних японцев, с чем я вполне согласен. Последнее сведение, полученное мною по этому поводу, исходило от посланника в Токио; в нем говорилось, что Япония не начнет интервенции против нашего желания. С тех пор Мотоно вышел в отставку, но изменилась ли наша политика по отношению к Японии, мне неизвестно. Возможно, что Япония не начнет интервенции, не получив компенсации, но,по моему мнению, если Япония потребует справедливой компенсации, то таковая может быть ей дана, за исключением компенсации территориального характера.

«Я вполне отдаю себе отчет в значении этого совета и вот по каким причинам:

*1) Германия, при посредстве Мирбаха, играет доминирующую роль и контролирует советское правительство. Мирбах является фактически диктатором, так как всякие споры, даже между русскими, адресуются для разбора ему.

«2) Я обращаю внимание на бумагу генерального консульства за № 439 от 29 IV, в которой приводится протест советского правительства и обращение к германскому правительству, с указанием на нарушение брест-литовского договора, а также ответ Мирбаха от 30/1V, что Германия прекратит захваты только после того, как союзники эвакуируют Мурманск и Архангельск. Это последнее сообщение было получено через французское посольство, получившее его якобы от английского представителя в Москве Локкарта. С моей точки зрения, такая эвакуация была бы неблагоразумна. По словам только что прибывшего из Москвы Риггса, советское правительство без поддержки со стороны союзников не окажет Германии сопротивления и полагает, что советское правительство одобрит союзническую интервенцию, когда поймет, что таковая неизбежна. Риггс, кроме того, говорит, что, если военные миссии будут поставлены в известность о предполагаемой интервенции до ее осуществления, им вероятно удастся повлиять на большевиков в том смысле, что большевики примирятся с интервенцией. Возможно, что советское правительство, узнав о союзнической интервенции, поставит об этом в известность немцев; мы должны пойти на такой риск. Риггс рекомендует, чтобы посольство было переведено из Вологды в Москву или чтобы там находился дипломатический представитель. Я не разделяю такого мнения, думая, что это повело бы к признанию советского правительства, или же, наоборот, к усилению существующей неприязни.

«Россия переживает угар или сон, от которого она, возможно, в один прекрасный день и проснется, но чем дольше это пробуждение не наступит, тем сильнее упрочится положение Германии. Робинс, а также, повидимому, и Локкарт высказывались за признание, но департамент и все союзники все время не соглашались с этим; я теперь вижу, что никакой ошибки сделано не было.

«Я откладывал советовать союзникам начать интервенцию' не только потому, что надеялся, что советское правительство само попросит об интервенции, но ожидая, что департамент одобрит мое предложение о приобретении военных материалов, чтобы они не попали в руки немцев, а также надеясь, что русский народ проснется от летаргии и обратится к союзникам с просьбой об интервенции. Многие организации в России уведомили союзнические миссии и меня, что русский народ будет приветствовать союзническую интервенцию, но я сильно сомневаюсь, смогли ли бы русские оказать материальную и физическую помощь интервенции, так как большевистская политика весьма сурова, и все контрреволюционеры караются смертной казнью.

«Ленин является способнейшим интеллектуальным вождем партии большевиков и руководит положением.

«В каждой речи он называет Брест-Литовский мир только передышкой и предсказывает успех мировой социальной революции, заранее радуясь тому, что в кровавой борьбе правительства, которые он называет капиталистическо-империалистскими, истощат свои силы. В речи, произнесенной 28/1V, он восхвалял борьбу за увеличение территории, заявив, что всякий конфликт приближает диктатуру пролетариата.

< За последнее время Ленин часто останавливается на опасности, грозящей пролетариату от мелкой буржуазии; крупную буржуазию он считает уже истребленной. Ленин заявил, что делает опыт над Рос-сиией. Он непреклонен, дальновиден, считается с опасностью, которая может исходить от средних классов, и желанием части крестьян, чтобы их жилища и обрабатываемая ими земля являлись бы их собственностью.

«Наконец, я сомневаюсь, чтобы политика союзников могла оставаться терпимой по отношению к правительству, защищающему принципы большевизма и виновному в тех жестокостях, которые практиковались советским правительством.

«Я ожидаю инструкций или информации».

Длинная эта цитата максимально красноречива. Эта исповедь Фрэнсиса прекрасно суммирует все предыдущее. Телеграмма Фрэнсиса ликвидирует «соглашательскую» эпопею марта—апреля, развязывает руки Нулансу, имеет, безусловно, большое влияние на ход событий

Мурманске и подготовляет путь чехо-словацкого восстания. Уже из телеграммы Фрэнсиса явствует, что соглашательские попытки были в самом начале обречены на провал в связи с саботажем Нуланса.

История и техника этого саботажа находит яркое отражение в нижеследующем.

15-го июня Садуль пишет Альберу Тома: «В конце марта Троцкий начал реорганизовывать армию и обратился к союзникам за помощью; было решено, что ему будет немедленно предоставлена первая группа из сорока французских офицеров, а затем еще большее число специалистов. В действительности же Троцкий увидел не более трех-четырех человек, а остальные не появлялись в комиссариате. Те офицеры, которые были предоставлены с начала апреля, явственно перестали интересоваться тем делом, которое им была поручено. Безусловно, это произошло по приказам Нуланса, который в это время приехал в Вологду. Более того, с момента возвращения Нуланса, американская железнодорожная миссия, которая уже находились на пути в Москву, вдруг остановилась и была возвращена во Владивосток. В течение этого периода Робинс, Локкарт и я—добились того, что советское правительство согласилось обсуждать с союзниками возможность военной интервенции на русской территории, при наличности полного согласия на нее советского правительства. На основе этих принципов начались переговоры между народными комиссарами и Англией. Безусловно, что переговоры привели бы к счастливому результату, если бы не знаменитое интервью Нуланса. которое, оправдывая японский десант и давая возможность предвидеть наступление более важной интервенции, дало ясно понять союзникам и русским, что Антанта отнюдь не имеет в виду достижения соглашения, а желает лишь выиграть время» (J. Sadoui, р. 386).

Садуль пишет эти строки, выдавая их за рассуждение, услышанное им от представителей советского правительства, но нет сомнения, что он этим хочет замаскировать в интересах личной безопасности (в это время он уже находился под подозрением) свои собственные мысли.

Как бы там ни было, эти строки говорят сами за себя. Позже, когда положение Садуля во Франции было уже скомпрометировано и когда он мог выступать более откровенно, он писал Альберу Тома (письмо от 26-го июля): «Нуланс, уже с конца февраля ушедший в контр-революцию, не хотел брать на себя никаких обязательств касательно отношений союзников к русскому правительству, и благодаря этому помощь французской миссии ограничилась посылкой двух офицеров. Невероятно, но факт».

Если скажут, что союзники не располагали в России достаточными силами для того, чтобы помочь советам, то это, конечно, ерунда, если знаешь, какое количество золота и людей было растрачено для того, чтобы сбросить революционное правительство, для того, чтобы толкнуть против большевизма украинских и французских буржуа, польских католиков, контр-революционные войска Алексеева и Каледина и т. д.

Несколько позже, когда союзники заявили, что они выработали обширный план установления восточного фронта, большевиков легко можно было привести к заключению с нами военного соглашения. Начались по этому поводу переговоры, но они вскоре были разорваны союзниками. За время этих переговоров большевики предоставили нам помощь для укрепления Мурманска и Архангельска. Союзники воспользовались этой помощью для того, чтобы подготовить военные и политические операции против большевиков. Внутри России наши контр-революционные маневры умножались с невероятным цинизмом. Не было ни одного арестованного белогвардейца или контр-революционера, у которого не находили бы французского золота и документов, устанавливающих связь с нашим агентом. Наш посланник, благодаря своей глупости и ненависти к социализму, был всегда самым безжалостным и коварным врагом русской революции» 1.

1 J. Sadoul, р. 431

 

Содержание МИХ. ЛЕВИДОВ - К ИСТОРИИ СОЮЗНОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В РОССИИ