Карта сайта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА V. Опубликованное интервью и пропавшая нота.

Приведенные заметки отдельных газет появились 21-го и 22-го января до опубликования заявления Тераучи. Оперируя лишь с неофициальным газетным материалом, трудно установить, какая из газет более правильно оценивала положение; трудно сказать, явилось ли заявление Тераучи элементом, приведшим английское правительство к повороту, каковой предсказывался «Манчестер Диспач», или, наоборот, был ли этот поворот уже совершившимся фактом, который обусловил собой заявление Тераучи, но можно установить отчетливый факт, что приведенная выше информация «Пелль Мелль Газет» как-бы заканчивает период понижения кривой интервенционных планов, ибо с данного момента все чаще проникают в печать слухи об этих планах. Более того, даже тот небольшой шаг, который английское правительство сделало перед этим, вступив в неофициальные сношения с Литвиновым, оно в феврале месяце старается аннулировать. Конечно, еще задолго до каких-либо официальных заявлений по этому поводу застрельщицей выступает реакционная пресса. Начинается поход против Литвинова. Уже 9-го февраля «Морнинг Пост» требует заключения его в концентрационный лагерь, обвиняя его в ведении им пропаганды. 11-го февраля, когда появилось сообщение что Каменев направляется в Париж, «Дейли Мейль» в передовице пишет, что Каменев не должен быть допущен в Англию. Во всех своих рассуждениях по этому поводу реакционная пресса пользуется, как установленными данными, сфабрикованными документами о германских субсидиях большевикам (документы Сиссона), которые в июле 1917 г. появились в русской контр-революционной прессе и в феврале 1918 г., как раз к моменту, когда началась агитация за интервенцию, были воспроизведены французской прессой. Английское правительство не остается глухим к призывам реакционной прессы, и едва только началась кампания против Литвинова, как 14-го февраля появляется в газетах заявление министерства иностранных дел, что оно обратило серьезное внимание на деятельность Литвинова, и что можно ожидать определенных шагов со стороны правительства. На другой день после появления этого сообщения, газета «Глоб» в обширной передовице обсуждает вопрос этот со всех сторон и настоятельно требует, чтобы правительство аннулировало «дипломатическое положение Литвинова, если он таковое имеет», и немедленно выслало его из Англии.

Кампания против Литвинова совпадает с кампанией на более широком фронте—борьбы за интервенцию. Лозунг дает французская печать, в частности газета «Эко де Пари», орган военных кругов, с которой нам еще придется в дальнейшем встречаться. 30-го января, т.-е. неделю после заявления Тераучи, «Эко де Пари» подробно обсуждает положение в России, и указывает, что политика непризнания большевиков является пассивной и что пора перейти к политике активной. В частности, газета предлагает, чтобы союзники обеспечили за собой Транс-Сибирскую железную дорогу, как единственный канал, по которому южная Россия может сообщаться с внешним миром. Здесь, конечно, имеется ввиду южная Россия постольку, поскольку она является очагом контр-революции. «Во-вторых, говорит газета, союзники должны доставлять товары всем тем областям России, в которых нет большевизма, и получать взамен накопленное там сырье. Япония и Соед. Штаты, заключает газета, могут оказать в этом отношении мощную помощь, и Токио и Вашингтон должны выступить немедленно». Быть может, в известной связи со статьей «Эко де Пари» находится выступление французского министра финансов Клоца в парламенте 31-го января, когда он заявил по поводу русских долгов, что «в настоящий момент союзные правительства рассматривают вопрос о русских долгах и займах, при чем, когда будет достигнуто решение, оно будет сообщено в парламенте» 1.

1 «Таймс» 1/Н 1918 г.

 

Так как никакого сообщения в парламенте в этот период по поводу русских долгов сделано не было, можно предположить, что совещания союзников имели несколько иную цель, нежели обсуждение вопросов о долгах.

На ряду с агитацией против Литвинова английская пресса начинает вести кампанию против Советской власти, исходя из новых, до сих пор еще не возбуждавшихся соображений. Поднимается вопрос об английских подданных в России, о конфискации их собственности Советским правительством и о защите их интересов. Поднимает этот вопрос «Дейли Кроникл», та самая газета, которая только месяц тому назад требовала признания Советской власти. В номере от 11-го февраля «Дейли Кроникль» заявляет, что никакой защиты британских подданных и их собственности в России не существует. Многочисленные англо-русские кампании числом около 120, говорит газета, более или менее затронуты нынешним хаосом. Рудники Кыштымской корпорации (во главе которых стоял Лесли Урквард) уже конфискованы большевиками. Газета приводит эти факты, не сопровождая их какими-либо выводами, но как мы увидим дальше, соответствующие выводы не заставляют себя ждать.

10-го февраля буржуазная Украинская Рада подписывает мир с четверным союзом. Анализируя создавшееся положение и характеризуя общие отношения союзников к русскому вопросу, «Манчестер Гардиан» в передовице 11-го февраля пишет: «Циничный наблюдатель мог бы сказать, что с момента большевистской революции—союзники и враждебные им правительства работали параллельно, и что союзники оказались наилучшими друзьями центральных держав. Так, союзники ослабили петроградское правительство их упрямым отказом признать большевиков, как правительство де-факто. Франция пошла дальше. Франция снабдила Украинскую Раду, заключившую ныне сепаратный мир, деньгами и военной миссией, что имело .целью восстановить Украину против Петрограда; кроме того в споре между Петроградом и Румынией—Франция не скрывала своих симпатий к Румынии. Союзная дипломатия, повидимому, опирается на убеждение, что большим выигрышем союзников явилось бы, если бы большевистское правительство было сброшено независимо от того, кто займет его место. И весьма примечательно, что как раз в это время во французской печати были опубликованы документы, имевшие целью доказать, что большевики пользуются «германскими .деньгами»,

«Дейли Кроникл» в передовице по тому же вопросу ограничивается туманными заявлениями, что союзники, в частности Англия, должны стараться увеличить английское влияние во всех абсолютно областях России, иметь агентов у всех русских правительств и помогать всем районам России в деле экономического возрождения. Мы видим, что если, с одной стороны, начинают муссироваться в большей степени, чем раньше интервенционные планы, то, с другой, намечается движение пока еще не получающее развития—в пользу -экономической интервенции в России. Так, приехавший из России видный американский промышленник, в интервью с «Ивнинг Стандарт», появившемся 18-го числа, развивает широкий план посылки в Россию специальной союзной промышленной комиссии, которая должна там бороться с германским влиянием, причем эта комиссия, говорит промышленник, до момента установления в России устойчивого правительства, должна быть чем-то вроде правительственной «ласти. Конечно, этот несколько фантастический план не мог не встретить поддержки в реалистических военных кругах,—их план был более жизненным.

Усиленная закулисная работа шла в середине февраля. Лишь туманные слухи о ней проникали в печать. Из американской прессы .мы узнаем, что 17-го февраля, т.-е. в тот момент, когда генерал Гофман заявил, что он возобновляет наступление на Россию, и когда «союзники могли с об‘ективными данными в руках полагать, что русско-германский договор подписан не будет, в этот именно день в американской прессе появилось сообщение из Лондона, намекающее, что Япония должна начать деятельность в Сибири. Однако, с другой стороны, того же 18-го февраля американское посольство в Петрограде публикует заявление, что на Украине нет английских офицеров, и что британские граждане получили распоряжение ни в коем случае ле принимать участия в борьбе между Украиной и Советским правительством ни на одной, ни на другой стороне. Как мы увидим далее, союзные представители в России вообще были несколько сдержаннее своих европейских коллег по поводу интервенционных планов.

В 20-х числах февраля американская пресса уже говорила о предстоящем на днях начале интервенции, но европейская пресса молчала вплоть до марта. 26-го февраля в американской прессе появилась телеграмма агентства «Ассосиейтед Пресс» из Харбина, сообщающая, что Япония готова помочь казакам в Сибири в ответ на призыв ген. Семенова о помощи против большевиков. В этой телеграмме, между прочим, говорилось: «Японцы, как сообщают из авторитетных источников, рассчитывают выступить в Сибири в ближайшее же время. Есть признаки, что они весьма долго готовились к выполнению этого шага».

В тот же день 26-го февраля в американской прессе появилось интервью с маршалом Фошем, которое почему-то тщательно замолчали европейские газеты. Фош был очень реалистичен и откровенен. Он заявил: «Германия захватывает Россию, Америка и Япония должны встретить Германию в Сибири, они имеют возможность это сделать, и немедленные шаги должны быть немедленно предприняты в этом важном вопросе». Если мы примем во внимание тот авторитет, которым пользовался в это время маршал Фош, если мы вспомним, что почти не было случая, чтобы главнокомандующие давали во время войны политические интервью, то поймем, какое громадное фактическое значение это заявление имело. И на самом деле, 27-го февраля в американской прессе появилась телеграмма из Лондона от 26-го числа, в которой говорилось: «В виду все растущей деморализации России, в лондонских политических кругах усиливается мнение, что для Японии пришел момент действовать!!» И, наконец, 28-го февраля в американских газетах публикуется полуофициальное сообщение из Вашингтона, в котором говорится, что Япония сделала Америке и союзникам «предложение» начать со-.вместные военные действия в Сибири в целях спасения обширных военных запасов, концентрированных во Владивостоке и по Сибирской железной дороге. Интервенция впервые была официально предложена одним из союзных правительств, и бешеная интервенционная кампания началась в американской и европейской прессе, и велась всю первую половину марта. Но в это же время уже началась борьба против интервенции со стороны некоторых американских кругов, о чем мы будем говорить в дальнейшем.

Как мы указали, в то время как американская пресса начала муссировать интервенцию, уже со второй половины февраля европейская пресса была более сдержанной, и лишь в последние дни февраля интервенционные планы выступили наружу во всей их полноте. Так, 23-го февраля «Дейли Кроникл» в передовице намекает, что союзники должны употребить все силы, чтобы распространить и укрепить свое влияние в России. 23-го февраля «Манчестер Диспач», газета, с которой мы встречаемся каждый раз в момент под‘ема интервенционных планов, пишет: «Со всех сторон мы слышим энергичную критику нашего нынешнего отношения к русскому вопросу* В дипломатических кругах полагают, что Мильнер, Керзон и Эдуард Карсон все время сопротивлялись политике соглашения с большевиками, и настаивали на полной поддержке других элементов в России, но что преувеличенный идеализм некоторых радикальных членов правительства, равно как и точка зрения Вашингтона, отбрасывали, или во всяком случае отодвигали точку зрения указанных лиц. Но сейчас полагают, что перемена точки зрения неизбежна в министерстве иностранных дел». Это только намек, но вот через три дня—26-го февраля, мы читаем в передовице «Дейли Кроникл»: «Сейчас придают большой интерес вопросу о том, как отразится новое положение в России на точке зрения Японии», интересы которой в России являются интересами ближайшего соседа. Мы никогда не протестовали против японского отказа послать войска в Европу, этот отказ был естественен, но теперь положение изменилось, и если союзники могут прийти к практическому соглашению в данном вопросе, то, быть может, для Японии не будет невозможным принять некоторое военное участие в общей борьбе». Эти строки хотя весьма ясны, но еще очень сдержаны: как мы знаем из американской прессы, то, что «Дейли Кроникл» считала лишь возможностью,— английское правительство представляло, как необходимость, и делало соответствующие шаги. «Манчестер Диспач» более откровенна. 23-го числа газета эта писала, что министерство иностранных дел готовится изменить свою точку зрения, а 26-го числа мы читаем: «в ответственных кругах растет впечатление, что момент уже созрел для формального осуждения союзными правительствами большевистского режима и его лидеров. Последние известия о том, что представители Америки и Антанты уже покинули Петроград, усиливают эту точку зрения. От дальнейших событий зависит, каковы будут наши будущие отношения с Россией, но во всяком случае всякие переговоры по русскому вопросу должны исходить сейчас из совершенно нового отправного пункта». А 27-го февраля в бой вступает тяжелая артиллерия. В статье под заглавием «Берлин — Токио» «Таймс» пишет: «Положение, создавшееся в России, не захватило японского правительства врасплох. Возможность, что германофильские тенденции императорской России могли привести к сепаратному миру, уже более года тому назад беспокоила лидеров японской политики и побуждала их интересоваться теми шагами, которые могли бы стать необходимыми на Дальнем Востоке.

Ныне создавшееся положение будет, конечно, считаться японскими политическими кругами не менее важным, чем то, каковое было год тому назад. Можно верить, что Япония сумеет сделать все выводы из нынешнего положения, и пришел момент, когда союзники должны оказать ей свою поддержку во всяком действии, которое она сочтет нужным для защиты ее и союзнических интересов». Но вот, 28-го февраля в английских газетах появляются сведения о речи Мотоно в японском парламенте, и эти сведения, которые почему-то не публиковались в течение четырех дней,—Мотоно произнес свою речь 23-го февраля, — опьянили реакционную прессу до такой степени, что всякая осторожность и сдержанность были забыты, и агитация за интервенцию приняла совершенно бешеный характер. Речь Мотоно гласила (цитируем по «Дейли Мейль»): «В том случае, если мир между Германией и Россией будет фактически заключен, разумеется, что Япония сделает наиболее решительные и подходящие к положению шаги. По вопросу о заключении Россией сепаратного мира, между Англией, Соед. Штатами и другими союзниками господствует полное согласие». Обсуждая речь Мотоно, «Дейли Мейль» в передовице говорит, что она открывает новую фазу войны: «Таким образом,— пишет газета,—призыв ген. Фоша к Японии и Соед. Штатам получил немедленный положительный ответ со стороны Токио... Союзная экспедиция, в которой Япония и Америка должны естественно играть руководящую роль, могла бы привести к контролю Сибирской железной дороги и областей к востоку от Урала, что явилось бы тяжелым ударом для Германии. Япония уже оказала союзникам в течение войны большие услуги, и является возможным, что она скоро увеличит количество этих услуг». Телеграмма той же газеты из Парижа говорит, что в парижских политических кругах все взгляды обращены на Японию, как на единственную державу, которая может в данном положении предпринять действенные шаги. В тот же день «Рейтер» официозно сообщает по поводу речи Мотоно: «Последние события в России грозят наиболее серьезной опасностью для Японии, так как чувствуется, что занятие Германией Петрограда при нынешних условиях может означать, что в ближайшие пять — шесть недель Германия захватит богатые области Сибири и Сибирскую железную дорогу. Это свидетельствует, что создай^ шееся положение представляет большую важность для Японии».

Вся эта агитация обеспокаивает «Манчестер Гардиан». Газета пишет: «Некоторые французские газеты и ген. Фош полагают, что Япония должна занять и займет Владивосток, Харбин и фактически такое количество русских дальневосточных территорий, какое она может только занять. Заявляют, что этот акт представится большой услугой делу союзников. Но если Япония решит на самом деле занять дальневосточные территории, то не для того, чтобы понравиться Франции или помочь союзникам. Это будет только потому, что Япония уже давно желает занять эти области и думает, что сейчас как раз удобный момент. Во Франции полагают, что оккупация явится справедливым наказанием для большевиков за аннулирование долгов и заключение сепаратного мира. Но если Япония будет еще циничнее делать на восточных границах России то, что Германия делает на русских западных границах, могут ли согласиться на это союзники, не вступая в противоречие со своими принципами? Одобрять подобную политику Японии было бы величайшей ошибкой союзников и прямым противоречием всей политике Вильсона. Разве не пришел подлинный момент для того, чтобы Вашингтон фактически управлял дипломатией войны». Как мы увидим дальше, Вильсон как раз в это время пытается «управлять дипломатией войны», по крайней мере в русском вопросе, но попытка эта окончилась колоссальной неудачей.

Голос «Манчестер Гардиан» был поистине голосом вопиющего в пустыне. Гораздо более отражала общественное настроение газета «Глоб», сочувственно приводящая в этот же день статью японского профессора из одной японской газеты, в каковой говорится, что Япония и союзники должны выступить на Дальнем Востоке, если даже это приведет к тому, что Россия станет врагом Японии. Комментируя эту статью, газета говорит, что немедленная помощь Японии на Востоке более чем необходима, и нет никаких причин, чтобы эта помощь не приняла фактической формы немедленно. А одна из руководящих лондонских финансовых газет в тот же день пишет, что Япония выступит в защиту своих интересов не только на Дальнем Востоке, но и в Манчжурии и самой Сибири.

Кампания не ослабевает и на следующий день.

На следующий день, 1-го марта, в печати появляется нижеследующее заявление из японских источников, инспирированное, как намекает «Дейли Мейль», японским послом в Англии Чинда:

«Япония готова сделать наиболее решительные шаги для того, чтобы парализовать германское наступление на Дальний Восток. Французское общественное мнение, повидимому, совершенно единогласно требует, чтобы союзники дали Японии мандат на выступление. Каждый японец понимает, что этот мандат должен базироваться на принципе строгого доверия Японии, Это означает, что выступление не должно быть затруднено никакими мешающими условиями. Нынешнее положение вызывает необходимость быстрого действия.

Япония думает, что она является единственной державой, которая может оказать практическое сопротивление там, где этого так требует ныне создавшееся положение. Таким образом, формулируя свою позицию, Япония исходит из обще-союзнической, а не строго японской точки зрения. Совершенно несомненно, что Великобритания столь же заинтересована в быстром подавлении германских планов в Сибири, как и Япония. Согласно условиям англо-японского договора, Япония ответственна в известных условиях за мир и спокойствие Дальнего Востока. Япония полагает, что наступил момент для обеспечения этого мира и спокойствия. Заявляется, что сопротивление германским планам в Сибири должно быть совместным действием японцев и некоторых других союзников. Но полагают, что союзники Японии поймут непрактичность их сотрудничества в предприятии, подобном этому, чреватом не поддающимися учету возможностями. Стоит хотя бы обратить внимание на нужду союзников в торговых судах, каковую нужду пытается сейчас удовлетворить Америка. Затем стоит также вопрос о продовольствии И вот, в связи с затруднениями в судах и в продовольствии, не говоря уж о вопросе о солдатах, вряд ли—с японской точки зрения—какая-либо союзная держава имеет серьезную возможность сделать что-нибудь в России против германской опасности. Это не может сделать ни одна держава за исключением Японии. Япония желает предотвратить германскую опасность на Дальнем Востоке в ее собственных и в союзных интересах. Эти союзные интересы являются в частности интересами Японии, ибо английские позиции в центральной Азии будут не в малой степени под угрозой, если бы Германии было позволено хотя бы временно утвердиться в Сибири. Доверяйте Японии, не заставляйте ее входить в соглашение, которое помешает использовать всю ее силу в этот момент, столь призывающий к немедленному действию. Прежде чем Япония может что-нибудь сделать, она хочет иметь за собой японское общественное мнение, а это единодушное мнение может явиться только тогда, если вожди японского народа смогут доказать своему народу, что союзники доверяют Японии единодушно и без оговорок и поручают ей эту большую миссию» (цитировано по «Дейли Мейль» от 1-го марта).

Перед нами заявление громадной важности, поддающееся весьма легко расшифровке. Если бы и не было никаких других указаний, совершенно ясно указывало бы это заявление, что на пути японской интервенции стоит какое-то препятствие. Многочисленные намеки в этом заявлении, что выступление Японии не следует обставлять никакими условиями и что Япония не нуждается ни в каком союзнике для этого выступления, свидетельствуют с неопровержимой ясностью, что Япония требует в виде платы за свое выступление обязательства союзников в виде «carte blanche». Как будет видно из дальнейшего, это наше предположение подкрепляется совершенно объективными, весьма много говорящими, фактами.

Вряд ли данное заявление, исходящее по всем видимостям от японского посла, явилось личным его шагом. Суть заявления была, сделана им по инструкциям из Японии; это очевидно, если мы сравним данное заявление с сообщением «Рейтера» из Токио от 28-го февраля, появившимся в английской прессе 2-го марта. Сообщение гласит: «Общественное мнение Токио концентрируется на необходимости охраны мира на Дальнем Востоке против угрожающего вторжения Германии через Сибирь. Единодушно признается необходимость, чтобы Япония предприняла немедленные шаги для того, чтобы парализовать германскую угрозу. Чувствуется, что — в качестве первого шага — целесообразные меры должны быть немедленно приняты для того, чтобы предотвратить переход русских железных дорог в германские руки. Сообщают, что двести тысяч австро-германских пленных в Сибири освобождены и снабжены оружием. Правительство пока молчит, но есть основание полагать, что делаются приготовления для того, чтобы нация могла выступить, когда действия явятся необходимыми. Полагают, что правительство будет действовать так, чтобы избегнуть всего того, что могло бы возбудить подозрение союзных держав относительно истинных целей, которые преследует Япония в этом новом положении, созданном крахом России. Полагают, что несмотря на то, что может представиться необходимость для Японии действовать как можно скорее, все же эти действия будут иметь место лишь после достижения полного* соглашения с Великобританией, Америкой и другими союзниками, после того, как будет получено заверение от союзников, что Японии будет предоставлена полная свобода в обеспечении интересов союзников и Японии на Дальнем Востоке; это заверение устранит возможность существования каких бы то ни было подозрений Японии со стороны ее союзников. Некоторые члены японского кабинета, как сообщают, настаивают на выступлении сейчас, но премьер придерживается более осторожной политики. Есть основание предположить, что правительство считает весьма важным оградить себя от возможности подозрений, что японцы пользуются ныне создавшимся положением только для обеспечения своих собственных интересов».

Токийское заявление даже и в словах почти тождественно с лондонским. Оно идет лишь немножко дальше лондонского. Оно конкретизирует уже первые шаги Японии: захват Сибирской железной дороги для того, чтобы предотвратить ее захват немцами. Отметим, между прочим, что немцы в это время, т.-е. в конце февраля,, находились в Двинске, и для того, чтобы захватить Сибирскую железную дорогу, им понадобилось бы пройти около шести тысяч верст.

Характерно еще в токийском заявлении, что оно тревожнее, нежели лондонское, и оно ясно говорит о возможностях возникновения различных подозрений. Очевидно, таковые не только уже существовали, но уже были доведены до сведения Японии. Намек на это мы находим в сообщении из Вашингтона, переданном «Рейтером» 28-го февраля и появившемся в английской прессе 1-го марта: «Сообщают что поскольку вопрос касается Соед. Штатов, японское предложение, когда оно было впервые развито, не явилось целиком приемлемым. Переговоры продолжаются и могут привести к изменению точки зрения американского правительства».

О каком предложении идет речь в этой депеше? Имеющиеся в нашем распоряжении документы бросают яркий свет на этот вопрос.

Известный американский журналист, специалист по вопросам интервенции, Линкольн Кольфорд пишет в американском журнале («Нэйшен») в номере от 10-го января 1920 г. «28-го февраля Вашингтон разослал длинную и, очевидно инспирированную телеграмму, заявляющую, что Япония сделала Америке и союзникам предложение создать совместное военное выступление в Сибири, имеющее целью спасти обширные запасы военного продовольствия, сконцентрированного во Владивостоке и по Сибирской железной дороге». Мы, однако, знаем из вышеприведенных лондонских и токийских заявлений, что Япония шла дальше этого, и настаивала, судя по этим заявлениям, на своем одиночном выступлении, не связанном помощью союников.

Опубликованные в прессе материалы не дают возможности выяснить до конца это темное обстоятельство, но факт тот, что хотела ли Япония совместного выступления, или настаивала на одиночном —и то и другое предложение ее наткнулось на энергичное сопротивление Вильсона, на которое намекает вышеприведенная депеша «Рейтера». Об этом сопротивлении свидетельствует единственный в своем роде документ,—неопубликованная нота Вильсона, адресованная японскому правительству. История этой ноты является одним из самых ярких образчиков военной дипломатии.

3-го марта 1918 г. в Вашингтоне состоялся обед британского, французского, итальянского и японского посланников, на котором эта нота была прочтена. Опубликована она, однако, не была и даже никаких сведений о ней не проникло в печать, и впервые мир ознакомился с нею лишь спустя два с половиной года, 21-го февраля 1920 г., когда она появилась в американском журнале «Нейшен». Каким образом появилась она в «Нэйшен»? История такова: эта нота была послана американскому послу в России, Фрэнсису, послана при таких условиях, что он не знал, кому эта нота предназначается.

Фрэнсис, находившийся в это время в Вологде, переслал эту ноту полковнику Робинсу, который являлся тогда неофициальным представителем американского правительства перед Советским правительством. Фрэнсис послал эту ноту Робинсу, с тем, чтобы Робинс довел выдержки из нее до сведения Советского правительства. Посылая эту ноту, он сопроводил ее следующим замечанием: «Я не могу определить кому она предназначалась и кому была передана эта нота, но она излагает нашу политику по вопросу о японском вторжении. Нота эта была прочтена в Вашингтоне 3-го марта помощником секретаря иностранных дел Полком на обеде посланников французского, английского и итальянского»1

1 Russian-American Relations, р. 99

 

Робинс сохранил у себя этот документ, и огласил его лишь в середине 1919 года по настоянию образованной в это время сенатом комиссии по расследованию русского вопроса.

Нота гласит: «Американское правительство сделало весьма тщательное рассмотрение нынешнего положения в Сибири и возможных шагов. Американское правительство вполне сознает возможность анархии, угрожающей сибирским провинциям, а также риск германского вторжения. Американское правительство разделяет с правительствами (следует пропуск) точку зрения, что если окажется необходимой интервенция, японское правительство находится в полном соприкосновении с положением и может выполнить интервенцию наиболее деловым образом. Кроме того, американское правительство имеет максимальное доверие к японскому правительству и целиком желало бы, поскольку затронуты чувства американского правительства по отношению к этому правительству, доверить ему это предприятие. Но американское правительство должно откровенно заявить, что целесообразность (wisdom) интервенции стоит для него под большим сомнением,, и в том случае, если само собой предполагается, что будут даны самые категорические заявления, что интервенция предпринята Японией, как союзницей России, в интересах России, и с единственной целью охранить... (пропуск) от Германии (повидимому здесь пропущен термин «территория интервенции», как это видно из дальнейшей фразы. А втор)... (пропуск)... в абсолютное распоряжение окончательной мирной конференции. В противном случае, центральные державы сумеют представить, и представят дело так, что Япония действует на востоке совершенно аналогично тому, как Германия действует на западе, и тем самым будут пытаться парализовать то осуждение, с каким весь мир относится к германскому вторжению в Россию, каковое вторжение Германия пытается оправдать под предлогом восстановления порядка; по мнению же правительства Соед. Штатов, выраженному с чувством величайшего уважения и при: наличности подобных заявлений, эти заявления могут быть дискредитированы (опущено—в случае интервенции. Автор) теми, в чьих интересах их дискредитировать, и, кроме того (в случае интервенции), горячее возмущение было-бы вызвано в России, и в частности возмущение врагами русской революции, к которой правительство Соед. Штатов питает величайшую симпатию, несмотря на все несчастья и бедствия, явившиеся ее временным результатом. Правительство Соед. Штатов еще раз выражает японскому правительству чувство своей дружбы и доверия, и еще раз просит его принять это-выражение его мнения, сделанное в духе полной откровенности».

Такова эта нота, в смысле которой нельзя ошибиться, несмотря на всю запутаннность ее дипломатического стиля. Характеризуя эту ноту, Кольфорд пишет: «Она высказывается против интервенции по двум следующим основаниям: 1) политика интервенции усилит крайне революционные элементы России, создаст возмущение в стране; и 2) эта интервенция явится противоречием нашим демократическим военным целям, ибо она не может быть логически отделена от милитаристических целей Германии, и безнадежно скомпрометирует нашу моральную позицию. В виду этих соображений, нота заявляет, без всяких экивоков, что Америка абсолютно против японской интервенции в Сибири, если даже Япония могла дать всяческие заявления относительно нарушения политической и территориальной целостности России».

Почему же эта нота не была опубликована? Кольфорд по этому поводу сообщает: «Может быть, можно сказать, что с момента появления у власти Советского правительства Вильсон чувствовал глубокую симпатию к той политике, которую он должен был бы определенно осуществить,—политике признания Советов. Если бы в его руках находилась с самого начала точная информация, или если бы он не был окружен ложной информацией, то я полагаю, что он несомненно сумел бы создать для Америки и союзников правильную русскую политику. Но он все время боялся сделать ложный шаг, и у него не было информации, которая могла бы доказать ему справедливость его убеждения, и он постепенно сдался сильному натиску со стороны Франции и Великобритании, в то же время держа под секретом свои симпатии по отношению к России. В течение весны 1918 г. он не доверял политике союзников по отношению к России. Он был осведомлен о пропаганде за интервенцию, которая велась в прессе. Он задерживал интервенцию в течение шести месяцев и в конце концов согласился на нее в конце июля только потому, что считал ее неизбежной. Он согласился на участие американских войск, полагая, что это предприятие будет чище, если мы будем в нем участвовать. Наше участие имело целью стеречь Японию, Францию и Англию. Но все это не об'ясняет, почему президент воздержался от немедленного опубликования своей ноты от 3-го марта. В этой ноте он ближе подошел к установлению русской политики, чем в какой-либо момент до или после этой ноты. Он занял эту позицию, несмотря на страшное давление Франции и Англии и вопреки давлению почти всей мировой прессы. Он изложил основные аргументы против интервенции в русские дела. Он определил перманентные факторы положения. Если бы эта нота была опубликована во время, то ее влияние на дальнейшую политику было бы громадно. Этой нотой Вильсон публично выразил бы свой протест против интервенции. Его аргументы были бы повсеместно приняты либеральными кругами и в самой Японии,как официальная точка зрения американской политики»1.

1 «The Nation», v. ex. v. 2851., p. 244.

 

Именно поэтому нота не была опубликована: сторонники интервенции в американских правительственных кругах не могли допустить такого скомпрометирования своей позиции.

Как мы видим, американский журналист держится того мнения, что даже, несмотря на то, что нота Вильсона опубликована не была, она все же задержала фактическое начало интервенции, т.-е. занятие Владивостока и продвижение японских войск в Сибирь до августа месяца. Мы не знаем, насколько соответствует действительности мнение американского журналиста. Но нельзя не отметить, что пропаганда интервенции в печати усиливалась с каждым днем, дойдя до своего кульминационного пункта к середине марта; мы знаем также, что Роберт Сесиль 9-го марта и Бальфур 15-го марта ясно и открыто, несмотря на ноту Вильсона, высказались за интервенцию (Заявления их будут приведены дальше).

И если, тем не менее, ни в марте, ни в дальнейшие месяцы фактическое начало интервенции не имело места, то можно с большой долей вероятности полагать, что не столь нота Вильсона, сколь начало германского наступления на западном фронте, заметившееся к концу марта, сыграло здесь решающую роль и естественно отвлекло союзников от посторонних планов. Это предположение тем более является правдоподобным, что после мартовского кульминационного пункта пропаганда за интервенцию замерла и вновь поднялась лишь в начале июня, когда положение на западном фронте более или менее выяснилось, и германское наступление было ликвидировано. Но это дело дальнейшего, пока же проследим кампанию за интервенцию в первой половине марта, и постараемся выяснить, нашла ли в' этой кампании отражение нота Вильсона, хотя и не опубликованная, но безусловно известная политическим и журналистским кругам.

 

Содержание МИХ. ЛЕВИДОВ - К ИСТОРИИ СОЮЗНОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В РОССИИ