Карта сайта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА IV. Весна в январе.

Но если оми не оставлялись, то бывали периоды, когда они тщательно замалчивались. И вот, никогда, с момента октябрьского переворота и до официального отказа от интервенции в 1920 г., интервенционистские планы так не замалчивались и волна их не была на таком низком уровне как в январе и в половине февраля 1918 г. С конца февраля кривая интервенционных планов начинает итти неудержимо вверх, достигая большой высоты к концу марта, затем до июня месяца 1918 г. снова спадает, с июня начинает опять итти вверх, достигая кульминационного пункта к августу 1918 г., моменту официального начала интервенции.

Но это дело дальнейшего. А пока остановимся на весьма характерном периоде января 1918 г., когда впервые английская пресса заговорила о признании Советской власти,и когда даже английское правительство должно было признать, что сношения между английским правительством и Совесткой властью, хотя и особого рода, все же существуют.

Поскольку можно об'яснить чисто об'ективными причинами те или иные изменения в настроении союзников по русскому вопросу, можно полагать, что одним из главных факторов январских «весенних настроений» является поведение русской мирной делегации на Брест-Литовских переговорах. Безжалостное разоблачение германского империализма сразу повысило симпатии мелкобуржуазных европейских кругов к Советской России, и это, в свою очередь, отразилось на тактике союзных, а, главным образом, английского и американского правительств.

И, в связи с этим, мы замечаем любопытное явление. Реакционная английская пресса в этот период вообще воздерживается от обсуждения русского вопроса, предоставляя, словно по молчаливому соглашению, слово либеральной прессе, которая доходит даже до требования признания Советской власти. Уже 27-го декабря «Рейтер» сообщает из Токио весьма характерный факт. Приблизительно в это время в американских газетах появилась телеграмма из Лондона, подтверждающая заявление японского посланника в Петрограде, что если Россия не будет выполнять своих финансовых обязательств союзникам, то Япония сохраняет для себя право интервенции. Корреспондент «Рейтера» в Токио по этому поводу сообщает: «этот слух категорически опровергается токийским правительством, которое при этом прибавляет, что японское правительство действует по всем вопросам в согласии с союзниками, что японский посол в России не получал никаких инструкций предпринимать тот шаг, который ему приписывают, и что таким образом данное сообщение совершенно ложно».

Первое официальное японское заявление по русскому вопросу после октябрьского переворота таким образом категорически протестует против предписывания Японии интервенционных планов. Нужно полагать, что неверный в действительности слух о заявлении японского посла в Петрограде опровергается так категорически лишь потому, что он имел место как раз в период наибольшего понижения кривой интервенционных планов. А к началу января 1918 года стремление в правительственных японских кругах снять с Японии о1виненияв интервенционных планах настолько сильно, что 3-го января токийский корреспондент «Берлинер Тагеблатт» телеграфирует своей газете, будто японское правительство постановило возобновить дипломатические сношения в самой полной степени с новым русским правительством. Конечно, это был только слух, но весьма показательный. Через два дня одна провинциальная английская газета, печатая сообщение, что Советское правительство предложило союзникам принять участие в брест-литовских переговорах, пишет: «Вряд ли может быть сомнение, что это предложение будет отклонено, но существует надежда, что ответ союзников будет выдержан в форме полного и исчерпывающего объяснения целей союзников, и что это заявление явится противовесом германской пропаганды в Россииг которая создала в русском общественном мнении столько горечи по отношению к союзникам». Циркулируют также интересные слухи, будто в связи с возвращением Бьюкенена из Петрограда уже усиленно обсуждаются кандидатуры его заместителей.

Конечно, кампания некоторых органов печати за посылку в Россию представителей левых партий вместо Бьюкенена не увенчалась успехом, хотя она и приняла весьма широкие размеры,сочетавшись, между прочим, с последовавшим в это время назначением Литвинова советским представителем в Лондон. Эта кампания совладала и с кампанией за признание Советской власти. Две большие либеральные газеты «Дейли Ньюс» и «Дейли Кроникль» выступили застрельщиками. Обсуждая положение брест-литовских переговоров, «Дейли Кроникль» в передовице от 4-го января пишет: «Правительства Англии, Франции и Соединенных Штатов не могут быть безразличными к тому, что происходит, и было бы очень глупо, если бы они довели свое дело до проигрыша, связав его с вопросом о непризнании большевистского правительства. Формальное признание всегда являлось многосторонней проблемой, требующей осторожности и медленности, но практическое признание, которое состоит в поддержании активных отношений с наименьшим, по возможности, количеством трений и совмещенное с осторожным вниманием к практическим вопросам, никогда не может последовать слишком рано». Далее газета переходит к вопросу о возвращении Бьюкенена, указывает на необходимость посылки нового представителя в Петроград и пишет: «То, что сейчас нужно, это не новый посол, а представитель необычного типа, хороший практик, и лицо, приемлемое для фактического русского правительства, лицо, могущее создать наилучшие англо-русские отношения, независимо от внутреннего положения России». «Дейли Ньюс» от того же числа, в передовице под заглавием «Почему мы глухи?» высказывается еще более решительно. Газета обсуждает ход брестских переговоров, расточает похвалы Троцкому и заявляет: «Неужели мы должны быть молчаливыми и пассивными свидетелями брестского конфликта! Неужели союзники должны стоять в стороне и не принимать в нем участия! Неужели мы оставим Россию одну бороться с нашим врагом без нашего руководства, поддержки или симпатии? Эти вопросы должна себе задать английская и вся союзная демократия. Почти год мы играли с русской революцией. Почти год мы упускали случай за случаем для того, чтобы обратить революцию в наиболее мощное орудие победы. Неужели эта трагедия бездейственности не прекратится? Если мы боремся за низвержение прусского милитаризма и прусской автократии, то почему мы не обращаем всей нашей энергии на поддержку той одной нации, поставившей все на защиту того обнаженного принципа, о котором мы толкуем столь пышными фразами. Настоящий момент требует большого решения от союзников. Этот момент не должен быть потерян; если государственные люди не будут действовать, то должны действовать народы». Даже «Таймс», обсуждая в тот же день русское положение в очень сдержанной статье, воздерживающейся от всех обычных эпитетов по отношению к Советскому правительству, писала: «0т‘езд Бьюкенена из России находится в связи с нынешним положением в России. Этот от‘езд знаменует, что слабость нынешнего петроградского правительства и его отношение к лондонскому договору не позволяют в настоящее время нашим отношениям с этим правительством быть такими, каковы они были с предшественниками этого правительства. Тем не менее, наша старая дружба к русскому народу, наша симпатия к его затруднениям, наше серьезное желание, чтобы он восстановил подобающее ему положение среди других наций, и наши надежды, что это положение будет скоро восстановлено—все это остается таким же крепким и сильным, как и в любой из прежних периодов>.

Эти характерные статьи на-ряду с тем фактом, что именно в это время английское правительство освободило из заключения и дало возможность выехать в Россию Чичерину и Петрову, ясно свидетельствуют о повороте в общественных настроениях. Почти все газеты озаглавливают свои статьи о России; «Новое положение в России», «Пробуждение России» и т. д. «Дейли Кроникл", которая еще недавно приветствовала слух о занятии японцами Владивостока, не ограничилась вышеприведенной статьей, и в тот же день 4-го числа поместила следующую заметку своего дипломатического корреспондента: «Сейчас существуют три возможности: либо большевики уступят, либо уступят немцы, либо будет разрыв переговоров. Первое вряд ли произойдет в виду декларации Троцкого (речь идет о декларации Троцкого на заседании Центрального Исполнительного Комитета 2-го января). Второе возможно, но наиболее вероятным является третье. Россия является страной неограниченных возможностей, и возобновление войны вполне мыслимо. Если такое положение будет иметь место, и если большевистская власть консолидируется, то тогда естественно следует признание большевистской власти, как фактического правительства. И если это будет так, то вполне логично, что представителем этого правительства в Англии должен явиться социалист. Г-н Литвинов, назначенный советским представителем в Англии, займет, весьма возможно, здание русского посольства». Уделив далее несколько комплиментов Литвинову, газета продолжает: «Естественно, встает вопрос о нашем посольстве в Петрограде. Вполне возможно, что на место Бьюкенена будет послан дипломат с отчетливо выраженной симпатией к идеям революционной России. Как бы там ни было, в ближайшее время мы можем ожидать новых заявлений по отношению к России, каковые, если они будут соответствовать принципам демократии, безусловно усилят дело союзников в России».

И тут, рядом с этой заметкой, газета помещает обширное интервью с Литвиновым, выдержанное в определенно сочувствующих советской России тонах.

Правда, в тот же день ярко реакционная вечерняя газета «Глоб» опровергает информацию «Дейли Кроникл», но это опровержение довольно мягко. Газета пишет: «В связи с некоторыми заявлениями «Дейли Кроникл» нам авторитетно сообщают, что вряд ли возможно что-либо больше, чем установление неофициальных сношений между британским правительством и существующим в России режимом. Что-либо более определенное будет, повидимому, зависеть от санкционирования нынешнего русского режима Учредительным собранием. Что касается признания Литвинова, и занятия им здания русского посольства, то по этому вопросу ничего пока не решено. Многое должно зависеть от развития событий. По поводу заявления «Кроникл», что Бьюкенен будет заменен дипломатом с отчетливо выраженной симпатией к деятелям революционной России, мы можем авторитетно сообщить, что вопрос о преемнике Бьюкенена еще не поднимался». Совершенно ясно, что это опровержение непосредственно было продиктовано из министерства иностранных дел. И тем более это важно, что заявление это представляет большой шаг вперед по отношению не только к ноябрьской позиции враждебного непризнания советского режима, но и к декабрьской позиции максимальной сдержанности и воздержания от каких бы то ни было обязующих обещаний* до том условном смысле, как это имеет место в данном заявлении.

С другой стороны почти ни один голос в прессе не раздается определенно и решительно против возможности при известных условиях того или иного признания Советской власти. Лишь в реакционной газете «Манчестер Диспач» находим 5-го января следующую характерную фразу: «Предоставить признание одним только большевикам и воздержаться от признания других русских правительств, ^образовавшихся на Украине, Дону и Сибири, было бы весьма неразумно И не справедливо: политика союзников должна состоять в том, чтобы поддержать южную и азиатскую Россию и через их правительства, а не через петроградское, работать над восстановлением России». Выдержка эта ясно свидетельствует, что реакционные круги в Англии начали беспокоиться в связи с возникавшими новыми возможностями.

То заявление об отношениях союзных правительств к России, которое ожидала «Дейли Кроникл> не заставило себя долго ждать: 5-го января британский премьер—Ллойд Джордж, излагая перед делегацией рабочей партии характер и цели войны, заявил по поводу России: «Я не буду пытаться трактовать вопрос о русских территориях, находящихся сейчас под германской оккупацией. Русская политика с момента революции развивалась так быстро, прошла гак много этапов, что теперь трудно говорить, каково будет положение, когда настанет обсуждение окончательных условий европейского мира. Нынешние правители России ведут сейчас сепаратные переговоры с общим врагом, не обращая внимания на те страны, которые Россия вовлекла в войну. Я не хочу упрекать, я хочу лишь изложить факты для того, чтобы выяснить, почему Англия не может считаться ответственной за решение принятое без нее, без ее совета и без обращения к ней за помощью». Далее Ллойд Джордж говорит о судьбе тех русских провинций, которые находятся в руках немцев, и заявляет: «Мы с гордостью будем сражаться до конца бок о бок с новой русской демократией, и тоже сделает Америка, Франция и Италия. Но если нынешние правители России будут действовать независимо от их союзников, то у нас нет возможности вмешаться, чтобы предотвратить катастрофу, которая неизбежна постигнет Россию. Россия может быть спасена лишь ее собственным народом»1.

1 «Таймо, 6/1 1918 г.

 

Конечно, это не то заявление, которого ожидала «Дейли Кроникл», но оно в то же время резко отличалось от слов Сесиля 24-го ноября, и заявления Бальфура от 9 марта. Ожидание же «Дейли Кроникл* реализовалось до известной степени знаменитой речью Вильсона перед Конгрессом 8-го января, в которой он изложил свои 14-ть пунктов. Изложению этих 14-ти пунктов предшествовала обширная речь. Небезынтересно привести места из нее, относящиеся к брест-литовским переговорам и к России. Характеризуя ход переговоров, Вильсон говорит: «Российские представители представили не только вполне определенную программу принципов, на которой они хотят заключить мир, но точно также определенную программу практического применения этих принципов. Германские представители противопоставили им свою программу, практически сводившуюся к программе территориальных оккупаций и переговоры были оборваны: Русские представители действовали искренно и серьезно, они не могут обсуждать предложений, стремящихся к завоеванию и к господству*. Далее Вильсон бросает следующую фразу: «Русские представители настаивали, вполне справедливо, очень мудро, и в согласии с освободительными принципами современной демократии на том, чтобы мирная конференция происходила при открытых дверях». Наконец, резюмируя эту часть своей речи, Вильсон говорит: «Есть голос, призывающий к определению принципов мира, который, как мне кажется, является более волнующим, более захватывающим, чем все голоса, раздающиеся сейчас. Я говорю о голосе русского народа. Русский народ бессилен и беспомощен перед Германией, и тем не менее дух русского народа не побежден. Он не хочет уступить ни в принципе, ни на практике. Взгляд русского народа на истинную справедливость по отношению к условиям мира был изложен с полной откровенностью, широтой и благородством духа, был проникнут духом любви к человечеству, и это должно вызвать восторг всякого друга человечества. Русский народ отказался отбросить свои идеалы и принести в жертву других во имя своего спасения. Русский народ взывает к нам, чтобы мы заявили, чего мы желаем и в чем мы расходимся с ними, если расходимся. Я полагаю, что американский народ желает, чтобы я ответил русскому с максимальной простотой и откровенностью. Верят ли нынешние вожди русского народа этому или нет, но наше сердечное желание и надежды состоят в том, что будет открыт путь для нашей помощи русскому народу в их стремлении достичь свободы и упорядоченного мира». После этого введения Вильсон изложил свои 14 пунктов, 6-й из них касается России, и гласит; —«Эвакуация всей русской территории и такое упорядочение всех вопросов, касающихся России, какое может обеспечить наилучшую и наиболее свободную кооперацию других стран для достижения для России ничем не препятствуемой возможности независимого определения ее политического развития и национальной политики; такое решение всех вопросов, касающихся России, которое обеспечит ей искренний прием в общество свободных наций, при наличности у нее всех тех государственных институтов, которые она сама себе выбрала; более чем доброжелательное к ней отношение, и также помощь всякого рода, в какой Россия будет нуждаться, и каковой она будет желать. Отношение к России братских наций в ближайшие месяцы будет испытанием их доброжелательства, их понимания ее нужд вне их собственных интересов, и их разумных и не эгоистических симпатий» (Russian American relations, р. 50).

Как мы видим, если не заявление Ллойд Джорджа, то речь Вильсона была вполне в соответствии с той точкой зрения, которую начали в этот период развивать либеральная и радикальная английская пресса. Но английское правительство неохотно сдвинулось с точки зрения бойкота Советского правительства, и хотя в приведенном заявлении Ллойд-Джорджа и были некоторые намеки, что сдвиг этот значителен, пока что он был весьма невелик. Практический вопрос о сношениях с Советской Россией естественно связывался, как уже указывалось, с вопросом о посылке в Россию английского представителя на смену Бьюкенену, и об отношении английских правительственных сфер к Литвинову. По поводу первого вопроса, 8-го января, т.-е. одновременно с речью Вильсона, в английских газетах появилось сообщение, что английское правительство не имеет в виду посылать в Россию нового посланника, пока правительство России не станет «более упорядоченным». Комментируя это сообщение, «Дейли Ньюс» от 9-го числа называет его «инспирированным» и пишет: «Этот факт весьма печален. Настоятельной нуждой данного момента является жест симпатии к России и веры в революцию. В Россию немедленно должен быть послан представитель, и предпочтительно член рабочей партии, который в качестве посла или высшего комиссара мог бы воплощать собою наше доброжелательство и нашу лояльность по отношению к революции». «Вестминстер Газет» по этому поводу говорит: «С большим удивлением мы прочли о намерении правительства не назначать заместителя Бьюкенену. Трудно поверить, что мы сможем обходиться без посла в России, нам нужно в России лицо, которое могло бы говорить с фактическим русским правительством вполне авторитетно и взгляды какового были бы таковы, чтобы нынешние властители относились к нему с уважением». Радикальная вечерняя газета «Стар», связывая вопрос о представителе с анализом речи Вильсона, указывает, что политика Вильсона по отношению к русскому правительству неизмеримо мудрее, искреннее и справедливее, нежели политика английского правительства и реакционного военного министерства. «Нам было больно, продолжает газета, читать инспирированное заявление, что правительство не имеет в виду пока послать посланника в Россию. Наш пессимизм оправдался; Сесиль и Керзон, Мильнер и Карсон одержали верх над демократическим импульсом премьера... Во имя человечества, мы должны заставить наше правительство принять вильсоновскую политику открытой дипломатии. Мы должны заставить правительство ответить на голос русского народа, обращающегося к демократиям мира. И единственный способ ответа, это немедленно послать в Россию английского демократа, в роде Гайндмана или Гендерсона». Реакционна» пресса, совершенно замалчивая вопрос о посылке представителя, в своих комментариях вильсоновской речи, также старается игнорировать часть, касающуюся России. Вряд ли умолчание было случайно, и оно во всяком случае резко подчеркнуло большую разницу в точках зрения Вильсона и Ллойд-Джорджа. Впрочем, мы находим почти официальный материал, свидетельствующий об этой разнице; так, вашингтонский корреспондент «Морнинг Пост» помещает в своей газете от 11-го января следующую телеграмму, датированную 9 января. Корреспондент пишет: «Прочтя последнюю речь Ллойд-Джорджа, Вильсон был разочарован, ибо Ллойд-Джордж в своей речи высказался за фактическое предоставление России ее судьбе, или по крайней мере таково было впечатление, какое эта речь произвела на Вильсона». «Стремясь заполнить этот пробел, — пишет далее корреспондент, Вильсон и отвел в своей речи такое значительное место - России».

Итак, «весенние настроения» английского правительства были очень непродолжительны. После нескольких дней колебания английское правительство, повидимому, решило возвратиться к своей ноябрьско-декабрьской политике непризнания и воздержания от каких-либо обязывающих заявлений.

Гораздо больше активности было обнаружено в это время французской политикой, при чем эта активность шла в сторону прямо противоположную направлению Вильсона. Если Вильсон почти определенно высказывался за признание Советской власти, если Ллойд-Джордж, более или менее колеблясь, ставил в зависимость это признание от дальнейших событий, то Франция в январе месяце решительно вступила на путь помощи врагам Советского правительства, т.-е. фактически на путь интервенции. 9-го января, на другой день после появления в печати речи Вильсона, т.-е. в момент, когда французское правительство уже было ознакомлено с его точкой зрения, во французской прессе появилось официальное заявление, что французское правительство предоставило заем Украинской Раде, которая в эго время начала уже активно выступать, — пока еще только на дипломатическом фронте,—против Советского правительства. Предоставление займа, который некоторыми газетами определялся суммой в 3 80 милл. франков, совпало с назначением главы французской военной миссии на юго-западном фронте, официальным представителем Франции в Украинской Республике. В то же время, посылая официального представителя в Киев, французское правительство категорически отказалось послать даже неофициального представителя в Петроград. Еще 1-го января французская социалистическая партия внесла запрос в парламент о предоставлении членам партии паспортов для поездки в Россию. В паспортах было отказано. 11-го января социалисты внесли по этому вопросу интерпеляцию в парламент. Поддерживая эту интерпеляцию, Кашен и Тома ссылались на речь Вильсона. Французский министр иностранных дел Лишон произнес в ответ на интерпеляцию обширную речь, в начале которой указал, что французская точка зрения на проблемы войны и мира вполне совпадает с точкой зрения Вильсона и Ллойд Джорджа, и затем продолжал: «Что касается вопроса о паспортах в Россию, я заявляю, что я принципиально ничего не имею против, чтобы французские социалисты вошли в сношения с русскими социалистами. Если мы отказали в паспортах, то только по причине практической. Положение в России слишком неясно, существующее в Петрограде правительство не признано ни одним из союзников, не признано и Вильсоном». Далее Пишон указал, что Советская власть уже нарушила обязательства по отношению к союзникам, отказавшись от заключенных договоров и захвативши русские отделения французских кредитных учреждений («Таймс», 13/1 1918 г.).

Трудно было ошибиться в связи с этим заявлением в действительном смысле предоставления займа Украине и, как свидетельствует «Манчестер Гардиан», французские планы насчет Украины разделялись и некоторыми английскими кругами. Так, через две недели после предоставления займа, когда накопилось уже достаточно информации, чтобы понять истинное значение этого факта, «Манчестер Гардиан» •в передовице от 29-го числа пишет: «Под Украинской Республикой подразумевается Украинская Центральная Рада—буржуазное учреждение, которое с самого начала находилось в открытой оппозиции к большевикам. Именно по этой причине раздавались в Англии голоса, что мы должны поддерживать Раду, так как она была враждебна к большевикам и может в конце концов их сбросить, и также потому, что, будучи антибольшевистской, она, очевидно, захочет продолжать войну. По этим причинам Франция предоставила Украине заем в 7 милл. фунтов (около 200 милл. франков) и послала правительству Рады военную миссию». Далее газета доказывает, что надежды, возлагаемые на Раду относительно продолжения войны с немцами, ни на чем не основаны, что Рада первая заключит сепаратный мир. Вилльям Хард в своей книге «История Раймонда Робинса», анализируя отношения союзников к России в начале 1919 года, пишет: «На Украине союзники оказали белому украинскому правительству свою активную симпатию и помощь. Из союзных денег Украина получила официальный подарок в 130 милл. франков»1

1 W. Hard—Raymond Robins, own story, p. 101

 

Свое окончательное освещение вопрос о предоставлении Раде займа получает в заседании английского парламента 5 февраля: член парламента Аутвайт задал вопрос: соответствует ли истине, «что французское правительство субсидирует Украинскую Республику на сумму в 11 милл. фунтов стерл. и что французская военная миссия направилась в Украину? Предприняты ли эти шаги в согласии с английским правительством, и, если так, то по каким причинам эти шаги были предприняты?» Роберт Сесиль ему ответил: «Мое правительство не считает возможным делать какое-нибудь заявление относительно действия французского правительства на Украине». Член парламента Кинг задает тогда следующий вопрос: «Осведомлен ли Роберт Сесиль, что на последнем заседании Верховного военного совета было заявлено, что между союзниками достигнуто соглашение по всем пунктам, и не является ли это заявление исчерпывающим весь этот вопрос?»—Кинг этим намекает, что французское правительство, предоставляя заем Украине, не могло действовать без согласия английского правительства. Роберт Сесиль заявляет в ответ на вопрос Кинга, что этот вопрос является «неуместным» (Парламентские отчеты, том 103, стр. 2057).

Но во всяком случае, если английское правительство и участвовало в предоставлении займа, то оно в тоже время не хотело отрезать себе возможности признания при известных обстоятельствах Советского правительства, хотя оно, как было указано выше, ни в каком случае не считало этого признания вопросом данного момента. 15-го января в «Дейли Мейль» появилась обширная статья Герберта Уэллса, в которой он говорит о необходимости признания или полупризнания Советской власти. 16-го января в «Дейли Мейль» появляется следующая информация по поводу этой статьи: «Точка зрения Уэллса считается в ответственных кругах иррациональной, опасной и даже гибельной, если она была бы реализована. Но в то же время, как нам сообщают, британское правительство находится ныне в состоянии полуофициальных сношений с Литвиновым «большевистским послом в Лондоне». Министерство иностранных дел вошло в неофициальные сношения с Литвиновым, ибо оно пришло к выводу, что, по крайней мере в настоящее время, большевистское правительство сильно укрепилось в России и что ничего не может быть достигнуто игнорированием этой фактической власти, как бы эфемерно ее существование ни было. Во всяком случае при нынешнем положении правительство желает несколько расширить размер неформальных сношений, установленных с Петроградом через Литвинова. Но общественное мнение должно провести резко-демаркационную линию между этим методом создания канала для сношений в исключительно практических целях и, если возможно, в целях взаимной выгоды обеих сторон—и между тем, что обычно понимается, как признание Советского правительства. От такового признания, как нам сообщают, британское и прочие союзные правительства временно воздерживаются по следующим главным причинам: 1) Еще нет доказательств того, что большевистское правительство представляет законное большинство русской нации. 2) Большевизм ознаменовал свой приход к власти актом небывалой измены по отношению к союзникам, выразившимся в непризнании договоров, заключенных с русской нацией. 3) Ленин и Троцкий перед тем, как открыть переговоры с врагом, нанесли серьезный удар союзническому делу, разрушив русскую армию и уничтожив возможность ее помощи союзникам. 4) Большевизм подорвал кредитную систему России, захватив банки, парализовал промышленность и создал хаос и анархию. 5) У союзников все еще имеются друзья в России. Если бы большевистский захват власти был признан союзниками, то каждую из союзных держав можно было бы обвинить в измене своим друзьям. Британское правительство считает нужным помогать своим друзьям. Трудно считать ноты нынешнего большевистского режима, какими бы пацифистскими они бы ни были по своим целям, свидетельством дружбы к союзникам. Англия стоит лицом к лицу с печальным фактом, что почти все акты большевизма имели результатом, независимо от их мотивов, облегчение выполнения германских планов относительно России. 6) Большевистская пресса, хотя она и изобличала Германию, в то же время с гораздо большей силой нападала на союзников вообще, и на Англию в частности.

«По поводу заявления Уэллса,—продолжает газета,—что большевизм честен, нам сообщают, что правительство абсолютно не имеет никакого намерения и желания обвинять Ленина и Троцкого в этом вопросе. Британские власти очень хотели бы верить, что большевики честны, но пока они не знают, честны они или нет».

Если информация «Дейли Мей ль > действительно отражает настроение правительственных кругов, то не трудно заметить, что «неофициальные сношения с Литвиновым» являются для английского правительства лишь неизбежным злом. Но, хотя газета старается внушить своей информацией, что правительство не скрывает своих сношений с Литвиновым, в своих парламентских заявлениях, правительство старалось как можно преуменьшить значение этих сношений и вообще в своих ответах не отступать от своей прежней испытанной тактики, которая сводилась в последнем счете к заявлению об отказе отвечать на вопросы, касающиеся России. За весь январь месяц представители правительства сделали лишь одно более или менее исчерпывающее заявление поэтому вопросу. Так, на заседании 16-го января целая серия вопросов была задана депутатами Макдональдом и Кингом: «1) Находится ли правительство в официальных дипломатических сношениях с Советом Народных Комиссаров. 2) Послан ли какой-нибудь дипломатический представитель в Петроград. 3) Если послан, то послан ли он с обычными привилегиями посла. 4) Может ли правительство сделать какое-нибудь заявление по вопросу о признании Советского правительства. 5) Находится ли прежний русский посол Набоков в Англии в сношениях с министерством иностранных дел. 6) Каковы вообще подлинные дипломатические отношения, существующие между Англией и Россией. 7) Признан ли Литвинов правительством как официальное лицо; если нет, имеет ли правительство какой-нибудь путь сношений с официальным русским правительством, и каков этот путь. 8) Обусловлен ли постановлением военного совета тот факт, что Литвинову не разрешается получать телеграммы из России, что его телеграммы в Россию приостанавливаются, что он не пользуется обычными привилегиями дипломатических представителей, и будут ли ему предоставлены те льготы, которые ему нужны как официальному представителю». Бальфур указал, что он на все эти вопросы ответит одним заявлением: «Мы не признали петроградской власти, как фактического и юридического правительства России, но мы проводим необходимые дела неофициальным путем через посредство агента, действующего по инструкциям нашего посольства в Петрограде. Большевистские власти назначили Литвинова своим представителем в Лондоне, и мы намерены войти в аналогичные неофициальные сношения с ним. Набоков, являвшийся уполномоченным последнего русского правительства, по-видимому, останется в Лондоне до тех пор, пока он не будет отозван правительством русского народа. Совершенно ясно, что нынешнее соглашение необычно и носит временный характер. Но хотя оно не может быть включено в обычные рамки дипломатических сношений, оно, по нашему мнению, является наилучшим, отвечающим нуждам момента». Кинг вновь возвратился к вопросу о Набокове, попросив Бальфура точно определить положение Набокова, а именно: находится ли он в каких-либо сношениях с английским правительством, несмотря на то, что он был официально уволен нынешними русскими властями.—Бальфур сказал, что он не может констатировать, что Набоков был официально уволен, но что, вообще говоря, он ничего не может прибавить к своему заявлению. Кинг не удовлетворился этим и задал дальнейший вопрос: «В виду попыток, делаемых партией, к которой принадлежит Набоков, восстановить Англию против нынешней петроградской власти, не считает ли возможным Бальфур выяснить, не находимся ли мы в сношениях с лицами, устраивающими заговоры против существующей в России власти». Бальфур еще раз сказал, что ничего не может прибавить к сделанному заявлению. Тогда член парламента Линч пытается спровоцировать Бальфура, задав следующий вопрос: «Попытается ли английское правительство следовать по пути, указанному Вильсоном, и хочет ли английское правительство поддерживать добрые сношения с правительством, которое, желаем мы того или нет, фактически правит Россией? Могу я задать вопрос...» Председатель парламента прерывает Линча, заявляя, что Бальфур уже сказал, что ничего не может прибавить к своему ответу. Далее Кинг задает ряд вопросов насчет условий, при которых произошло освобождение и отсылка в Россию Чичерина, желая установить, обратился ли Троцкий непосредственно к министерству иностранных дел. Бальфур ответил, что Чичерин был освобожден постановлением министерства иностранных дел на основании представления Бьюкенена, и что Троцкий лично не входил по этому поводу в прямые дипломатические сношения с английским посольством.

В тот же день и накануне в парламенте был задан ряд вопросов по поводу признания Финляндии. Члены парламента указывали, что Франция уже признала Финляндию, и спрашивали об отношениях Англии к финляндской независимости. Бальфур заявил, что правительство еще не имеет возможности признать Финляндию юридически, но что британскому консулу в Гельсингфорсе даны инструкции войти в сношения с существующим в Гельсингфорсе правительством. На следующий день Кинг поднимает вопрос об интервью Бьюкенена, желая узнать, было ли сделано Бьюкененом заявление о том, что Англия не признает Советского правительства на основании инструкции военного кабинета или инструкций министерства иностранных дел, или по собственной инициативе Бьюкенена. Бальфур заявляет, что он не знает о таком заявлении Бьюкенена.

24-го января член парламента Линч пытается муссировать идею о посылке в Петроград на смену Бьюкенена лица, «идеи которого не ограничены официальными рамками и соответствуют нынешнему моменту». Бальфур отказывается от ответа на этот вопрос. Новая серия вопросов задается 23-го января. Кинг, Аутвайт и Линч спрашивают, верны ли слухи, что английское правительство сделало представление русскому правительству от имени британских горно-промышленных синдикатов, земли и капиталы коих были конфискованы, и если это верно, то были ли подобные представления сделаны другому,—нереволюционному правительству. Бальфур ответил, что он об этих слухах не знает, но что, принципиально говоря, министерство иностранных дел может сделать представление каждому правительству в каждом отдельном случае конфискации английской собственности. Далее следует вопрос Кинга относительно положения •британской военной миссии в Петрограде и относительно того, какую пользу может эта миссия принести, ввиду нежелания английского* правительства снабжать далее Россию военными припасами. Ответ Бальфура гласил, что в настоящее время нет намерения отозвать* военную миссию из России, и что больше ничего по этому поводу он заявить не может (Парламентские отчеты, том 101, стр. 954—955).

28-го января Линч вновь возвращается к вопросу, намерено лк послать английское правительство в Петроград представителя, симпатизирующего республиканским идеям. Бальфур на этот раз счел возможным не уклоняться от ответа, и заявил, что правительство не намерено этого сделать. В связи с появившимися за эти дни в газетах усиленными слухами о низвержении Советской власти, Линч задал вопрос, задерживаются ли английской цензурой телеграммы, касающиеся действий нынешнего русского правительства и исходящие от самого этого правительства в то время, как цензура разрешает печатать самые дикие слухи, невыгодные нынешней русской власти. Секретарь по иностранным делам заявил что он ничего по этому поводу сообщить не может (Парламентские отчеты, том 101, стр. 1277). Данный вопрос был вновь поднят в заседании 5-го февраля, когда, было запрошено относительно числа петроградских радио-телеграмм, принятых английскими станциями, сколько из них было задержано целиком, сколько подвергнуто частичной цензуре, сколько опубликовано целостью и будут ли в дальнейшем большевистские сообщения печататься без цензуры. Секретарь по иностранным делам вновь уклонился от ответа, заявив, что радио-телеграммы из России находятся под действием общих законов о цензуре, как и все прочие телеграммы 1.

1 Парламентские отчеты, т. 101, стр. 205—258.

 

Этим кончаются парламентские запросы о России в данной парламентской сессии. Они показывают, что правительство, как и раньше, уклоняется от каких либо обязующих заявлений, и что сделанный шаг вперед заключается лишь в подтверждении вступления с Литвиновым в неофициальные сношения. Каким бы незначительным ни представлялся этот шаг,—в действительности он явился наибольшим шагом,, когда либо сделанным английским правительством в отношении Советской России вплоть до 1920 года. Все дальнейшие шаги были в этом смысле шагами назад.

Если в первой половине января, как мы указывали, кривая интервенционных планов шла определенно вниз, то затем этот процесс замедлился, приостановился и даже начал замечаться обратный процесс, ясно выявившийся в феврале.

Одним из внешних поводов, вызвавших этот процесс являются, быть может, обострившиеся в то время взаимные отношения между советской Россией и Румынией, закончившиеся временным арестом румынского посла Диаманди. Английская реакционная пресса подняла страшный шум в связи с этим арестом, но вместе с тем. корреспондент «Моргнинг Пост», телеграфируя из Петрограда об аресте Диаманди и пытаясь объяснить причины этого события, пишет: «Возможно, что нынешнее правительство имеет особые причины рассматривать Румынию, как враждебную державу, ибо я слыхал несколько времени тому назад, что румынские силы об'единились с юго-восточным союзом, т.-е. с тем движением, которое петроградское правительство называет контр-революционным». Неясный намек корреспондента «Мор-нинг Пост» находит в дальнейшем подтверждение в телеграмме «Рейтера» из Одессы 23-го января, гласящей: «Румынское правительство, в целях охранения своего продовольствия и запасов и коммуникационных линий, принуждено было занять некоторые пункты на русской территории, заявляя вместе с гем, что эта оккупация носит временный характер». В дальнейшем мы еще вернемся к вопросу об этом наступлении Румынии, и постараемся установить, не происходило ли оно в соответствии с планами союзников.

Но гораздо большее значение в процессе усиления интервенционных планов имел не румынский инцидент, а наметившийся в конце января поворот в сторону интервенции в Японии. Первый намек на этот поворот проскальзывает в следующей телеграмме «Рейтера» из Токио от 15-го января: «Официально заявляется морским министром, что военное судно было отправлено во Владивосток для защиты иностранных интересов». Проходит неделя молчания, и 22-го января японский премьер гр. Тераучи заявляет в японской верхней палате: «Положение в России весьма сильно беспокоит нас; как истинный друг России, Япония сильно надеется, что Россия удовлетворительно разрешит свои затруднения и создаст устойчивое правительство. К сожалению, я весьма встревожен последними сведениями, гласящими, что внутренний беспорядок в России постепенно распространяется на ее владения в Восточной Азии. Япония считает себя ответственной за поддержание мира в этих местностях. Следовательно, в том случае, если мир будет находиться в опасности, что весьма тяжело отразится на наших интересах, японское правительство не будет ни минуты колебаться предпринять необходимые меры» 1

1 «Дейли Мейль», 29/1—1918 г.

 

И почти одновременно с этим заявлением Тераучи мы читаем в хорошо осведомленной реакционной газете «Манчестер Диспач», что английское правительство назначило своим представителем перед украинским правительством Лесли-Уркварда—крупного английского финансиста, явившегося впоследствии одним из главных деятелей интервенции. Сообщив об этом факте, газета тут же пишет: «Нам сообщают, что наше правительство не имеет ввиду признать нынешней петроградской власти, но вто же время предпринимает все необходимые меры для того, чтобы удержать Россию в составе Антанты. Это весьма трудная задача, и между двумя правительствами (очевидно Англией и Францией) происходят, в связи с ее выполнением, весьма важные переговоры, которые, как можно надеяться, приведут к удовлетворительным результатам. Если же нет, то, как нам сообщают из авторитетных источников, японское правительство будет принуждено принять по отношению к России линию поведения, которая явится ярким контрастом к господствовавшим прежде дружеским отношениям к России». Повидимому, газета хочет здесь внушить, что в случае бездействия Англии, начнет действовать Япония.

Напротив, другая реакционная газета «Пелль Мелль Газет» в тот же день 22-го января пишет: «По отношению к России есть основание полагать, что правительство находится сейчас в более тесном соприкосновении с Петроградом, и есть доказательство, что цели союзников лучше сейчас понимаются в Петрограде, нежели они были понимаемы прежде. Союзники будут осуществлять политику терпения и ничего не будет сделано, что носило бы характер вмешательства во внутренние дела России».

 

Содержание МИХ. ЛЕВИДОВ - К ИСТОРИИ СОЮЗНОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В РОССИИ