Карта сайта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА II. «Контакт»—«Интервенция».

Эта фраза Бьюкенена, передаваемая, таким авторитетным свидетелем, как его собственная дочь, была произнесена незадолго до октябрьского переворота; незадолго же до переворота, всего за неделю, 1-го ноября 1917 г. газета «Глоб», авторитетный орган английских милитаристических кругов, ставшая впоследствии лидером интервенционной прессы, писала: «Сейчас наступил лучший момент для действия союзной дипломатии. К несчастию, до сих пор союзники беспомощно наблюдали, как Россия сама себе перерезывает горло. С того самого момента, как в Петрограде раздалось магическое слово «Революция», наши политики словно впали в состояние гипноза, но еще не поздно поправить положение. И западные державы должны поправить его, послав в Россию своих способнейших офицеров, для того, чтобы поддержать контакт правительства Керенского с союзными армиями». Конечно, слово «контакт», употреблено здесь ради скромности. В России в этот момент находилось достаточное количество офицеров для поддержания контакта, и, как мы видели, один из них, генерал Нокс, поддерживал этот контакт довольно своеобразно. Газета «Глоб» имела в виду не контакт, а помощь, и не правительству Керенского, а контр-революции. Но было уже поздно. Через семь дней произошел переворот.

В наши задачи не входит рассказывать о той злобной панике, которая охватила английскую прессу и английские парламентские круги при первом известии о перевороте, о начавшейся с первого дня переворота— кампании лжи и клеветы против нового Советского правительства, кампании, которая столько раз возобновлялась потом Во всей этой панике, во всей этой кампании нас интересует лишь одна деталь, одна сторона: нам важно выявить и проследить тот путь, следуя по которому робкий шопот—«контакт» мало-по-малу превратился в ясно и недвусмысленно звучащее слово—* интервенция». Поэтому в дальнейшем, за исключением основных фактов антанто-русских отношений, мы будем останавливаться лишь на тех, которые имеют то или иное отношение к интервенции, которые делают этот период, период—ноябрь 1917—март 1918 г.—первым периодом подготовки интервенции.

Период этот открывается характерной нотой. 8-го ноября, сейчас же после получения известия о перевороте, «Дейли Экспресс», весьма влиятельная обывательская газета, очень верно отражающая настроение мелко-и среднебуржуазных кругов, пишет: «Нации, равно как и индивиды, могут быть спасены лишь самими собой. Многие из нас находились в положении, когда наши друзья бывали втянуты в беду и затруднения, и мы были бессильны помочь им. При таком положении каждый наш совет был бы более нежели бесполезным; наше вмешательство рассматривалось бы как непрошенное и лишь ухудшило бы положение. Точно таким является сейчас положение Англии по отношению к России». И дальше газета доказывает, что Россию нужно предоставить на время самой себе. Чутье газеты—поразительно. Лозунг интервенции еще не произнесен, но обывательская газета чувствует, что этот лозунг неизбежен. И на самом деле, в тот же день, 8-го ноября, «Морнинг-Пост» произносит его. В статье, под заглавием «Революция, сделанная Германией», газета дает основную ноту грядущей кампании лжи и клеветы. Мы читаем: «Последователи Ленина—будет ли долгим или нет их существование—являются определенными врагами Антанты и открытыми друзьями Германии. Никаких дел поэтому с ними быть не может. Перед союзниками лишь одна задача: установить какими-нибудь средствами связь с русским народом и с теми его элементами, которые остаются верными союзникам. Мы полагаем, что эта работа может быть выполнена дружественным сотрудничеством Соед. Штатов и Японии».

В этих осторожных, но столь много говорящих словах, зародыш всей идеологии и практической программы интервенции, — вплоть до указания роли Японии. Либеральная «Вестминстер Газет» прекрасно расшифровала эти слова, когда на другой день в передовице писала: «Мы должны быть весьма осторожны в эти дни и не делать ничего такого, что дало бы возможность максималистам (этим термином называли в первые дни—большевиков) сказать, что мы, а не немцы, являемся врагами, что мы покушаемся диктовать им, что они должны делать и как они должны решить свои внутренние дела». Газета понимает, что стремление диктовать России, как она должна решать свои внутренние дела, появилось с первого же момента, как стало известно о перевороте.

Однако, словно следуя совету «Вестминстер Газет» английское правительство и общественные круги решили пока что держаться выжидательно. В газетах в течение двух недель наблюдается определенная сдержанность. Конечно, на всякий лад повторяется, что Советское правительство не может ожидать признания, но дальше этого не идут: большинство статей ограничивается сопоставлением различных информаций о событиях и стремлениями выяснить, каково в сущности положение в России.

Будущему историку небезынтересно будет отметить, что, когда 10-го ноября юнкера захватили на несколько часов Петроградскую телеграфную станцию, они успели разослать телеграммы, что Советское правительство сброшено; и английская пресса, хотя и с оговорками, склонна была доверять этим сообщениям. Уже в эти дни Стокгольм начал свою поистине красочно-лживую работу «осведомления» о России. После сдачи Краснова, после бегства Керенского, Стокгольм сообщал, что Краснов вошел во главе победных войск в Питер. Но в общем эти дни были днями выжидания.

Такое же выжидание господствовало и в парламенте. 12-го ноября министр иностранных дел Бальфур отвечает на запрос о положении дел в России, что он не может сделать никаких сообщений помимо того, что появилось в прессе. Лишь через неделю, 19-го ноября, последовал новый запрос, заставивший Бальфура признать факт победы Советского правительства. Член парламента, Кинг, задал вопрос: «Осведомлен ли министр иностранных дел о положении в Петрограде: находился ли он в течение последней недели в телеграфной связи с Бьюкененом; покинули ли за последнюю неделю какие-нибудь дипломатические представители Петроград по причинам безопасности». Баль-фур ответил: «Положение в России до сих пор неясно, хотя, очевидно, экстремисты вполне овладели Петроградом и Москвой. Происходившие переговоры об образовании коалиционного правительства до сих пор еще не привели к соглашению. Телеграфное сообщение с английским посланником в Петрограде было одно время прервано, но сейчас возобновилось. Сэр Бьюкенен остался на своем посту. Относительно того, остались ли остальные дипломатические представители—у меня нет сведений». (Парламентские отчеты, т. 49, стр. 1328).

Далее последовал запрос Бэкстона о том «какие сведения последовали от русского правительства (история тут отметит, что Ноэль Бэкстон был первым официальным лицом в Англии, употребившим термин— «русское правительство» по отношению к Советской власти), относительно условий соглашения, имевшего якобы место между русским и немецким правительствами». Бальфур ответил, что не имеет об этом сведений. Не удовлетворившись этим, Бэкстон задает дальнейший вопрос: «Могу ли я осведомиться о том, правда ли, что это якобы имевшее место заявление об условиях соглашения максималистского правительства—обсуждалось во французской прессе, но было запрещено к опубликованию в Англии и если так, то почему?»—Бальфур ответил, что этот вопрос не входит в сферу его компетенции и должен быть обращен не к нему. В своем запросе Бэкстон имел, очевидно, в виду воззвание о мире Советского правительства, опубликованное 11-го ноября в «Известиях» и в английской прессе не появившееся. Через два дня, 21-го ноября, Бэкстон вновь задает этот же вопрос, но на этот раз товарищу министра внутренних дел, Кэву.—Кэв ответил, что слухи о том, что заявление о русских условиях мира было запрещено цензором к опубликованию, не соответствует действительности.

Наследующий день, 22-го ноября, Кинг задает вопрос: «Обратил ли секретарь по иностранным делам свое внимание на необходимость свежего и более сильного дипломатического представительства в России и рассматривал ли он, в виду создавшегося нового положения, вопрос о необходимости посылки специальной миссии в Россию». Министр блокады лорд Роберт Сесиль ответил: «Ответ на обе части вопроса отрицателен» (Парламентские отчеты,т. 49,стр. 1328—1355—1614— 1826). Для пояснения вопроса Кинга необходимо отметить, что недовольство Бьюкененом наблюдалось в этот момент и в правых и в умеренно-левых кругах: в правых потому, что он не предупредил Октябрьской революции, в умеренно-левых потому, что он не оказал поддержки правительству Керенского. Вопрос о посылке миссии в Россию, о чем запрашивал Кинг, в прессе не дебатировался, хотя •очевидно, муссировался в правительственных кругах, причем какова, должна была быть эта миссия видно из следующей заметки дипломатического корреспондента «Дейли Мейль», появившейся 23-го ноября: «Во влиятельных кругах симпатизируют идее посылки в Россию весьма авторитетной миссии. Во главе такой миссии мог бы стоять ответственный государственный деятель и в связи с этим упоминалось имя Уинстона Черчилля, хотя я, со своей стороны, полагаю что мог бы быть сделан более удачный выбор. Таковая миссия могла бы быть, конечно, послана лишь по приглашению со стороны русского народа, но в настоящий момент вся трудность в том, как найти ту авторитетную власть, которая могла бы говорить от имени России». Больше о такой миссии, во главе с Черчилем, не упоминается: очевидно, это была случайная идея момента, но идея была недурна,— вспомним, что Черчилль явился лидером империализма. Лишь 25-го ноября имеет место первое официальное заявление представителя английского правительства о непризнании Советской власти. Это заявление исходило от Роберта Сесиля и гласило: «Я не верю, что шаг, только что предпринятый экстремистами в Петрограде—предложение открытия мирных переговоров с Германией—действительно соответствует желаниям русского народа. Таковой шаг явился бы прямым нарушением договора 5-го сентября 1914 г. и означал бы, что один из союзников окончательно порвал с другими союзниками в середине войны, и сделал это, несмотря на ясное и прямое обязательство в противном. Если бы русская нация сделала и одобрила такой шаг, то это фактически поставило бы русскую нацию вне европейской политической жизни. Но я не верю, что русский народ поддержит такой шаг или одобрит заявление, выпущенное теми, кто считает себя правительством, каковое заявление подстрекает солдат арестовывать своих генералов и открыть по всему фронту мирные переговоры с врагами. Если все это имело своей первичной целью разоружение русской армии, как боевой силы, то трудно усмотреть какие могли бы быть сделаны более подходящие шаги для достижения этой цели теми, кто держит власть в Петрограде. Что касается признания этих людей, то хотя совершенно невозможно избегнуть определенного круга деловых сношений сними, как например, по вопросам, возникающим из-за ареста британских подданных—за исключением этого не может быть вопроса о дипломатическом признании и сношениях с ними. Не существует намерения признавать такое правительство». («Дейли Мейль», 24/XI/17). В беседе с представителем «Дейли Мейль», появившейся в тот же день, 24-го ноября, Сесиль еще более усилил тон своего заявления, сказав: «безусловно, форма приказов Ленина и Троцкого по русской армии является таким призывом к раздору и деморализации, каковой не мог бы быть лучшим, если бы исходил от германского генерального штаба. По нашим последним сведениям, в Петрограде спокойно, и общее настроение всей страны по отношению к экстремистам—настроение апатии. Единственным лучем надежды является или может казаться лишь то, что делает или сможет сделать казацкий вождь Каледин».

Мы видим, что первое заявление члена английского правительства о Советском правительстве связывает английское правительство с именем контр-революционного вождя.

Первое же заявление является в то же время заявлением интервенционистского характера. Газета «Ивнинг Стандарт» лишь подчеркнула, но не извратила смысла заявления Сесиля, когда она в тот же вечер после заявления его в передовой писала: «Если в России произойдет контр-революция, то союзники должны быть готовы путем максимально-авторитетной комиссии помочь в восстановлении порядка и специально оказать военную помощь Каледину, Корнилову и румынской армии». День 24-го ноября может таким образом, считаться той датой, когда английское правительство в первый раз заявило о своем принципиальном согласии на интервенцию. Интересно, между прочим, что Бьюкенен, очевидно не считал уместной, или своевременной столь ясно выраженную мысль Сесиля. В заявлении 29-го ноября, выпущенном от имени британского посольства в Петрограде, Бьюкенен объясняет тот факт, что союзники не ответили на предложение Троцкого о всеобщем перемирии,—лишь техническими соображениями о том, что русскому предложению предшествовал приказ русскому верховному командованию открыть мирные переговоры, и поэтому союзники очутились перед «fait accompli». В том же заявлении Бьюкенен, между прочим, пишет: «В интервью с представителем агентства Рейтера лорд Роберт Сесиль, как будто бы сказал,—что британское правительство не может признать нового русского правительства. .. («was alleged to have been stated» l. He подлежит сомнению, что Бьюкенен через пять дней после заявления Сесиля был прекрасно осведомлен, что Сесиль эти слова—и еще более сильные—на самом деле сказал, но, повидимому, считая их в данный момент неуместными, он и попытался сделать их сомнительными, употребив термин "как будто".

Несколько иным было поведение миссии Соед. Штатов. 25-го ноября генерал Джедсон, глава американской военной мисс-ни, обратился к генералу Духонину, как начальнику русского генерального штаба, хотя Духонин в это время был уже уволен с этой должности за отказ подчиниться распоряжению Совета Народных Комиссаров, с письмом, в котором Джедсон заявлял, что ни он, ни американский посланник в России не получили от американского правительства уведомления о том, что правительство Соед. Штатов постановило прекратить ввоз военного снаряжения в Россию, вплоть до образования устойчивого правительства, могущего быть признанным Соед. Штатами. Вместе с тем, однако, Джедсон указал в этом

письме, что, по его мнению, слухи о состоявшемся постановлении правительства Соед. Штатов верно отражают точку зрения его правительства. Через три дня Джедсон. почувствовав, очевидно, что неопределенность его письма может дать почву для самых разнообразных выводов, обратился к Духонину с дополнительным письмом, в котором говорил: «В связи с моим письмом от 25-го ноября я считаю нужным заявить, что в этом письме ничего нет такого, что указывало бы, что. мое правительство выразило или намеревается выразить свое предпочтительное желание успеха одной какой-либо политической партии в России,—и одному какому-либо политическому элементу.

1 Russian - American relations, march 1917—march 1920. Documents and papers, p. 52.

 

Американцы питают величайшие симпатии ко всему русскому народу в том сложном положении, в котором он находится, и не желают вмешиваться в решение какой бы то ни было русской проблемы, за исключением такого вмешательства, которое явилось бы помощью. Американский народ симпатизирует всем частям русского народа. Американские представители здесь уведомлены, что ни одна значительная часть русского народа не желает немедленного сепаратного мира или перемирия, и безусловно Россия в праве, в связи с тем положением, в котором она сейчас находится, подымать вопрос о всеобщем мире» (Russian-American relations, р. 49).

27-го ноября полковник Вилльям Томпсон, глава американского Красного Креста в России, опубликовал заявление в русской прессе, опровергая слухи, будто Соед. Штаты решили приостановить деятельность американского Красного Креста в России. Заявление Томпсона было выдержано в очень категорических тонах. Нижеследующий факт еще более характеризует относительную лояльность Джедсона. Представитель американской армии при русском генеральном штабе, полковник Керт, 27-го ноября обратился к Духонину с заявлением следующего характера: «В согласии с определенными инструкциями моего правительства, переданными мне послом Соед. Штатов в Петрограде, имею честь уведомить вас, что ввиду того факта, что Соед. Штаты ведут войну в союзе с Россией, мое правительство категорически и энергически протестует против всякого сепаратного мира и сепаратного перемирия, которое может быть заключено Россией». (Russian-American relations, р. 55.) Как мы видим, Керт в своем заявлении опирается на авторитет Френсиса, американского посла в России; казалось бы, что Джедсону оставалось только хотя бы молча присоединиться к позиции Керта, тем не менее в ответ на протест Троцкого по поводу заявления Керта,—Джедсон 1-го декабря посетил Смольный и заявил Троцкому, что хотя он еще не имеет права в настоящий момент говорить от имени американского правительства, так как признание Советского правительства еще не имело места, он, тем не менее, явился в целях завязания сношений, выяснения некоторых обстоятельств и разъяснения некоторых недоразумений. Получив формальное заявление Троцкого о мирной политике Советского правительства, Джедсон попросил разрешения передать это заявление своему правительству и добавил: «если когда-либо и существовал момент для протестов и угроз, адресованных Советскому правительству, то теперь этот момент прошел». Джедсон пошел даже так далеко, что спросил, не желает ли Троцкий дальнейших раз‘яснений по поводу инцидента с полковником Кертом (Russian-American relations, р. 55).

Все эти документы свидетельствуют об одном: не в пример английскому и французскому правительствам, которые сразу после переворота усвоили тактику бойкота Советского правительства, каковая тактика, однако, не вполне разделялась Бьюкененом, наблюдавшим положение на месте, американское правительство находилось еще в состоянии нерешительности по русскому вопросу. Ведь характерно, что в то время, как Сесиль и Пишон уже сделали официальное заявление в связи с октябрьским переворотом, Вильсон молчал.

Зато тактика французского правительства была ясна с самого начала. Еще 23-го ноября, до того как последовало заявление Сесиля, военные агенты союзных миссий в России, во главе с французским, направили к Духонину протест против нарушения Россией договора от 5-го сентября 1914 г. о незаключении сепаратного мира, и указали на то, что нарушение этого договора со стороны России поведет к весьма серьезным последствиям. 25-го же ноября шеф французской военной миссии в России генерал Бертоло обратился к Духонину со словами: «Имею честь довести до вашего сведения телеграмму, полученную мною от председателя совета министров и военного министра. Прошу вас уведомить русское военное командование, что Франция не признает правительства Совета Народных Комиссаров, и, вполне доверяя патриотизму русского верховного командования, Франция ожидает, что последнее категорически отвергнет всякие преступные переговоры и сохранит русскую армию на фронте против общего врага. Франция уже заявляла и сейчас еще более определенно заявляет, что она не признает никакого русского правительства, способного на заключение соглашения со врагом». (Russian American relations, р. 50,).

Резюмируя положение к 1-го декабря 1917 г., мы видим, что французское правительство и французское представительство в России весьма определенно и категорически заявляют о непризнании Советского правительства. Точно также категорически заявляет об этом от имени английского правительства Роберт Сесиль в то время, как Бьюкенен как будто бы не так уже уверен в том, что это непризнание уже имело место официально. И, наконец, американское правительство, равно как и американское военное представительство, в России избегают официальных заявлений о непризнании. Франция идет еще дальше по пути непризнания и бойкота Советского правительства, специально пригласив на первое заседание Междусоюзной конференции в Париже Маклакова, как посла Временного правительства, с оговоркой, что он приглашается неофициально, так как он еще не представил своих верительных грамот.

В то же время европейская правая и официозная печать идет впереди своих правительств. В правительственных заявлениях говорится только о непризнании,печать уже начинает робко поднимать вопрос об интервенции. Пока еще не в форме прямых призывов к таковой, подобно тому, каковой был помещен на страницах «Морнинг Пост» на другой день после переворота, а только в форме информации. Информация эта открывает глаза на многое; так в «Таймсе» от 13-го ноября помещена следующая телеграмма из Токио: «Тревожные сведения из России создали повышенное настроение, вызвавшее падение бумаг на бирже. Господствует всеобщее ожидание правительственных действий в согласии с желаниями союзников». Через шесть дней в «Таймсе» от 19-го ноября появляется следующая телеграмма из Токио: «Министр финансов сделал заявление по вопросу о военных действиях Японии в Европе, сказав, что посылка японского экспедиционного отряда невозможна, и указав, что союзные правительства осведомлены о тех затруднениях, которые мешают посылке экспедиционного отряда». Комментируя эти телеграммы, еженедельный орган английских трэд-юнионов «Геральд», в статье от 24-го ноября пишет: «Очевидно, этот экспедиционный отряд предназначался для России, очевидно, союзники торопились с его посылкой».

Данные эти хотя отрывочны, но они устанавливают с непреложной ясностью, что сейчас же после октябрьского переворота возникла мысль в союзных кругах о японской интервенции, проводившаяся пока что неофициальным путем, но сразу заглохшая с тем, чтобы появиться с новой силой в конце февраля и первой половине марта, как это будет видно далее. Но если в ноябре и декабре мысль об японской интервенции оказалась преждевременной, что между прочим подтверждается сообщением Рейтера из Токио от 28-го ноября следующего содержания: «Сообщение о том, что Япония посылает войска для того, чтобы поддержать порядок в Харбине, полу-официально опровергается»,—то сейчас же начинают нащупываться другие пути интервенции. Гак, в «Таймсе» от 29-го ноября, военный корреспондент газеты пишет: «Игра не потеряна, пока она проиграна только на половину. В южной России и на территории казаков есть значительный элемент, способный сопротивляться красной гвардии и ее германским друзьям. Там, например, находится храбрая румынская армия. Эта армия будет сопротивляться на той территории, где она находится, и в русской армии ген. Щербачева есть значительные силы, которые не изменят Румынии. Имеется кроме того Украина, которая не имеет никакого желания быть затопленной красным потоком с севера, а далее к востоку есть казаки под начальством Каледина, с главной квартирой в Новочеркасске. Для союзников весьма важно всеми возможными средствами войти в сношения со всеми этими лойяльными элементами через Персию и через Транс-Сибирскую железную дорогу, и предоставить поддержку всякого рода всем тем, кто считают священными обязательства России. Союзническая конференция в Париже, пригласив русского посла (Маклакова) на это совещание, сделала правильную оценку положения. И, безусловно конференция не окончит своих занятий, не адресовав послания надежды и доверия храбрым румынам и ко всем лойяльным элементам, стремящимся оградить честность русского имени. Консервативный блок на юге России контролирует в значительной степени все источники продовольствия России и, ограничив снабжение севера, может много сделать в целях воздействия на север. Если даже австро-германцы в дальнейшем вторгнутся в южные районы России, лойяльные элементы могут отступить к Черному морю, опираясь на Черноморский флот и на донских казаков. Румынские военные круги идут даже дальше, считая возможным, что наши силы в Месопотамии при их увеличении могут соединиться с русскими в Армении и начать операции важного характера. В том или другом случае, но до тех пор пока лойяльные элементы продолжают свою деятельность на юге России, наш явный интерес состоит в том, чтобы добиться с ними соприкосновения и оказать им помощь».

Как мы видим, планы «Таймса» весьма широки и откровенны. Газета идет так далеко, что требует, чтобы Парижская междусоюзная конференция официально призвала контр-революционные силы к открытию гражданской войны без всякой маски, под каковой в дальнейшем выступала японская интервенция. Союзные правительства, однако, в тот момент не считали возможным итти так далеко. 26-го ноября, за два дня до открытия Парижской конференции, официозный французский «Тан» сообщал, что при открытии конференции французское правительство предложит опубликовать заявление, указывающее на опасность, которой подвергается Россия при большевистском правительстве, и осуждающее нарушение Россией своих обязательств. «Тан» прибавляет, что, так как Франция была союзницей России еще до войны, она имеет особенно серьезные причины для недовольства, равно как и наибольшее право взять на себя инициативу этого протеста. Нужно признать, что «Тан» значительно скромнее «Таймса». Но и эти скромные ожидания были обмануты, и Парижская конференция обошла вопрос о России совершенным молчанием, считая, очевидно, что до дальнейшего выяснения положения совершенно достаточно уже последовавшего официального англо-французского заявления о непризнании Советского правительства. Заявление Сесиля от 24-го ноября было подкреплено дальнейшими заявлениями от 26-го ноября. В парламенте, на запрос Кинга, поддерживаются ли в настоящее время сношения с русским министерством иностранных дел, Бальфур ответил: «Нет, не поддерживаются. Со времени падения Временного правительства—в России нет правительства, с которым английское правительство может считать возможным войти в сношения». На дальнейший вопрос Кинга, не является ли обычным правилом, что если правительство находится де-факто у власти, то представители Англии должны были бы быть в сношениях с этим правительством, Бальфур не ответил. И, наконец, на вопрос Ламберта, предложило ли русское правительство или лица, «заявляющие себя таковым», всеобщее перемирие на всех фронтах, и последовал ли ответ на это предложение, Бальфур заявил, что никакого ответа со стороны Англии и других правительств на это не последовало.

27-го ноября в ответ на вопрос Бальфур заявил, что английское правительство не считает возможным сделать в настоящий момент никакого заявления о положении в России. 28-го ноября, в день открытия Парижской конференции, Роберт Сесиль несколько выяснил положение. Членом парламента Чэппель вопрос был задан следующего содержания: «Намерен ли секретарь по иностранным делам вместе с другими союзниками выпустить аргументированное заявление для руководства и предостережения России в связи с серьезными результатами, немедленными в дальнейшем, которые должны последовать, если в России будет продолжаться нынешний хаос, или -если будет заключен сепаратный мир» (Парламентские отчеты, т. 49, стр. 1936). Как мы видим, вопрос выдержан в том же тоне, и почти в тех же выражениях, как вышеприведенное официозное заявление «Тан». 'Сесиль ответил, что этот вопрос находится сейчас в стадии рассмотрения. Как было сказано выше, рассмотрение окончилось для данного момента ничем. Лишь после изучения архивов мировой войны станет ясно, почему союзники в этот момент решили воздержаться от конкретных угроз интервенцией. Теперь же можно привести свидетельство известного журналиста Брейльсфорда, который писал в «Герольде» от 1-го декабря, что лишь благодаря решительному отказу Японии от выступления, союзники, у которых сейчас же после октябрьского переворота появилась мысль о японской интервенции, должны <5ыли эту мысль оставить.

Английским политическим кругам не хотелось, однако, расставаться с этой мыслью, и 1-го декабря, когда Парижская конференция уже приближалась к концу, одна провинциальная газета в обширной статье развивает широкий план оказания помощи Каледину Японией и Америкой. Автор статьи требует установления непосредственных сношений между Японией, Америкой и Калединым через Транссибирскую железную дорогу и заявляет, что от 200 до 300 тысяч японо-американских солдат будет достаточно, чтобы поддержать Каледина. «Обеспечить и фактически усилить позицию Каледина и кадетской октябристской партии—должно быть первой и важнейшей задачей Парижской конференции: сейчас необходима не пропаганда, а действия; настал момент, когда Каледину должна быть оказана помощь, чтобы он смог уничтожить большевиков».

Конечно, так откровенно могла писать только провинциальная газета, отстающая от событий. А эти события сводились к тому, что если проект интервенции находил мало сочувствия в данный момент у правительства японского, то с еще меньшим сочувствием он был встречен в Вашингтоне. Выше мы приводили документы, свидетельствующие, что Соед. Штаты с первого же момента переворота заняли позицию выжидательную и, повидимому, эту позицию они сохранили, и даже укрепили к началу декабря. Так, 1-го декабря «Рейтер» сообщает из Нью-Йорка, что, по сведениям вашингтонского корреспондента Ассосиэйтед Пресс (полуофициозное американское агентство), американское правительство придерживается позиции терпимости в русском вопросе, для того, чтобы показать свою веру в конечное торжество демократии. «Заявляется, продолжает корреспондент, что у правительства Соед. Штатов нет намерения в данный момент рассматривать Россию как врага, если бы даже Россия заключила перемирие с Германией. В виду этого, является возможным, что если Междусоюзная военная конференция в Париже решит угрожающе предостеречь Россию, американские делегаты не будут участвовать в этом предостережении». Очевидно, ген. Джедсон был знаком с этим настроением американских правительственных кругов, когда делал свое вышеприведенное заявление. Твердое стремление Америки не быть втянутой в какие бы то ни было авантюры и явилось, нужно полагать, причиной того, что Парижская конференция, несмотря на все слухи о том, что она вынесет то или иное решение по русскому вопросу, разошлась, не упомянув в своих постановлениях ни одного слова о России.

В европейской прессе в начале декабря еще попадаются запоздалые сведения о плане совместных японо-американских действий, как например, 4-го декабря копенгагенская газета «Берлингске 'Гиденде» приводит слухи, что Япония уже достигла соглашения с Америкой в вопросе о совместных действиях против России. Но это только запоздалые слухи. Соед. Штаты настолько хотят подчеркнуть в этот период свое стремление остаться нейтральными в русском вопросе, что 5-го декабря Вашингтонский стэтс-департмент, как сообщает - Рейтер», «официально заявляет, что полковник Джедсон, глава американской военной миссии в России и майор Кэрт, военный атташе, действовали без правительственных инструкций в своих сообщениях большевистскому правительству относительно позиции Соед. Штатов в вопросе о большевистско-германских отношениях». Как мы помним, майор Кэрт выступил с определенным анти-большевистским заявлением в то время, как Джедсон не менее определенно дезавуировал Кэрта. Мы знаем также, что во время войны правительства очень редко выступали с официальными опровержениями заявлений своих представителей. Если Соед. Штаты решились на такой необычайный шаг, то очевидно лишь потому, что правительству Соед. Штатов весьма важно было подчеркнуть свой нейтралитет в русских делах.

Было бы ошибочно предполагать, что позиция Соед. Штатов не встречала сопротивления в Америке и в европейских реакционных кругах. Косвенное указание на это сопротивление дает нам телеграмма корреспондента <Морнинг Пост» из Вашингтона от 10-го декабря. Корреспондент пишет: «Круги, хорошо знающие Россию, настоятельно уговаривают президента официально признать и оказать помощь одной из партий, борющихся в России и, конечно, президент не признает платных германских агентов в качестве представителей русского народа. Люди, стремящиеся спасти Россию, соглашаются с президентом, что эти германские агенты не могут быть признаны уже по одному тому, что продлится ли власть Ленина и его шайки три дня или три месяца—падение его неизбежно. Поэтому, внимание президента обращается на имена трех-четырех лиц, обладающих храбростью, решимостью и честностью. И президент весьма серьезно рассматривает этот вопрос. Лица, знающие Россию, полагают, что «ели американское правительство, действуя, конечно, совместно с союзниками, окажет материальную и моральную поддержку сильному человеку и в то же время русскому патриоту, то есть еще надежда, что это лицо, мол, об‘единит за собой широкие русские массы. Такие люди существуют в России,—говорят в Вашингтоне,—но они не могут действовать без поддержки союзных правительств. Тот факт, что генерал Каледин об'явил открытую борьбу Ленину, может ускорить соответственный шаг американского правительства».

Телеграмма эта говорит сама за себя и ясно свидетельствует, что контрреволюционная европейско-американская клика не считала своего дела проигранным, как это и обнаружилось далее в феврале и марте месяце в 1918 г. Но все же если изображать интервенционные планы союзников графически, то станет видно, что кривая агитации за интервенцию начала ползти вверх немедленно после октябрьского переворота, достигла своей максимальной высоты в этот период к моменту заседания Парижского междусоюзного совета, и тут же резко пала, снова показав признаки роста в середине февраля.

 

Содержание МИХ. ЛЕВИДОВ - К ИСТОРИИ СОЮЗНОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В РОССИИ