Карта сайта

ГЛАВА VIII - НАЧАЛО БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ В РОССИИ. ТРУДЫ В. В. КРЕСТИНИНА И М. Д. ЧУЛКОВА

В создании «гражданской истории» России во второй половине XVIII в. принимали самое активное участие В. В. Крестп-нпн, М. Д. Чулков, Н. И. Новиков, И. И. Голиков и многие другие, порывающие со старым представлением об истории как истории отдельных правителей.

Буржуазное направление в историографии второй половины XVIII в. было более представительным и определенным, чем это принято считать в нашей литературе. Уже взгляды В. Н. Татищева и его экскурсы по экономической истории России, работы П. И. Рычкова и многое другое свидетельствовали о повороте историков и неисториков к новой тематике и к новому пониманию истории, при котором центр тяжести исторического исследования перемещался от изучения политических и религиозных вопросов к проблемам и фактам хозяйственной жизни народов. Дворянская историография под влиянием развивающихся капиталистических отношений, несомненно, обуржуазилась, как впоследствии в середине XIX в. стала одворяниваться буржуазная историография. Компромисс русской буржуазии с дворянством был двухсторонним явлением: буржуазия стремилась сотрудничать с «просвещенным абсолютизмом» в своих классовых целях, дворянство — использовать буржуазию в интересах укрепления самодержавно-крепостнического государства. Это общее положение в преломлении к истории русской исторической мысли может быть проиллюстрировано взаимоотношениями А. Р. Воронцова — влиятельнейшего деятеля экономического управления России в последней трети XVIII в. — и блестящей плеяды историков — Крестинина, Чулкова и Голикова.

В. В. Крестинин (1729—1795) был, бесспорно, самым ярким представителем буржуазной историографии в России XVIII в. Литература о нем невелика. В дореволюционной историографии его исторические произведения, как правило, относились к местной, краеведческой проблематике, что в известной мере затрудняло определение роли историка Севера в развитии отечсственной науки, хотя уже современники оценили заслуги Кре-стинина по сбору исторических документов. Редактор «Новых ежемесячных сочинений» Н. Я. Озерецковскнй писал: «За полезные для общества труды издатели публично благодарят г. Кре-етпнина, рачительнейшего Академии наук корреспондента».1

Впервые биографические сведения и данные о произведениях Крестинина сообщил Болховитинов.2 В обзоре истории русской исторической мысли, сделанном в 40-х годах XIX в. А. В. Стар-чевскпм, о Крестинине сказано вскользь, в связи с характеристикой его сотоварища по разработке истории — А. И. Фомина.3

Те неполные биографические материалы, которыми до сих пор пользуются историки, были введены в литературу в конце 50-х годов XIX в. Г. Заринским.4 Несколько позже в «Архангельских губернских ведомостях» появились некоторые новые сведения о Крестинине опять-таки совместно с данными о Фомине,5 роль которого в истории русской исторической мысли еще не изучена, но, несомненно, имеет самостоятельное значение.6 Следует подчеркнуть, что ни Н. М. Карамзин, ни С. М. Соловьев в своих обобщающих трудах по истории России ничего не говорили о Крестинине как историке, хотя и использовали некоторые данные его работ. В. О. Ключевский в «Курсе русской истории» лишь мимоходом назвал произведения Крестинина «дельными историческими сочинениями».7 Только А. Н. Пыпин нашел место для исследователя Севера в «Истории русской этнографии».8 К столетию со дня смерти историка, в 1895 г., появилась небольшая статья В. Рудакова.9 В ней был приведен список произведений историка, которого автор юбилейной статьи по-прежнему считал «местным историком Двинской земли». В. Рудаков писал о Крестинине: «Несомненно, его значение для русской истории невелико: оно исчерпывается сохранением для потомства некоторых важных старинных документов и сообщением местного знакомства о состоянии нашего Севера в XVIII в.».

О школьном проекте Крестинина, носящем явно демократический характер (он до сих пор не опубликован), обстоятельно писал в начале XX в. А. А. Кизеветтер. Даже этот либерал писал о разоблачительных тенденциях в творчестве Крестинина. Он сумел разглядеть за выступлениями Крестинина общественную среду, их породившую. «В своей истории города Архангельска этот точный и добросовестный писатель-современник не поскупился на изображение многих весьма мрачных моментов из жизни архангельского посада XVIII столетия. Крестинина всего менее можно заподозрить в попытках украсить, расцветить печальную действительность», — писал он.10

Известный военно-морской историк и историк Архангельска— С. Ф. Огородников сравнительно широко использовал произведения Крестинина.11 Среди печатных источников он особо выделил труды Крестинина, которые, по его словам, являются «драгоценнейшим подспорьем» для изучения «холмогорской и архангелогородской старины».12 Многочисленные ссылки на произведения Крестинина встречаются в трудах по истории русских географических открытий, по истории русского Севера, городов и торговли, истории педагогики в России.13

Небезынтересны статьи А. А. Иванова о Крестпнине. Одна из них была посвящена ему как основателю первого частного исторического общества, другая — разбору некоторых его произведений. Иванов, хотя и считал, что деятельность Крестинина была случайной, вырванной «из общего уклада общественной жизни Архангельска той эпохи» и не связанной с его творчеством, но признавал его широко образованным человеком и «историческим писателем», много сделавшим не только для истории Севера, но и для «истории вообще» и которому не были чужды «даже приемы современного научного изыскания».14

По-новому к изучению жизни и деятельности Крестинина подошли советские историки. В 1934 г. С. Н. Валк назвал его основоположником дипломатики частных актов, в изучении которых у него уже можно было найти элементы социального анализа источников.15 Позже Валк охарактеризовал Крестинина как «весьма примечательного деятеля исторической науки», которому мы обязаны появлением в печати первого списка Пространной редакции «Русской правды».16 Но обстоятельное изучение трудов Крестинина в историографическом плане началось совсем недавно. Произведения историка Севера только в 50-х годах впервые стали достоянием историографических курсов и предметом изучения исследователей, занимающихся жизнью и творчеством Крестинина в целом или деятельностью его в различных отраслях общественной жизни и науки. В историографическом «Введении» к соответствующему тому «Очерков истории СССР» труды «архангельского гражданина» были расценены, как раннее проявление интересов «представителей буржуазии к истории преобразований».17 Если в первом томе «Очерков истории исторической науки в СССР» произведениям Крестинина были отведены всего одна-две страницы в разделе «Зарождение буржуазной историографии»,18 то в курсе лекций Л. В. Черепнина фактически впервые были рассмотрены обгцественно-политические и исторические взгляды Крестинина.19 В «Историографии истории СССР» Крестинин охарактеризован как яркий представитель ранней буржуазной историографии в России.20

Еще в 1952 г. П. Н. Берков в «Истории русской журналистики XVIII века» писал о необходимости изучения деятельности местных краеведов — Крестинина и Фомина, считая, что их статьи по истории России и по экономическому и географическому описанию северного края представляют научный и еще более культурный интерес.21 А. А. Морозов — автор произведений о М. В. Ломоносове, выдержавших несколько изданий, изучая ломоносовскую традицию в научной жизни России второй половины XVIII в., к числу наиболее видных последователей его просветительской деятельности отнес и Крестинина. В статье «По пути Ломоносова» он рассмотрел его труды по истории Севера и высоко оценил его заслуги по собиранию, сохранению и публикации ценнейших источников русской истории.22

О Крестинине как историке русского Севера писали В. В. Пименов и Е. М. Эпштейн.23 Последний справедливо считает, что без трудов Крестинина нельзя представить «истории изучения русского Севера в целом».24 Научно-популярный обзор жизни и деятельности Крестинина сделал Ф. И. Черняховский.25 Не было забыто и педагогическое наследство Крестинина.26

Новым словом в изучении общественно-политической деятельности Крестинина явилась статья У. М. Поляковой, в которой впервые на большом архивном материале рассмотрено активное участие архангелогородского гражданина в общественной борьбе Архангельска во второй половине XVIII в.27

Следует отметить, что статья Эпштейна и в особенности работы Поляковой во многом основаны на привлечении неизданных произведений Крестинина и его переписки, еще мало использованной и не напечатанной.

Обращает также внимание, что почти все авторы, писавшие в последнее десятилетие о Крестинине, относят его к просветителям, отмечая при этом особенности его взглядов и их некоторое отличие от мировоззрения корифеев русского просветительства.28 Только Черняховский решительно отказывается причислить Крестинина к просветителям XVIII в.29 Это заключение он делает на том основании, что якобы историк и деятель русского Севера не удовлетворяет трем хорошо известным ленинским признакам просветительства. «В. В. Крестинин был близок некоторыми своими чертами к просветителям XVIII века, но не больше»,30— пишет Черняховский.

Из краткого историографического обзора можно сделать следующие выводы. В советской литературе последнего времени достаточно прочно утвердилось мнение о Крестинине как об одном из деятелей русского просветительства, примыкавшего по своим взглядам к антифеодальному лагерю отечественной общественной мысли (А. А. Морозов, Е. М. Эпштейн, У. М. Полякова), и одном из основоположников новой буржуазной историографии (Б. Б. Кафенгауз, М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин, Н. Л. Рубинштейн). В дореволюционной литературе значение деятельности Крестинина в истории русской исторической мысли недооценивалось. Его заслуги отмечались только в двух отношениях: он был признан видным историком русского Севера (да и то не всеми) и самоотверженным собирателем памятников древнерусской письменности и документов местных архивов.

Не преувеличивая роль Крестинина в русской историографии, следует не только отметить большое значение его трудов, но и подчеркнуть их самостоятельность и приверженность традиции М. В. Ломоносова.

Крестинин одним из первых обратился к местной тематике (в одно время с ним историческим краеведением занимались Рычков, Лепехин и др.), к изучению истории Севера (добавим — не только русского Севера, но и истории местного населения), а также внес существенный вклад в исследование вопроса о происхождении городов и об их истории (Архангельска и Холмогор).

Не без основания Крестинин считается в советской исторической литературе основоположником дипломатики частных актов. Его деятельность как публикатора пространной редакции «Русской правды» и актового материала высоко оценена видными советскими археографами. Общепризнанной заслугой Крестини-на является организация первого в России частного местного исторического общества в Архангельске.

По социальному происхождению Василий Васильевич Крестинин принадлежал к новому — буржуазному — классу. Выходец из старого архангелогородского купечества, он был вынужден после того, как его отец разорился в 1747 г., начать новую жизнь. Числясь в разряде «посадских капитальных» мещан среднего достатка, никогда не занимаясь предпринимательством или торговлей, Крестинин служил в различных учреждениях Архангельска, а также неоднократно избирался мещанством посада на должности школьного, посадского или мещанского старшины и т. д. Он жил на жалованье, которое вместе с пенсией, получаемой от Академии наук (с 1786 г.), составляло 300 рублей.

Новейшие исследователи считают, что хотя Крестинин и не учился в Архангельской духовной семинарии, но, по-видимому, получил хорошее домашнее образование. Возможно также, что серьезные знания им были получены в результате самообразования. Во всяком случае, он знал немецкий, латинский и шведский языки, понимал язык коми. Он был в курсе всей современной литературы, выходящей в России. Весь жизненный путь Крестинина свидетельствовал о том, что он больше принадлежал к разночинной интеллигенции, чем к купечеству, хотя в конечном итоге отражал интересы развивающейся русской буржуазии. Все это содействовало развитию радикализма в его политических выступлениях: вначале против дворянско-феодального гнета казенной администрации, а затем и против засилья верхушки архангелогородского купечества.

Общественно-политическая деятельность Крестинина, органически переплетавшаяся с его трудами в науке, делала их злободневными и актуальными. Но в конце концов Крестинин, представлявший левое крыло посадской оппозиции, вынужден был прекратить борьбу с царской администрацией и олигархической верхушкой Архангельска и на склоне лет покинуть родной город,, из которого он никогда до этого не выезжал. Реакция, усилившаяся в России после Французской революции, происки купеческих воротил сломили его. Изгнанник последние годы жизни провел в деревушке недалеко от Архангельска, не имея условий для продолжения научных трудов по истории русского Севера.

Крестинин начал самостоятельные занятия по русской истории вместе с небольшой группой архангельских жителей из Общества любителей местной истории (1759—1768). Завершением первого этапа его работы и деятельности Общества явилась публикация в 1767 г. ценного источника—Двинского летописца.

Второй этап деятельности Крестинина начинается с 1770 г., когда И. И. Лепехин, посетив Архангельск, познакомился с историком Севера, получил от него несколько важных источников русской истории, которые опубликовал в «Путевых записках» в 1780 г. и тем самым ввел в «большую науку» Крестинина. Однако по-настоящему он стал известен ученому миру в середине 80-х годов. Как говорилось в выписке из дневной записки Академии наук от 2 октября 1786 г., Крестинин «содеялся известным сочинением истории о древних архангелогородских обывателях» и представленными для напечатания статьями. Его первая книга — «Исторические начатки о двинском народе» (1784) — была «апробирована» Академией, а его статьи признаны «любопытными». К этому времени Крестинин, так же за счет Академии, напечатал «Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве двинского народа в Севере» (1785) и несколько статей о самоедах. Академическая конференция избрала его корреспондентом Академии наук и решила послать ему «диплому корреспондента, внутри государства пребывание свое имеющего».31 Секретарь Академии И. А. Эйлер 2 октября 1786 г. сообщил об этом Крестинину, который знал, что его представила «нынешний директор Академии» Е. Р. Дашкова, действовавшая по настоянию своего брата А. Р. Воронцова.32

Сам факт избрания «архангелогородского гражданина», как величал себя постоянно Крестинин, в число корреспондентов Академии наук свидетельствовал о признании правящими кругами России ценности его трудов. .

Хронологию важнейших произведений Крестинина следует определять не по выходу в свет его книг, так как они почти все издавались с большим опозданием, а по времени окончания их написания.33 К 1779 г. Крестинин закончил первый научный труд, посвященный истории «двинского народа» (издан в 1784 г.),34 явившийся результатом многолетней работы, начало которой восходит ко времени организации исторического общества в Архангельске. Тогда же, в 1779 г., им была завершена небольшая работа по истории одного из крестьянско-купеческих родов русского Севера (издана в 1785 г.).35 В 1785 г. он закончил написание истории Архангельска (издана в 1792 г.),36 а в 1789 г.— работу по истории города Холмогор (издана в 1790 г.) .37 К «Краткой .истории о городе Архангельске» примыкает серия работ, написанных им в последние годы жизни. Большинство из них до сих пор не опубликовано. Некоторые из этих работ являлись продолжением «Краткой истории о городе Архангельске»,38 другие имели много общего по тематике с этим произведением, так как анализировали отдельные стороны истории города, например, историю коммерческого кредита внешней торговли архангелогородских купцов,39 историю частного купеческого судостроения на Двине40, и судебные дела городового магистрата.41

Крестинина привлекала не только история ко1\шерческого кредита внешней торговли России, но и история внешней торговли России в целом. В 1792 г. он закончил исследование, посвященное внешней торговле при Петре I.42

Нельзя пройти мимо отдельных исторических этюдов Крестинина, посвященных проблемным и частным вопросам истории России: вопросу феодализма,43 истолкованию некоторых терминов «Русской правды»,44 происхождению коренного населения Севера 45 и его истории.46 Но Крестинина интересовала не только история коренного населения — ненцев, к которым он относился с большим сочувствием и уважением, но и их жизнь, верования, промыслы и т. д.47

Крестинину также принадлежит одно из лучших произведений историко-географической литературы второй половины XVIII в., которое посвящено описанию и истории освоения Новой земли,48 а также справка об острове Колгуеве.49 Заслуги Крестинина как историка полярного мореплавания признаны в наше время.

Имя Крестинина занимает почетное место в истории русского народного образования. Он одним из первых выступил с проектом организации архангельской гимназии на демократической основе 50 и был автором ряда статей по воспитанию детей и истории педагогики, в которых изложил историю народного образования.51 Считая, что недостатки в жизни — хозяйственные, экономические и др. — происходят главным образом от недостатков нравственных, он неоднократно сетовал на безграмотность населения страны. Будучи общественным деятелем архангелогородского посада, он представил проект всеобщего обучения. Он не только осуждал «кнутобойную» систему воспитания, но пошел значительно дальше в критике деспотизма крепостнической педагогики. Крестинин писал, что «воспитание, развращенное варварством, унизить может природу самого великодушного народа» или что «раболепие уничтожает природные дарования и честь всего народа».

Перу Крестинина принадлежит также поэма на патриотическую тему из русской истории о Минине и Пожарском, оставшаяся в рукописи нам неизвестной.52

Крестинин оказал неоценимую услугу исторической науке не только тем, что ввел в научный оборот один из основных памятников русской истории—пространную редакцию «Русской правды» и церковные уставы Владимира I и Ярослава Мудрого,53 но первым включил в историческое исследование частные акты и приступил к их изучению.54 Крестининские публикации Двинского летописца и многих других памятников русской истории обогатили науку. Крестинин содействовал русским ученым в приобретении необходимых сведений и материалов: Лепехину, Озе-рецковскому и др.

Источники формирования общественно-политических и философских взглядов Крестинина не были предметом специального изучения. Не ставя перед собой задачу восполнить этот пробел, можно только сказать, что идейной основой становления мировоззрения Крестинина являлись труды великого Ломоносова. Уже не раз отмечалось, что архангельский историк был в курсе современной русской научной литературы. Общение Крестинина с видными учеными из Академии наук позволило ему, находясь в далекой провинции, идти в ногу с общественно-политическими и научными интересами своих передовых современников.

Крестинин в объяснении явлений общественной жизни, а также истории стоял на позициях идеализма, который ясно виден, например, из его наблюдений о причинах неудач архангельского посада в XVIII в. «В нынешнем веке наш Архангелогородский посад,— писал он, — тем нещастлив, что в нем из главных купцов и капиталистов не было мужей добродетельных, соединяющих собственную пользу с общим благом». Другое дело, считал Крестинин, посад Вологодской области — Тотьма, который, «преуспев взаимным согласием гражданства, разбогател паче Архангелогородского портового посада», разбогател «братолюбием и трудолюбием».55 Как видно, Крестинин придерживался буржуазного представления об общем благе и сотрудничестве. Кроме того, можно заметить, что историк купеческого сословия главной движущей силой истории посада, говоря языком нашего времени, часто считал купеческую верхушку.

Крестинин ценил за поддержку купечества и за известный демократизм Петра I, который «начал истреблять в своих подданных раболепство, уничтожающее природные дарования и честь всего народа».56 Реформаторская деятельность Петра I, по мнению Крестинина, принесла «щастливые перемены» России. Крестннинская идеализация деятельности Петра, в конечном итоге, носила оппозиционный характер по отношению к современной политике царского правительства.

Понимание архангельским историком сословного строя в России носило на себе явные следы буржуазной оппозиционности. Демократическая трактовка устройства русского общества была высказана им не открыто, а в связи с характеристикой Петра I, казалось бы похожей на панегирик. Крестинин считал преобразователя России «общим отцом отечества», который сумел соединить в себе общее благо с интересами почти всех групп населения страны. По словам Крестинина, в Петре сочеталось «удивительное слияние действий главы и членов политического тела», т. е. интересы государства и главных сословных группировок в России, классифицированных историком по роду их общественно-трудовой деятельности. Первый из «членов политического тела», т. е. первое сословие (именно с него начинал характеристику общественного строя Крестинин), питает или обогащает страну, второе — защищает ее, третье — «наставляет» народ. Из первого сословия Петр принял на себя «труды плотника, токаря, кузнеца, корабельного мастера», из второго — труды рядового воина, полковника, генерала от армии, адмирала от флота и из третьего — президента в Сенате и Синоде. Из этих рассуждений Крестинина видно, что историк первым сословием в России считал те общественные слои, которые во Франции образовывали третье сословие. Было бы неправильным думать, что Крестинин забыл о крестьянстве и купечестве. Крестьяне, для него, «питают и обогащают» страну так же, как и ремесленники. Отношение историка к институту половников свидетельствует о его неприязни к крепостничеству. Умолчание о том, что воспринял Петр I от крестьянства, было понятным, так как преобразования меньше всего затронули сельское хозяйство России. Кроме того, в условиях растущей реакции поднимать крестьянский вопрос вряд ли было возможно. Нужно помнить также, что Крестинин писал и печатал свое произведение после французской революции и ареста А. Н. Радищева. Что касается купечества, то отношение Крестинина к этому классу понятно. Он рассматривал политику внешней торговли Петра I как «личную торговлю» царя, который вел ее «по образцу частного купца». Однако в итоге следует признать, что все-таки Крестинин не дал полной и законченной характеристики общественного строя России.

Соображения о том, что Крестинин был выразителем интересов демократических (мещанских) кругов посада, а не купечества, не только не ограничивают, но и усиливают доводы за причисление Крестинина к лагерю просветителей. Правда, нужно согласиться с У. М. Поляковой, что выдающийся просветитель второй половины XVIII в. Н. И. Новиков «значительно последовательней и полнее выразил идеи протеста против феодального строя», чем Крестинин, тогда как последний только «подходил к пониманию значения крестьянского вопроса». Но независимо от того, как и насколько можно причислить Крестинина к лагерю русского просветительства, следует сделать вывод о большом разнообразии антифеодальных течений в буржуазной идеологии, которая была представлена сравнительно широким фронтом — от республиканца-революционера А. Н. Радищева, просветителя Н. И. Новикова до раннего буржуазного демократа провинциального города В. В. Крестинина.

Для Крестинина всегда было характерным не только сочетание истории с политическими запросами и интересами, но и стремление обеспечить организационную самостоятельность в разработке истории. Первое в России местное историческое общество было создано по частной инициативе в г. Архангельске в 1759 г. Душой и организатором его явился Крестинин. В «Общество для исторических исследований», или, как его называли, «Городское историческое клевретство», «Историческое архангелогородское клевретство», «Вольное историческое для архангелогородских древностей собрание», «Общество любопытных людей», входили активные деятели архангелогородского посада— А. И. Фомин, П. П. Латышев, Н. Зыков, А. Свешников и В. В. Нарышкин (последние два субсидировали его). Ломоносовская анкета (1760), предлагавшая присылать в Академию сведения с мест («чертежи», старинные летописцы и пр.), ориентировала общество на собирание материалов по истории русского Севера. Насколько можно судить по письму членов архангельского исторического общества к губернатору Е. А. Головцыну (май 1768 г. — это письмо едва ли не единственный известный документ по истории общества), общество поставило перед собой задачу разработки «истории здешнего города и страны». Для этого предполагалось собрать необходимые документы («разных времен... Двинского летописца списки», разные старинные «письменные свидетельства» из «здешних архив и монастырей»), обработать их (в какой степени — не совсем ясно) и отправить в Академию наук. Общество, разыскивая и собирая исторические документы в местных архивах, ясно понимало их значение для дополнения всеобщей Российской истории (язык документа) и «особливо» для «здешней стороне и городе истории».

Местные бюрократы всячески тормозили работу Крестинина и его сотоварищей по обществу. Архангельская администрация отказывалась открыть губернский и магистратский архивы любителям отечественной истории. Когда по указу правительствующего Сената от 14 января 1760 г. потребовалось сообщить Академии наук необходимые географические известия и выслать в Петербург старинные летописцы, то, как писал Крестинин, «прежний судьи и приказные служители, ведомый им здешний летописец (речь шла о известном „Двинском летописце”.— С. П.) не осмелились в Академию отправить», так как считали, что «сочиненное вне судебного места летописание не можно одобрить судебным местом». Не добившись доступа в главную -канцелярскую архиву», члены исторического общества в 1763 г. обратились в магистрат с просьбой «открыть» магистратский архив, но и это ходатайство «осталось бесплодным». Деятели магистрата— магистратские судьи — ссылались на то, что они не имеют точного указа «о истории отечества своего стараться», а поэтому, по их мнению, «и должности не имеют для истории нечто исправить».”’7

Во времена деятельности Крестинина и Фомина в Архангельске было организовано не только первое в провинции научное историческое общество, но и масонская ложа, а также открыта книжная лавка. Владелец ее — А. И. Фомин следил за всеми новинками книжной продукции и в 1767 г., как уже говорилось, выписал 25 экземпляров «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова и много других исторических книг.58

Окончательная победа над верхушкой архангелогородского купечества на магистратских выборах 1766 г. привела к признанию Крестинина одним из видных общественных деятелей посада. В 1768 г. члены «Общества для исторических исследований», являющиеся одновременно наиболее активными деятелями посада, обратились к губернатору Е. А. Головцыну с предложением расширить круг деятельности научного общества.59 Они добивались допуска в архивы учреждений, регулярности заседаний научного общества (два раза в неделю). Пытаясь завоевать симпатии строптивого «отца губернии» — «главного градоправителя», члены общества предлагали ему стать попечителем «истории здешней». Крестинин и другие хорошо понимали, что без «знатного покровительства» «вольному собранию» — историческому обществу, работать без помех будет фактически невозможно. Крестинин имел основания рассчитывать на «отменное внимание» — поддержку Академии наук, но все попытки привлечь на свою сторону Головцына остались без успеха.60

Причины прекращения (около 1768 г.) деятельности архангельского исторического общества пока не вполне ясны. Можно только отметить, что это связано с той общественно-политической деятельностью его организатора, который позже, на грани 70—80-х годов порвал с купечеством и перешел в лагерь мещанства. Кроме того, историей из всех членов общества серьезно занимался только Крестинин, использовавший в своих трудах материалы, отысканные в 60-х годах. «Общество для исторических исследований» исчерпало себя в стадии сбора исторических памятников.

Но с прекращением деятельности исторического общества в Архангельске разработка местной истории не остановилась. Самостоятельная научно-исследовательская работа Крестинина по истории и географии Севера, относится к концу 70-х годов. Она явилась итогом собирательской деятельности местного исторического общества и самого автора. К этому времени Крестинин ввел в научный оборот ряд важных источников по русской истории.

Примерно в это же время, как считает У. М. Полякова, в конце 70-х—начале 80-х годов, произошел перелом в общественнополитических и исторических взглядах Крестинина,61 а также наметилось определенное размежевание в разработке местной истории.

Историческая работа в Архангельске на рубеже 70—80-х годов осуществлялась по двум направлениям: магистратскому и мещанскому. Последнее было представлено Крестининым. Когда в августе 1779 г. сенатор А. П. Мелгунов прибыл в Архангельск, то магистрат «поднес» ему «Описание о состоянии города Архангельского», которое было составлено, по словам Крестинина, «для него нарочно по правилам магистратского регламента».

На другой день мещанство (опять-таки по свидетельству самого историка) «поднесло» Мельгунову произведение Крестинина «Исторические начатки о двинском народе древних, средних, новых и новейших времен; часть первую».62 Последнее обстоятельство свидетельствует о том, что труд Крестинина рассматривался в Архангельске не как дело частного или даже должностного лида (Крестинин был тогда мещанским старостой), а как своеобразный документ, выражающий интересы архангелогородского мещанства. Но, как правильно считает У. М. Полякова, первые два произведения Крестинина — «Исторические начатки о двинском народе» и «Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве двинского народа» — преследовали и более широкую цель — защиту интересов всего посадского населения от дворянской администрации. В них нашли отражение противоречия между торгово-промышленным населением посада в целом и привилегированным дворянством, между посадом и феодальным государство м.

Для изучения последнего периода жизни и творчества В. В. Крестинина ценны письма историка к А. Р. Воронцову за 1787—1794 гг., которые сохранились, насколько можно судить, целиком, а также письма Воронцова к Крестинину, дошедшие, к сожалению, до нас только разрозненно.63 Некоторые сведения о Крестинине можно также извлечь из переписки (с 1787 г.) М. Н. Радищева с А. Р. Воронцовым.64 В обширной корреспонденции генерал-губернатора Олонецкого наместничества Т. И. Тутолмина, достаточно хорошо знавшего Крестинина, к А. Р. Воронцову мы не находим почти никаких сведений об историке Севера, но в постскриптуме одного из писем имеется, можно сказать не впадая в преувеличение, исключительный материал для характеристики общественно-политической позиции Крестинина.65

Следует коротко остановиться на связях Крестинина с упомянутыми корреспондентами. Отношения Крестинина и Воронцова, выходящие за рамки частного знакомства двух по-своему выдающихся личностей, имеют прямое касательство к разработке отечественной истории.

А. Р. Воронцов (1741 —1805), видный дипломат и государственный деятель второй половины XVIII — начала XIX в., либерально настроенный фрондер, не пришедшийся ко двору при Екатерине II, друг А. Н. Радищева, поддерживал историка Севера до конца его дней. Для того чтобы понять отношение Воронцова к людям такого склада, как Крестинин, быть может, следует привести одно из писем молодого Воронцова, во многом его характеризующее. Еще в 1766 г., пересылая на конкурс, объявленный Вольным экономическим обществом, проект принца Фрамнена, который Воронцов назвал «диссертацией», отнесясь положительно к «здравым правилам», сформулированным иностранным автором, он высказывал такие идеи: «. . .чтоб совершенное что написать о России, то, как мне кажется, всякому иностранному это трудно учинить, буде он сам не был на месте и не имел знания не токмо о внутри империи, но и нравах, качествах и пороках народа; хотя в протчем и сумнения нет с очевидности правила, что не может без вольности, более или менее нужной всякому государству, ни одна нация в цветущем состоянии быть». Либерализм Воронцова был достаточно умеренным и абстрактным. Он, желая,чтобы его поняли правильно, после этих, казалось бы, смелых соображений тотчас добавил: «Народ наш не на такой еще степени», чтобы свободой «пользоваться без вреда мог». Но справедливости ради надо сказать, что Воронцов осуждал дворянскую «нечеловечность» с крестьянами, к которым некоторые дворяне относились, по его выражению, как к скотам.66

Дворянский либерализм, известная оппозиционность екатерининскому правительству, европейская образованность и большая начитанность, великолепная осведомленность о всех тонкостях дипломатической практики и истории внешней политики, а также личное участие в руководстве ведомством торговли Российской империи (он был президентом Коммерц-коллегии с 1773 до 1794 гг.) делали Воронцова передовым человеком своего времени, понимающим значение науки, в особенности географии и истории, в общественной жизни. Известный «Воронцовский архив», пополнению которого энергично содействовал Воронцов, уже в XVIII в. стал выдающимся собранием рукописных источников, к которому обращаются и в наше время историки самых различных интересов и требований.

Воронцов любил историю и понимал необходимость дальнейшего развития исторической науки в России. Он не только состоял в переписке со многими видными историками своего времени, но и содействовал публикации их трудов и помогал им в разных жизненных ситуациях. Его покровительственное отношение к Г. Ф. Миллеру (которому он «выхлопотал» генеральский чин — чин действительного статского советника),67 И. И. Голикову (которому он помогал издавать его многотомные «Деяния Петра Великого»),68 Н. Н. Бантыш-Каменскому, А. Ф. Малиновскому, к первому русскому санскритологу Г. С. Лебедеву и многим другим заслуживает благодарности. В свою очередь историки и неисторики не остались у него в долгу: Крестинин, например, прислал ему «Известие о Новой Земле» и многое другое, Радищев составил специально для него в Илимске записку «О торговле с Китаем»69 и т. д.

Поэтому неудивительно, что, побывав в Архангельске в 1786 г. и познакомившись с Крестининым, Воронцов начал постоянно следить за его географическими и историческими трудами, систематически высылать ему субсидии («гостинцы из красненьких ассигнаций» от 50 до 100 рублей) и поддерживать его начинания перед губернскими властями. Такое сочувственное отношение сановного мецената к деятельности провинциального историка Севера вытекало к тому же из практической заинтересованности Воронцова в освоении разнообразных богатств северного края.

Крестинин, со своей стороны, нуждался в таком могущественном покровителе. Интересы идеолога развивающейся буржуазии России в какой-то степени совпадали со стремлениями представителя дворянской знати, вступающей на путь капиталистического предпринимательства. Крестинин всегда был благодарен Воронцову за поддержку и помощь и, по обычаю того времени, желая польстить своему патрону, как-то писал: «В особе вашего сиятельства почитаю важность древних римских сенаторов, патриотический дух и нынешних английских перов».70

К Крестинину был близок также М. Н. Радищев, брат великого республиканца, который являлся как бы посредником между архангельским историком и А. Р. Воронцовым. Дело в том, что М. Н. Радищев, служивший советником архангельской таможни (как и его старший брат Александр, также работавший по таможенному ведомству в Петербурге), находился не только в деловых, но и в дружеских отношениях с Воронцовым, которого он не раз называл «покровителем всего нашего семейства». М. Н. Радищев передавал Крестинину письма и различные пору* чения Воронцова. Сам М. Н. Радищев, видимо, знал цену истории и понимал значение деятельности Крестинина в изучении нашего Севера. В одном из писем Воронцову, пересылая какие-то ученические опыты сыновей своего брата, уже к этому времени сосланного Екатериной в Сибирь, он счел необходимым извиниться за подростков, имеющих еще «слабое рассуждение в истории».71 Когда в августе 1793 г. в Архангельске произошел большой пожар, то, перечисляя пострадавших и потери, М. Н. Радищев упомянул и о Крестинине: «У него много погорело книг и манускриптов, служащих к здешней истории».72 Близость Кре-стинина к радищевскому окружению видна также из следующего факта. В 1791 г. он переслал в Академию наук рукопись «Великоновгородского летописца» с П. И. Челищевым, отношения которого с А. Н. Радищевым хорошо известны в литературе.73

Ход литературной работы Крестинина в последние годы его жизни свидетельствовал о ее напряженности и плодотворности. 18 сентября 1787 г. М. Н. Радищев сообщил Воронцову о том, что он передал его «приказание» Крестинину о необходимости окончить «описание Новой Земли».74 Крестинин не замедлил с ответом. Уже 22 октября этого же года он послал свое произведение «Известие о Новой Земле» Воронцову и не отказал себе в удовольствии сослаться на то, что оно составлено им «по должности, обязывающей служить Академии наук под званием ее корреспондента».75

В исходе бурного для общественно-политической жизни архангельского посада 1786 г. генерал-губернатор Т. И. Тутолмин в постскриптуме письма к Воронцову из Архангельска от 26 декабря, на отдельных листочках, написанных собственноручно, в отличие от основного текста, исполненного писцом, жаловался и одновременно метал громы и молнии в адрес Крестинина.76 Наместник решительно ополчился «противу всех сумасбродств Крестинина», который, по его словам, ко всему прочему «присовокупил к безумным поступкам своим грубость и невежливость собственно противу меня». Представляя Воронцову действия Крестинина немотивированными, что, мол, может подтвердить «вся публика», которая видела «грубость его (т. е. Крестинина.— С. Я.) и удивляется безрассудному его поступку, сколь безумен он и вреден самой благоуспешности дел», Тутолмин, выведенный из себя, заключил, что действия Крестинина — «дерзость, превосходящая меру всякого терпения».

Разногласия Крестинина с генерал-губернатором были столь велики и остры, что историк и активный деятель мещанской части архангельского посада решил не являться на заседание, на котором только формально должны были быть подтверждены явно заниженные суммы, выделяемые «от общества» на содержание училищ и других заведений приказа общественного призрения. Тутолмину такое самовольство казалось нетерпимым еще и потому, как он писал не без желания поддеть гражданские чувства Крестинина, что тот должен был обязательно присутствовать на заседании «по праву гражданина» и по обязанности выборного от общества. Самое серьезное обвинение, выдвигаемое Тутолминым против Крестинина, заключалось, однако, в более существенном, чем разногласие по поводу бюджета школ и учреждений общественного призрения. «.. .Глупые его кривотолки городового положения, — писал Тутолмин, — тем не менее, однако, развращающие граждан в их благорасположении», по мнению сановника, нельзя было больше терпеть. В заключение Тутолмин назвал Крестинина беспутным и глупым человеком, самолюбивым и упрямым. Обращение к Воронцову ничего Ту-толмину не дало. Петербургский сановник имел свое мнение. Отношения между Крестининым и Тутолминым были испорчены.

Борьба Крестинина за написание новейшей истории Архангельска в демократическом духе вызвала упорное противодействие губернских властей и сопротивление магистратских воротил. Когда в 1789 г. Крестинин решил продолжить историю Архангельска, то для этого он написал план-конспект будущего сочинения, который был утвержден общественным приговором мещан. «Чертеж погодных исторических записок, служивших основанием к продолжению истории города Архангельского от 1780 г.» должен был помочь сбору сведений и материалов, нужных для написания истории архангельского посада за последнее десятилетие. Подготовительная работа была задумана по широкому плану. Предусматривалось в новейшей истории Архангельска использовать данные о торговой деятельности купцов и мещан, ярмарках, судоходстве, «городском хозяйстве», финансах, народных училищах, о «городских начальниках», т. е. судьях, присяжных, гласных думы, городском голове, депутатах по «сочинению городовой обывательской книги» и пр. Таким образом, крестининский «Чертеж» был не чем иным, как своеобразной анкетой, включающей различные данные о положении п состоянии Архангельска. Один из параграфов специально был отведен для описания «Достопамятных приключений 178... года», т. е. за каждый год по порядку. Задуманная работа мыслилась как современная хроника внутрипосадской борьбы.

Для характеристики позиции Крестинина в эти годы имеет большое значение неоконченное произведение, посланное им Воронцову 15 ноября 1791 г., названное «Историческое известие о невежестве сельского народа Архангелогородской губернии»,77 которое, по мнению автора, «для областной истории представляет достойныя примечания».78 В этой записке Крестинин говорил не столько о невежестве народа в Архангельской губернии, сколько о злоупотреблениях при рекрутских наборах. Как видно, ветер французской революции дошел и до Архангельска. Говоря о недостатках «практического и теоретического исчисления» (слова Крестинина) сельского населения губернии, при определении повинностей и рекрутчины, историк отмечал «справедливое в раздраженном народе негодование».79 Остановился он и на недостатках при составлении и хранении местных материалов, имеющих большую ценность для новейшей истории. «История претерпевает, — писал он, — несносный вред» благодаря тому, что не существует уездных земских архивов, как нет и земских уездных старост. Кроме того, дело поставлено так, что деревенские старосты ведут своеобразную двойную бухгалтерию, так как «принуждены содержать явные и сокровенные записки об общих расходах по мещанским разрубам». В первые «вносятся расходы необходимые и законам не противные», во вторые— «расходы, не соответствующие чести директора экономии или капитана-исправника».80

С самого начала своей работы над продолжением новейшей истории Архангельска Крестинин встретился с огромными трудностями. Тяжба городского головы Голубина против «всего нашего города» затормозила работу над «новой Архангелогородской историей», — писал Крестинин.81 К. тому же судейские обязанности Крестинина «по должности» настолько мешали работе, что он вынужден был ее временно прекратить.82 Но главное заключалось, разумеется, в том, что внутрипосадские противоречия и обличительный тон произведения не могли нравиться многим. В частности, как раз в это время Крестинину вновь пришлось столкнуться с Тутолминым, эрудиция которого и отношение к истории и историкам были весьма индифферентными. Правда, по должности генерал-губернатора Олонецкого края Тутолммн не мог совсем игнорировать историю — эту актуальную отрасль научной общественной жизни того времени, не нарушая официальных указаний начальства. Так, в 1784 г. в наставлении архангельскому городовому магистрату предписывалось иметь «особую книгу городской истории с начала устроения города», которую следовало «все время продолжать»; по-видимому, на манер исторического журнала.83 В «Книгу городской истории» должны были вноситься все сведения, относящиеся к деятельности центральных и местных властей (указы, приезды и отъезды «особ», строительство в городе, постройка кораблей и многое другое). Характерно, что «в историю градскую» имелось в виду включать равномерно и все несчастные случаи (наводнения, пожары, повышение цен на съестные припасы «и тому подобные народные бедствия, означая год, месяц и число»). Естественно, что никаких разоблачительных или критических сюжетов новейшая официальная история не предусматривала. Классовая позиция составителей «Наставления городовому магистрату» была ясна, но, несмотря на защиту интересов господствующего класса феодального общества, потребности городской буржуазии, несомненно, учитывались ими.

Известное внимание Тутолмина к истории объяснялось также его зависимостью от влиятельного президента Коммерц-коллегии Воронцова, которому он систематически писал длинные подобострастные письма. Он сообщал петербургскому патрону о мерах, принятых для сохранения «архитектурного памятника прошлых эпох»,81 посылал ему выписки о таможенном сборе при Архангельском порте с 1655 по 1709 г.85 и какие-то «древности», переписываемые в отдельных местах, которые, по его мнению, мало нужны. «Откровенно говоря, — писал о них Тутолмин,—сомневаюсь я, чтоб они что имели или собрать могли заслуживающее внимание, окроме тех бреднев, кои удобны только к уловлению черни».86 Тем не менее он решил использовать Крестинина для составления новейшей истории Архангельска в желаемом для правительства духе. Но у «архангелогородского гражданина» была своя мысль — под покровительством Воронцова написать о всех недостатках местной администрации и произволе купеческой олигархии. В ноябре 1790 г. Крестинин просил Тутолмина содействовать ему в получении необходимых сведений для составления «Чертежа». Губернатор обещал помочь, но категорически заявил, что это можно будет сделать только при условии, если Крестинин будет выполнять все наставления городового магистрата. Однако Крестинин отверг эту идею, заявив в письме к Воронцову, что «раб не может двум господам работать».

Городские власти также мало радели о разработке истории. Новый городской голова Гаврила Ласкин принял по распоряжению губернатора все бумаги «о городовой истории», но ничего не делал. Несмотря на обращение Крестинина к нему, в котором он ссылался на заинтересованность Академии в разработке истории, а также указал и на свои заслуги, городской голова отказался содействовать историку и вернул конспект крестинин-ского труда в мирскую избу, бюрократически ссылаясь на то, что в «Городовом положении» ничего не сказано о написании «городовой истории».87 «Леность Думы не извиняема», — писал Крестинин.88

Следовательно, имелось две точки зрения на то, как организовать работу по написанию новейшей истории Архангельска— Крестинина и Тутолмина. Последний считал, что «приватное начертание истории» — одно, «составление оной в магистрате»— другое. «В первом случае история подвергается цензуре ученого совета и публики», принимается или отвергается, а во втором — история утверждается магистратом, который подтверждает «правоту повествования». После этого на публичном обсуждение выносится решение о том, что следует вписать в «городскую историю». Таким образом, предлагая Крестинину включиться з написание новейшей истории Архангельска, Тутолмин стремился поставить его историческую работу под контроль магистрата, с чем «архангелогородский гражданин» согласиться не мог.89

Составление хроники архангельской жизни остановилось. Но вскоре Крестинин получил письмо от Воронцова, в котором тот хвалил историка и одобрял его инициативу в написании новейшей истории Архангельска. Отвечая ему, историк писал: «Я почитаю сие письмо... за диплом городового историка новейших времен», так как оно давало «отменное преимущество между архангелогородцами».90 Однако «Чертеж», одобренный Воронцовым, как писал его составитель, «показался разным начальникам здешнего города делом огорчительным». Да это и понятно, поскольку «.. .историческое известие, часть их дел обличающее», делало современную историю для них «непримирительным врагом».91 Против Крестннина действовали фактически все, начиная с городского головы Г. Ласкина. К «недоброхотам» истории Крестинин относил также секретаря городового магистрата—Алексея Манакова, которого он называл «вождем судей магистратских... защитником непотребных банкрутов».92 Судьи магистрата — «купцы незаконоведцы, в словесных науках не воспитанные» 93 — целиком шли на поводу у него. Только директор портовой таможни Ланге предоставил историку необходимые материалы. .

Однако заступничество петербургского доброжелателя помогло Крестинину. 2 декабря 1791 г. губернатор И. Р. Ливен поинтересовался у Крестинина, продолжает ли он «в городовой истории труды». Историк ответил, что ему препятствуют городской голова, члены магистрата и секретарь магистрата, которые не хотят «в городовой истории видеть собственные имена или прозвания приятелей своих лишаемыми народного благословения». Ливен не только пообещал поговорить с городским головой, но и поручил советнику губернского правления Н. В. Тутсл-мину устроить своего рода третейское разбирательство: «Разобрать по-судейски спорное наше о городовой истории дело, превратившееся в тяжбу, рождающую ненависть».94

«На домашнем суде губернаторского товарища», рассказывал в письме к Воронцову Крестинин, он выступал истцом, а его недруги («недоброхоты исторических моих трудов»)95 в деле написания «новой истории Архангельска» — городской голова Гаврила Ласкин, бургомистр магистрата А. Бураков и секретарь городового магистрата А. Манаков — ответчиками. Первый ссылался на то, что история не является предметом занятий Думы, как это уже было записано магистратом, и что это правильное решение отменить невозможно, второй требовал, чтобы Крести-нин сам представил переписчиков для снятия копий с необходимых бумаг, третий — не вступал «в словопрение о истории».96 Крестинин опроверг все доводы выступавших, заявив, что «история отечества—наука, нужная каждому сыну отечества».97 В итоге этого «судебного разбирательства» было принято решение: всем инстанциям изготовить затребованные Крестининым материалы. 4 марта 1792 г. наместническое правление дало указы в четыре присутствия: в оба магистрата, в портовую таможню и в управу благочиния со списками «Чертежа», т. е. с анкетой для представления необходимых сведений.98 Но все было тщетно. Напрасно Крестинин взывал к Воронцову, заявляя, что только его «единственная рука сильная помощи... может привести в совершенство сию часть истории нашего города».99 Время было не в пользу Крестинина. Реакция, усилившаяся после французской революции, ареста и ссылки А. Н. Радищева, сказалась и на либерально настроенном Воронцове. В конце 1793 г. он вынужден был покинуть пост президента Коммерц-кол-легии.100 В это же время вице-губернатор начал «теснить и подкапываться» под Моисея Радищева.101

Купеческая знать Архангельска яростно противодействовала попыткам Крестинина коснуться новейшей истории города. Разоблачительная критика историком олигархического произвола была им известна. Поэтому в своих дальнейших трудах по составлению новейшей истории города Крестинин не мог рассчитывать на поддержку купеческой верхушки, тесно сросшейся с царской администрацией. Даже его старый сотоварищ по «историческому клевретству» А. И. Фомин, стоявший за купечество, а не за мещанство, как Крестинин, кстати, решительно осудивший французскую революцию,102 отвернулся от историка города.

6 октября 1793 г. Крестинин писал Воронцову: «Нынешняя теснота и пустота нашего города принудила меня переселиться в деревню».103 Воронцов, ответивший Крестинину, видимо, утешая его, рекомендовал терпеливо ждать лучшего. Письмо его от 28 октября 1793 г. нам неизвестно, но, по словам Крестинина, в нем было «мудрое напоминание о терпении».104 Пожар 26 июня 1793 г. в Архангельске также, по словам историка, «причинил превеликую остановку моим трудам, относящимся к императорской Академии наук».105

В 1794 г. началось открытое наступление магистрата на Крестинина, поддержанное новым губернатором Коновницыным. Магистрат был недоволен историком якобы за плохое хранение печати и самовольное использование общественного архива. К тому же в его бумагах специально назначенная комиссия нашла «много непристойных, дерзких и настоящему делу нимало не причастных изречений».106 Крестинин, пробывший на выборных должностях с 1768 по 1794 г., был смещен с посадских старшин, а на его месте, как с горечью отметил историк, оказался «банкрут», человек с неоплатными долгами, «приобыкший владеть аршином более, нежели пером».107

Воронцов, оставшийся не у дел, не имея возможности оказать реальной помощи историку Севера, в одном из писем только заметил: «Бедный Крестинин».108

Мы лишь коротко остановимся на характеристике основных работ Крестинина, поскольку они детально были разобраны У. М. Поляковой.

«Исторические начатки о двинском народе древних, средних, новых и новейших времен» (1779) —первое крупное произведение Крестинина, в котором он сформулировал некоторые основные положения буржуазной просветительской историографии в России, развитые в дальнейшем в «Историческом опыте о сельском старинном домостроительстве». В этом произведении Крестинин наметил периодизацию истории двинского народа. В основу ее был положен старый политический принцип, но истолкование отдельных периодов исторического развития, характеристика их носила уже следы нового понимания истории. Примечательно деление истории на древний, средний, новый и новейший периоды, свидетельствующее о том, что Крестинин был в курсе новейших достижений историографической мысли в вопросах периодизации. Древний период начинался задолго до Рюрика (влияние Ломоносова очевидно) и заканчивался с прекращением «самовластного владения на Двине новгородцев» (1464 г.); средний период начинался «с достопамятного покорения Двины под самодержавную власть великих государей Российских» и заканчивался 1692 г.; новый период — «с первого достопамятного пришествия на Двину» Петра Великого в 1693 г., а новейший — открывался воцарением Екатерины II.

В первой и единственной части (так как вторая не была написана) Крестинин осветил два первых периода. При характеристике истории двинского народа его интересовала не столько смена правителей, сколько торговля, мореплавание, судебные, административные учреждения и законодательство.

Происхождение двинского народа Крестинин решал в духе тогдашней наивной сравнительной филологии. Поэтому неудивительно, что в его представлении чудские племена — потомки половцев. Древний двинской народ произошел от половцев, так как зыряне (коми) называют себя «коман», т. е. команы.

Русская колонизация Севера — одна из проблем, впервые выдвинутая Крестининым. Новым в построении Крестинина были и попытки проследить экономические связи Двины с Москвой, которые, по его мнению, явились одной из причин присоединения к Москве. Главную роль в этом процессе играли крупные двинские купцы. Он писал: «Торговые гости, как сановитые сильные и честные мужи в народе, были действительными орудиями к расположению мнения и предприятий двинского народа к переменам новгородские власти, волнуемые непостоянством и свирепством самовольного новгородского народа».109

Отрицательное отношение Крестинина к республиканскому строю Великого Новгорода целиком отражало интересы купеческого сословия, оправдывавшего насильственное объединение страны. Неудивительно, что попытки двинян «свергнуть с себя иго многоначальства великоновгородцев» пришлись Крестинину по душе. «Подданство предержащего единоначальства великих князей Владимирских и Московских», по его глубокому убеждению, было более благоприятно для хозяйственной и политической деятельности двинян, чем господство новгородской республики.

Крестининекая трактовка прогрессивности присоединения Двинского края к Москве, разумеется, была правильной, хотя переоценка роли купечества и раболепие историка перёд самодержавием затемняли отрицательные стороны этого факта. Начиная с XVI в. история двинской земли рассматривалась Крестининым в плане изучения «общего домостроительства» и «вида земского правления», т. е. с точки зрения изучения экономической и административно-политической истории ее.

1\ книге были приложены два самостоятельных сочинения, имеющих, однако, связь с главной темой исследования: «Мнение о имени, языке и происхождении половцев», которое, по-видимому, было написано позже основного текста книги, так как в этой статье более основательно освещался вопрос о происхождении коренного населения Севера, и «Рассуждение о древнем правеполовников в областях российских». Последнее произведение имеет общеметодологическое значение. В нем примечательно сочетание политической заостренности с конкретным рассмотрением вопроса и постановкой ряда принципиальных проблем, относящихся к изучению социально-экономического строя Древней Руси, на основе едва ли не впервые привлекаемой для этого «Русской правды ».

Крестинпн считал половничество общим для всех «российских областей» установлением. Опираясь на свидетельства Константина Багрянородного и «Повесть временных лет» о «рюриковых мужах» и «осподарях», Крестинпн считал их предками современных дворян (правда, на этом настаивал, вспомним, и М. М. Щербатов). Что касается земельной собственности у пахарей и земледельцев, то ее в древности, по его мнению, у них не было, а право частного владения деревнями принадлежало только «осподарям».

«Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве Двинского народа в Севере»—небольшое произведение Крестинина, написанное также в 1779 г., которое явилось первым опытом изучения истории династии крестьян-промышленников. Сохранившиеся документы («без утраты») за XV, XVI и XVII вз. позволили Крестинину проредить историю рода Вахониных-Не-годяевых на протяжении 213 лет. Хозяйственная и общественная деятельность крестьян и промышленников: крестьянская собственность в ее эволюции — покупки, продажи, разделы земель и домашних строений, цены на землю, недвижимость, хлеб, съестные припасы — все интересовало Крестинина. В книге впервые поставлен вопрос о происхождении посадского населения в Архангельске.

Третьей и самой крупной работой Крестинина была «Краткая история о городе Архангельском». Важность истории Архангельска автор мотивировал экономическими соображениями. История города, по его мнению, нужна «не одним токмо гражданам сего места», но «и правительствующим особам быть излишною не может», потому что этот город и порт является «житницей и сокровищницею Российского севера в Европе».110

«Архангелогородскнй гражданин» заинтересовался историей родного города давно. Еще в 1770 г. Крестинин снабдил И. И. Лепехина историческими данными об Архангельске. По его собственному свидетельству, после того как он окончил первую часть «Исторических начатков о двинском народе» (к 1779 г.), он «начал из.. . верных свидетельств сочинять Архангелогородскую летопись» от основания города, т. е. с 1584 по 1667 г. Последняя дата нм не мотивировалась, но, по-видимому, была связана с изданием Новоторгового устава, значение которого для русского купечества Севера всегда высоко оценивалось Крестининым.

Вначале историк группировал материал по десятилетиям. Можно предположить, что эта работа была подготовительной. Одновременно Крестинин трудился над сочинением «настоящего начертания Архангелогородского посада».111 Работа в первом варианте была закончена в 1780 г., когда «постановлено было общим нашего мещанства приговором продолжать исторические записки».112 В 1782 г. шел разговор об ускорении печатания «Краткой истории о городе Архангельском»,113 но по неизвестным нам причинам тогда она не была издана. Крестинин дополнил ее и, насколько можно судить по авторской датировке «Предуведомления» к книге, завершил окончательно в 1785 г.114

Воронцов, будучи в Архангельске в 1786 г., ознакомившись с работой Крестинина, точнее «с частью произведения об Архангельске», признал исторический опыт «толь полезным», что просил автора выслать это произведение.115

Историк* Архангельска приводил ценные и интересные сведения о строительстве в городе гражданских, военных, административных и церковных сооружений, о торгах и промыслах, налогах, промышленных компаниях, административных мероприятиях и правительственных актах, о посещении Архангельска «сиятельными особами», о пожарах, строительстве военных и купеческих кораблей и многом другом. Начав, по установившейся традиции, книгу с историко-топографического описания, Крестинин высказывал замечания о коммерческом искусстве купцов, приводил исторические справки о китоловном промысле и монополии на скупку сала морских зверей. Причины возвышения Архангельска и падения торговой роли Холмогор также привлекли автора. Крестинин не обошел в книге и историю культуры и быта. Он привел, например, мало известный факт о постановке комедии в Архангельске в 1703 г. у «иноземца Ивана Антонова», на представлении которой присутствовал воевода; с каждого мужчины и женщины брали гривенник.

В «Хронологической росписи Архангелогородской истории» Крестинин привел много новых и интересных сведений. Например, о начале строительства китоловных кораблей на Вавчуж-ской верфи Бажениных в 1724 г., о первом отправлении казенных китоловных кораблей к Шпицбергену, называемому в просторечии тогда «Груланд», о находке серебряной руды на острове Медвежьем в Белом море и пр. Говоря о Новоторговом уставе 1667 г., Крестинин не забыл подсчитать, что из 94 статей 52 относятся к архангельской ярмарке.

Главной темой произведения являлась общественная борьба архангелогородского посада против дворянской администрации и купеческой олигархии с 1745 по 1780 г., активным участником и историком которой был Крестинин. Особое внимание автор уделил изменению системы городового управления, которое должно было осуществляться властями в интересах «законной гражданской свободы».

В «Краткой хронологической росписи Архангелогородской истории» автор ставил в известность читателей, что он считает не лишним присоединить к упоминаемым в книге именам бургомистров и ратманов «историческое о их нравах известие». Историк справедливо писал, что без таких характеристик «бесполезно было бы обременять историю одними собственными имян словами».116 В центре «Краткой хронологической росписи», как писал Крестинин, «имена и дела главных купцов, первых нашего посада капиталистов»—Никиты Крылова, Антона Бармина и Семена Бусинова, имеющих до ста тысяч рублей капитала каждый. Их капиталы Крестинин сравнивал с капиталами всего остального купечества, «как две единицы против одной». Поэтому эти купцы имели возможность «поступать в рассуждении своих сограждан, как сильные над слабыми».117 Особенно был непримирим Крестинин к Антону Бармину — заправиле купеческой олигархии. О нем Крестинин писал: Антон Бармин — «первый архангелогородский купец и прочие подобные ему богачи состояли в большей милости у губернатора, нежели тогдашние магистратские члены».118

В книге подробно показаны не только долголетнее господство кучки крупных купцов, заправлявших Земской избой и магистратом,119 но и борьба мещанства Архангельска протиз своекорыстного верховодства купеческой олигархии. Симпатии Крестинина на стороне Семена Башмакова и Никифора Зыкова, которые, по его словам, «благомысленные, но не первенствующие между богатыми, из архангелогородских купцов».120 Для него положительными персонажами в истории Архангельска являются Николай Алексеевич Свешников — «знатный, богатый и благоразумный архангелогородский купец», Александр Фомин — «сын нашего защитника гражданский свободы Ивана Фомина, лучший нынешнего времени в архангелогородском посаде писец в прозе и стихах», автор наказа от архангельских граждан, представленного в Комиссию по составлению Нового уложения, который, по словам Крестинина, «почитался между лучшими сочинениями сего рода, присланными от Российских городов»121 (кстати, такая оценка прочно утвердилась в исторической литературе).

«Краткая история о городе Архангельском» в некоторых местах была написана эзоповским языком, но чаще всего автор достаточно откровенно разоблачал беззаконие дворянской администрации и несправедливость воротил архангельского городского управления. Например, вопрос 37-й был сформулирован так: «За что президент Очапов снискал себе от посада ненависть?» Пространный ответ начинался с заявления: «За утеснение гражданский вольности и общих прав мирския избы, в раз-суждении общих советов, выборов и розрубов».122

Крестинину принадлежит ряд блестящих характеристик, которые по значению можно назвать социально-историческими. Все беды в обществе, по его убеждению, происходят от отсутствия должного просвещения. «Надлежит сказать не без огорчения, что в предреченных наших начальниках ни единого не было прямого наук любителя. Из них же один токмо ратман Пругавин обучен был арифметике», — писал Крестинин.123 Колоритна характеристика, например, бургомистра Семена Дудина. Этот судья, «корыстолюбием зараженный, любящий мзду и приносы», по словам «благоразумного» ратмана И. Ушакова, которые привел Крестинин, «принять в дар и замерзлую собаку не отречется».124 Особенно возмущен Крестинин произволом архангельских полицмейстеров. Так, полицмейстер Баранцев превзошел, по. его мнению, своих предшественников «свирепством, привязками и корыстолюбием».125 «Начало суровостей, разтворенных ненасы-тимым корыстолюбием», положил новый полицмейстер, прибывший из Петербурга, Петр Бельский. Крестинин не без удовольствия сообщил, что через пять лет «враг города Архангельского майор полицмейстер Бельский, по суду следственный над ним комиссии, лишается всех чинов и чести».126

Крестинин, рассказывая о пожаре губернаторского дома и архангелогородской губернской канцелярии, сделал ряд политическмх выводов. Он так передавал этот эпизод: губернаторский дом, построенный в 1745 г. и сгоревший в 1779 г., не придававший «красоты городу строением своим, которое было не великолепно, и более лазарету, нежели господскому дому подобно», при губернаторах Юрьеве и Головцыне был домом, «из которого не всегда суд и милость, но часто противные сим добродетелям действия показывались народу». Поэтому «все благонамеренные люди из наших двинян с нетерпением перемены в губернаторском правлении ожидали»127 и не опечалились, когда, наконец, этот дом сгорел. Пожар же в помещении архангелогородской губернской канцелярии вызвал у Крестиннна противоположные чувства. Вспыхнувший в архивной палате пожар «истребил все. почитай, старинныя воеводского правления дела и большую часть дел нынешнего века». В этом пожаре невозвратно погибли «судебные записки», содержавшие, по его мнению, «самыя нужный и верныя свидетельства к изъяснению прежних дел и нравов» двинского народа. Ценность «канцелярских свидетельств» судебного учреждения, по мнению Крестинина, заключается в том, что, например, сравнивая количество судебных уголовных дел в прошлом и настоящем, можно прийти к выводу об уменьшении и прекращении «народных злодеяний и бедностей» в результате благотворного действия 128 «положительных законов» Екатерины II.

Но было бы большой ошибкой считать Крестинина апологетом самодержавно-крепостнического законодательства. Русский просветитель горячо отстаивал свободу городского самоуправления и полагал, что «естественный закон» является основанием для гражданского законодательства. Большой наказ Комиссии по составлению Нового уложения, который Крестинин назвал екатерининскими законами, «оживил в градах российских древний закон истины, данный всем и во все времена историкам вообще».129

Крестинин не только критиковал, но старался показать и положительное в жизни своего родного города. Так, вопрос 43-й звучал: «Что достойное историческия памяти произошло в Архангелогородском посаде, под правлением магистратского бургомистра Андрея Дудина?» В ответе на вопрос подробно перечислялись заслуги нового бургомистра, в частности отмечалось «разрушение тиранской над мирскими делами силы Барминского троемужня». Выступление И. И. Фомина против «тирании Барминского троемужия» Крестинин назвал началом «гражданских подвигов» и патриотическим делом, которое закончилось победой: защитников «законных гражданских вольностей».130

Таким образом, «Краткая история о городе Архангельском»—это не столько история городской жизни, сколько история архангельского городского управления и борьбы против представителей феодальной администрации и купеческой олигархии. Книга свидетельствует о внимании исследователя к вопросам экономического и политического развития посада. Крестинин в это время делал шаг от летописно-хроникальной манеры исторического изучения к проблемно-исследовательскому принципу, так как его привлекали «главные перемены» в истории архангельского посада.

Первые три произведения Крестинина свидетельствуют •о серьезных успехах буржуазной историографии . в России. «Гражданская история», «народное домостроительство» по терминологии Крестинина, ставит перед собой задачу изучения истории экономического развития страны, которое, конечно, еще признается не решающей силой истории, но одной из главных.

Ломоносов, открывший «Древнюю Российскую историю» с выяснения начал русского народа, нашел в Крестинине достойного продолжателя демократического изучения истории. Если Ломоносов считал, что перед Россией его времени стояли две важнейшие задачи — исправление нравов и распространение просвещения, а также исправление домостроительства (по его терминологии),131 то Крестинин не только разделял это мнение, но и представил первые опыты изучения истории домостроительства.

Четвертой сравнительно небольшой работой Крестинина, .примыкающей тематически к первой, было «Начертание истории города Холмогор», которую он начал в апреле 1788 г. Древняя торговля и возникновение Холмогор — тема книги.

Проблема возникновения городов, волновавшая в свое время В. Н. Татищева, во второй половине XVIII в. привлекала многих историков, о чем, конечно, знал Крестинин. Он начал свое исследование с констатации общего положения: «Древние российские города имеют двоякое начало: некоторые от строения крепостей, другие от — деревень».132

В решении вопроса о происхождении Холмогор Крестинин не часто мог опираться на высказывания своих предшественников л вынужден был самостоятельно заниматься открытием «новых в древней истории справедливостей».133 Историк считал, что развитие торговли являлось главным условием возникновения Холмогор.134 История заволоцкой торговли представлена в полезных подробностях: указаны виды товаров, прослежены торговые связи (по периодам).

Самым «трудным местом» холмогорской истории автор считал вопрос о начале торговли этого города с иностранцами. Предшественники Крестннина в изучении истории торговли — Г. Ф. Миллер, М. В. Ломоносов и М. Д. Чулков 135 — относили возникновение торговли Холмогор к глубокой древности.

Ломоносов принял свидетельство средневекового исландского скальда Снорре Стурлезона (первая половина XIII в.) о стародавнем купеческом пути, простирающемся «близ берегов Ледовитого моря в северных сибирских пределах от западных северных народов».136 Не ограничиваясь этим источником, Ломоносов в подтверждение мореплавания из Норвегии в Двину ссылался на археологические данные: на находку древних готических серебряных денег на берегу реки Пинеги и «примеченные в знатном отдалении от моря на берегах сибирских старинные кочи». В дополнение к этому Ломоносов опирался на показания «Новгородского летописателя», т. е. на апокрифическое сказание, введенное впервые в научный оборот П. Н. Крекшиным.137 О торговле новгородцев с Югорской землей Ломоносов писал, ссылаясь на Гельмольда.138 Но Крестинин считал, что «прежде XVI века» торговли с иноземцами быть не могло. Этот вывод он делал на основе материалов, заимствованных им из «Магазина» Бюшинга (т. III), которые ему в свое время прислал Воронцов. Опровергая противоположное мнение новейших писателей о начале заграничной холмогорской торговли, он обвинял своих коллег по истории в том, что они писали об этом «по одним догадкам. .. без основания исторической истины».139 Доказательства, приводимые при этом архангельским историком, казалось бы, убедительны, хотя и страдают известным неисторнзмом. Отсутствие избытка хлеба, одинаковость уровня производства и отсутствие морских стоянок—портов, — все это, по мнению Крестннина, не могло способствовать развитию торговли в ту отдаленную пору.140

Точку зрения архангельского историка поддержал Н. Я. Озе-рецковский, редактор «Новых ежемесячных сочинений», который з кратком изложении работы Крестннина писал: «. . .сочинитель входит в разсуждения о торговле заволочан с норманнами и доу-гими народами, и вопреки ,,Историческому описанию российской коммерции древних, средних и новых времен”, ясными утверждает доказательствами, что такая торговля быть не могла по неимению товаров, которые бы заволочане заимствовать могли от норманцов или сии от заволочан и пр.».141

Крестинин отметил тормозящую роль господства новгородского боярства и церкви в развитии местной торговли: «...главные капиталы торгующих купцов из Новгорода поистекали и туда же возвращались», монахи, получая большие прибыли от торговли солью, «прибыль от сего товара разделяли неощутительным образом с холмогорскими купцами», и «от избытков мирского богатства украшали свои монастыри каменными зданиями и великолепием. . .»142

История коммерции, как ее понимали в XVIII в., у Крестинина нашла отражение в ряде произведений. Наиболее выдающимся из них был «Исторический опыт о внешней торговле Петра Великого от 1693 по 1719 год».143 К нему примыкали: «Исторические примечания о коммерческом кредите внешния торговли по делам прошедшего века Российских купцов вообще и по действиям нынешнего столетствия Архангелогородских купцов особливо»144 и написанное в 1793 г. «Краткое историческое известие о заведении, продолжении и запустении купецких верфей на Двине в Архангелогородской губернии».145

Интерес к деятельности Петра I, характерный для всего XVIII столетия, особенно обострился к исходу века. В Архангельске отметили столетие со дня рождения Петра I. 30 мая 1772 г. состоялось собрание граждан в мирской избе архангелогородского посада. Как повествуется в «Краткой истории о городе Архангельском», «известный гражданский старшина и запопечптель несчастно рожденных младенцев», т. е. сам Крестинин, обратился к согражданам с речью, призывающей воздвигнуть Петру Великому «монумент» в мирской избе архангелогородского посада.. . в виде организации в день 30 мая ежегодного сбора «добровольных подаяний» для «несчастно рожденных младенцев», т. е. незаконнорожденных.146 Предложение Крестинина было принято. Такое же «торжественное действо» проводилось и в 1779 г., когда также была организована подписка «в пользу страждующего человечества»,147 — подкидышей московского и архангельского сиротских домов.

Обратившись к изучению деятельности Петра I, Крестинин считал, что личность преобразователя всегда привлекала «купцов и мещан российских городов и посадов вообще»,148 видевших в нем «общего отца отечества».149 Торговую политику Петра I Крестинин рассматривал через призму частного предпринимательства. В «Историческом опыте о внешней торговле Петра Великого» казенная торговля представлялась ему как «личная торговля» Петра, который взял на себя дела двух приказов (Большой казны и Большого дворца) «по образцу частного купца».150

Несомненной заслугой Крестинина являлся его вывод о первенстве основания купеческого флота в России перед военным. «Основание Российского купеческого флота на Двинских берегах» архангельский историк связывал с построением первого царского купеческого корабля в 1694 г., отправленного с казенными товарами из Архангельска в Голландию, считая, что этим фактом «доказывается старшинство в заведении купеческого флота перед военным».151 Если инициатива в создании купеческого флота принадлежала, по мнению Крестинина, государственной власти, точнее, «общему отцу отечества» — Петру, то продолжение строительства торговых судов целиком было поддержано купечеством. «Первое на купеческий щет заведение и строение торговых кораблей» было начато знаменитыми архангелогородскими купцами Бажениными на Вавчугской верфи, которая «есть самый первый купеческий корабельный завод в России», — писал он.152

Остается отметить, что на отношение Крестинина к Петру I не обратил внимание даже крупнейший знаток литературы об эпохе преобразований — Е. Ф. Шмурло. Он только отметил ценность фактического материала о внешней торговле России за 1693—1719 гг., заимствованного Крестининым из архивных источников.153 Между тем работы историка Севера не только содержат интересный документальный материал, не только свидетельствуют об оценке Крестининым деятельности Петра, но также характеризуют общественно-политические взгляды самого автора. Крестинин, верный своим историографическим интересам, занимался сюжетами, тесно связанными с экономической жизнью России, в особенности родного Архангельска, торговохозяйственное значение которого было не столь блестящим, как хотелось историку.

«Историческое известие о судейских делах 1790 года в Архангелогородском городовом магистрате, заслуживающих примечания общества» было составлено в мирской избе архангелогородского посада «по приговору» общества мещан 1791 г.154 Это небольшое произведение — история столкновений мещанства с купечеством. Крестинин давно знал развращенность и продажность судебных чиновников. Он с полным основанием мог деликатно писать Воронцову, прося как-то о заступничестве, «самое правое дело, по разности человеческих нравов, не одинаково защищаемо быть может в судебных приказах».155 Характерно, что, говоря о пяти «обидах» мещанству, Крестинин не забыл упомянуть о воспрепятствовании ведению исторических записок, разрешенных законом. В итоге не только этого «Исторического известия», но и всей своей жизни Крестинин с болью в сердце писал: «Оскорбленный такими обстоятельствами, летописатель видит себя праздным и не может собственною силою снискать истории честь.. ,»156

Лебединой песней Крестинина было его историко-публицистическое произведение «Хронологическое (1782—1794 гг.) описание Архангелогородского мещанского общества с посадскими людьми, составленное В. В. Крестининым, бывшим много лет старшиною помянутого общества и письмоводителем», — как писал он.157 Это — «рассказ о напастях, претерпенных мещанством. .. от приказных людей».

О работе Крестинина над источниками писали С. Н. Валк, У. М. Полякова, Е. М. Эпштейн и др.158 Остановимся только на следующем.

На протяжении XVIII в. круг исторических источников, привлекаемых исследователями, изменялся по крайней мере два раза. Если Татищев основывался преимущественно на летописях, Щербатов на летописях и государственных актах, то Крестинин впервые широко ввел в исследование частные акты, в изучении которых у него уже можно найти элементы социального анализа.

Источники Крестинин делил на две категории: архивные документы и достоверные свидетельства современников,159 которые он смело использовал. Для написания «Краткой истории о городе Архангельском» до начала XVIII в. историк основывался на «старинных свитках и записках», для новой истории города (первая половина XVIII в.) привлек частью письменные свидетельства, частью «не сумнительные сказания исправных свидетелей»

и для новейшей — свидетельства магистратского и гражданского архивов, собственные наблюдения, о которых он скромно умалчивал, но на которые вполне можно было ему положиться. Для продолжения архангельской истории — «Новой истории Архангельска» — автор использовал современные событиям документы и материалы. Например, когда Крестинин посылал Воронцову список письма архангельского городского головы губернатору Т. И. Тутолмину, то он писал, что содержание этого письма «сопряжено с историею нашего города неразрывно».160

Деятельность М. Д. Чулкова (1743—1793) достаточно изучена в истории русской литературы и журналистики, а в последнее десятилетие и в истории русской экономической мысли.161

Биография М. Д. Чулкова в некоторых отношениях столь же колоритна, как, скажем, И. С. Баркова, Ф. А. Эмина и других представителей разночинной интеллигенции. Он учился в гимназии при Московском университете, был придворным актером и назывался отставным лакеем, затем с 1772 г. был секретарем Коммерц-коллегии и позднее сенатским секретарем. Чулков известен как один из издателей сатирических журналов конца 60-х — начала 70-х годов, как один из первых собирателей русских народных песен и сказок, как один из зачинателей романа в русской литературе и, наконец, как виднейший идеолог купечества периода начала разложения феодально-крепостнического строя и возникновения капиталистического уклада.

В историографическом курсе Л. В. Черепнина впервые затронута историографическая оценка его деятельности как историка.162 Автор не ограничился кратким изложением содержания многотомной истории русской коммерции Чулкова и характеристикой его общественно-политических взглядов, а раскрыл сущность историографической концепции Чулкова. По мнению Черепнина, она все еще не свободна от церковно-догматического учения о провидении, поскольку он начинал историю «коммерции» с библейских времен.

Творческий путь Чулкова свидетельствует о демократичности характера его различных произведений. (Демократичность, разумеется, мы понимаем в соответствии с условиями возникновения и развития буржуазно-демократической идеологии в России второй половины XVIII в.) Фольклорные работы Чулкова, как и произведения М. И. Попова и В. Левшина, тесно связанные с развитием демократической национальной культуры,163 сыграли определенную роль в пробуждении у него интереса к изучению истории экономической жизни России. Не преувеличивая значения этой стороны творческой работы Чулкова, считая, что глазное, почему он обратился к новой тематике в русской историографии, заключалось в социально-экономических условиях, а также в развитии исторической мысли, так сказать, в экономическом направлении, не будем ее и игнорировать, так как интерес к народному творчеству помогал отказаться от традиционной тематики феодальной историографии и обратиться к исследова-ншд экономической истории России.

В 1767 г. вышел «Краткий мифологический лексикон» Чулкова, в 1768 г. — книга М. И. Попова «Краткое описание древнего славянского языческого баснословия» (в ее составлении принимал участие и Чулков). Большей научностью отличались «Словарь русских суеверий» Чулкова (1782; 2-е изд., 1786, под названием «Абевега русских суеверий») и неоднократно переиздававшееся четырехтомное «Собрание русских песен» (1770— 1774), составленное Чулковым при сотрудничестве с Левшиным. Г. А. Гуковский считал, что это собрание песен было огромным «вторжением фольклора в литературу».164 Примечательно, что Попов, Чулков и Левшин при изучении народного творчества, поступая в духе времени, не останавливались перед «изобретениями», т. е. выдумыванием славянских богов. Такой вольный прием, казалось бы, совершенно несовместимый с наукой, определялся, на наш взгляд, двумя обстоятельствами: несовершенным, формальным привлечением историко-сравнительного метода и недостаточно критическим отношением к источникам. Неумелое использование историко-сравнительного метода как средства исторического анализа приводило к произвольной и внешней параллели между Олимпом античной мифологии и языческим пантеоном славянских богов, некритическое отношение к источникам вело к использованию сомнительных, недостоверных источников.

Журналистика и литература, которой занимался Чулков, не только наметили дальнейшие его научные интересы, но и в значительной мере привнесли в них приемы исторического изучения.

Советские исследователи 30-х годов считали, что Чулков в своей журнально-литературной деятельности (и в журнале «И то и се», и в нашумевшем романе «Пригожая повариха или похождения развратной женщины», 1770) «не дорос до глубоких и значительных обобщений»,165 что у него не было вообще законченной буржуазной программы, хотя в его творчестве и встречались элементы буржуазной идеологии.166 Историкам исторической мысли еще надо определить, насколько сильно буржуазное мировоззрение Чулкова сказалось на изучении истории экономической жизни России и насколько проявились литературные приемы работы в истории.

В сборнике рассказов и сказок Чулкова — «Пересмешник или славенские сказки» (1—4 тт., 1766—1768; т. 5, 1789) автор прославлял доблесть и культуру русских людей древности. Однако в этом желании связать русские сказки с былинным эпосом, как отметил Гуковский,167 был более последователен В. Левшин,168 автор «Русских сказок, содержащих древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие...» (10 чч., 1780—1783 и переиздания). В сборнике имелась повесть «Горькая участь», которую следует признать примечательным событием не только для русской художественной литературы, но и для изучения истории капиталистических отношений в деревне второй половины XVIII в., так как в ней нарисован один из первых, а быть может и первый, образ кулака-мироеда, названного «съедугой».169

Также, как установлено в последнее время, о чем мы уже успели заметить в 1-й главе, Чулков был причастен к литературе, направленной против раскольников.170

Работа Чулкова над экономическими трудами падает на конец 70-х — 80-е годы. Его капитальный труд «Историческое описание Российской коммерции» (в 7 томах, точнее в 21 книге, общим объемом свыше 14 тыс. страниц) вышел в 1781 —1783 гг. Успех этого научно-практического предприятия (последнее преобладало над первым) побудил автора извлечь из него историческую часть и издать ее с сокращениями под названием «История краткая Российской торговли» (М., 1788). Историки справедливо считают, что этот многотомный труд Чулкова с большой натяжкой может быть признан исследованием по избранной теме.171 Однако если даже учесть, что 4/б всего текста «Истории Российской коммерции» составляют различные документы, приводимые целиком, в извлечениях или в пересказе, то нельзя отрицать за трудом Чулкова известной самостоятельности и полноты.

Чулков уже в начале работы над историей русской коммерции встретил поддержку у А. Р. Воронцова, М. М. Щербатова, И. И. Голикова и некоторых других, но тем не менее, несмотря на просьбу через петербургские и московские газеты о присылке ему необходимых материалов, он ничего так и не получил.

Чулков был прав, когда считал, что отечественная и иностранная литература по истории древней российской торговли не является надежным руководством для его большого и фактически первого обобщающего труда по истории коммерции в России. Он имел основание писать: «...о древней российской торговле усмотрел в летописях и историях наших разсеянные весьма краткие, темные, и иногда не вразумительный упоминовения, тоже и в иностранных писателях».172

Автор «Исторического описания российской коммерции», несомненно, хорошо был знаком с литературой вопроса. Он постоянно использовал работы крупнейших русских историков— В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, М. М. Щербатова, «Ядро Российской истории», произведения П. И. Рычкова и Н. П. Рычкова, Феофана Прокоповича и многие другие. Чулков опирался на изданные к его времени русские летописи, «Известия византийских историков» и т. д. и т. п. Можно без преувеличения сказать, что он прочел всю русскую историческую литературу и напечатанные источники по отечественной истории с заранее намеченной целью — извлечь из них все необходимое для освещения истории русской коммерции.

Практическая направленность труда Чулкова, неумение или нежелание остро ставить общественно-политические вопросы в художественных произведениях сказались в значительной мере на компромиссности его некоторых рассуждений по проблемам русской истории и компилятивном характере его труда.

«Фундаментальное произведение М. Д. Чулкова, — как формулирует ,,История русской экономической мысли”, — представляет собой исследование, в котором автор поставил своей задачей дать общую систематическую историю русской промышленности и торговли, осветить большой круг экономических проблем под определенным углом зрения, с точки зрения купца, переходящего к предпринимательской деятельности».173 Несомненно, оно является первым достаточно систематическим опытом исследования экономической истории России от древности до второй половины XVIII в., написанном с позиций буржуазной идеологии в период ее становления в недрах феодального строя.

Начиная с Татищева, в особенности после произведений П. И. Рычкова и работ других русских историков и экономистов, а также трудов иностранных ученых (в подлинниках и переводах; например, известный «Лексикон» Савари), Чулков окончательно сформулировал широкое понимание истории коммерции. Под историей русской коммерции он понимал не только историю русской торговли, но и историю промышленности и ремесла, транспорта и связи, кредита и денежного обращения.174

Сам Чулков определял цель своего произведения весьма обстоятельно и пространно. Он перечислил 24 своих «намерения».175 Задачи, поставленные Чулковым, требовали освещения самых разнообразных вопросов, связанных с выяснением того, в чем состояло богатство России, с показом истории возникновения промыслов, мануфактурной промышленности, с исчислением объема продукции фабрик и заводов, выяснением социального состава владельцев предприятий и форм применения труда на них.

Чулков был далек от раздумий над философией истории русской коммерции. Теоретические вопросы, видимо, его мало интересовали. Наряду со здравым скептицизмом (о котором мы скажем несколько слов) в его взглядах можно найти и отражение юмовского агностицизма, идущего от западных руководств и, несомненно, от М. М. Щербатова, историографический авторитет которого ощущается на многих страницах работы Чулкова. Это видно из признания последнего о невозможности познания всей совокупности истории или науки. Чулков писал: «... о торговле то же можно сказать, что о многих других науках, то есть что и в ней находится бесконечное множество вещей, которые знать надобно, и что никто, сколько бы в ней знающ и сколько бы хотя самым совершеннейшим искусством просвещен ни был, не может измерить все ее глубины».176

Чулков отчетливо подчеркивал большую роль купечества в жизни общества. Его объемистое «Историческое описание Российской коммерции» открывается знаменательным заявлением, свидетельствующим о том, что буржуазия стала осознавать свою социальную силу. «По общим правилам купечество есть орудие коммерции, — писал Чулков. — Оное составляет благополучие общества не по тому только, что прибыль казне пошлинами приносит, но по тому более, что сей класс ободряет земледельство, служит к обогащению общественному и в политических делах бывает иногда великою подпорою государствам».177 Развивая данную мысль, Чулков, высказываясь об особой роли купечества в голодные годы, писал о значении купечества еще более определенно: «Здесь откровенно видеть можно всякому, что коммерция не токмо что бывает подпорою государству, но в толь горестном и бедственном состоянии оного служит надежнейшим спасением всех обитающих в нем народов. А потому и есть оная из нужнейших классов империи, и происходящая от нее польза свету столь велика и необходима, что купечества без опровержения всего сожития гражданского отрешить не возможно».178 Не удивительно, что Чулков, так высоко ставя купечество, соглашался с теми, кто признавал благотворное влияние коммерции на развитие культуры, ибо она «оживляет науку, художества и ремесла».179

Чулков не был разборчив в выборе литературы и источников. Он был предприимчивым и энергичным компилятором. Подавляющая масса материала в его труде есть не что иное, как дословное воспроизведение всевозможных архивных и делопроизводственных документов — указов, трактатов, регламентов, уставов, инструкций, привилегий, отчетов центральных и местных учреждений и организаций, извлеченных главным образом из архива и делопроизводства Коммерц-коллегии, в которой, напомним, служил долгое время Чулков, использовавший эти материалы с согласия начальства. Поэтому в сравнительно короткий срок Чулков с помощью писцов смог подготовить и издать такой огромный по объему, но сырой, мало обработанный труд. Он ставил перед собой задачу не столько написать историю российской коммерции, сколько составить руководство в чисто утилитарных целях, как он выражался, для ознакомления купцов «со всей купеческой теорией или наукой» и практикой внутренней и внешней коммерции.

О Чулкове как авторе и исследователе можно судить на основании «Предисловий» и «Предуведомлений», помещенных в каждой книге, и на основании его собственно исторического изложения в тексте произведения. В этом отношении нельзя миновать общих обзоров истории русской коммерции, находящихся в 1-й книге I тома и в 6-й книге IV тома «Исторического описания Российской коммерции», а также конспективного обзора истории русской коммерции, изложенного им в «Истории краткой Российской торговли».180

Если первые пять томов дают порайонный обзор истории коммерции, точнее истории внешней торговли, то VI и VII тома включают более систематическое изложение истории коммерции всей России второй половины XVIII в. Наибольшее внимание в многотомной работе Чулков уделил истории внешней и внутренней торговли России, в особенности в XVIII в., главным образом в Петербурге и Кронштадте. (Этому посвящен IV том, состоящий из 6 объемистых книг.)

Чулков не всегда ссылался на использованные им источники, но в большинстве случаев все-таки выполнял элементарные научные требования. Однако, как уже отмечалось в литературе, историк и экономист XVIII в. часто опускал ссылки или приводил их неточно, редко оговаривая подлинные слова излагаемых им авторов.181 Иногда он ссылался на использованные пособия для того, чтобы снять с себя ответственность за те басни, которые, например, приводились в «Ядре Российской истории» в отношении древнейшей истории славян. Часто Чулков почти целиком заимствовал материал из трудов своих предшественников, например при описании истории Оренбурга и смежных сюжетов (заимствованный у П. И. Рычкова), не особо заботясь о ссылках на автора.

Было бы, однако, неверным считать Чулкова только беззастенчивым плагиатором, не разбирающимся в том, что он привлекал для своей истории русской коммерции. Легко отыскать критические страницы, на которых он разбирал мнения различных авторов, например Савари, привлекая их показания для проверки различных источников.

Также ошибочно будет утверждение о сплошной повествовательностю произведения Чулкова. Автор при изучении того или иного события стремился проанализировать внутренние и внешние причины его. Вдумчивость исследователя видна из его рассуждений о многих событиях, например о посольствах Владимира I, о Новгороде, о торговле с Китаем, о реакции в России на революцию в Англии и т. д. и т. п.

Все-таки нужно признать, что достоинства этого многотомного труда Чулкова перекрывают намного его недостатки, главные из которых связаны с компромиссностью мировоззрения его автора, отсутствием у него исторической подготовки и компилятивностью в манере работы.

Не останавливаясь на содержании и экономической характеристике разбираемого произведения, рассмотрим собственно историческую часть труда. Книга Чулкова имеет полное основание считаться историей коммерции в широком, как мы указали, смысле слова. В ней история экономической жизни России дана в историческом плане. Как можно убедиться из распределения историко-экономического материала, Чулков приноравливал его к общей периодизации истории России, принятой в дворянской историографии, но вносил новое в периодизацию истории русской коммерции, связывая начало того или иного периода не только с изменениями форм государственного устройства, а с событиями, определившими дальнейшее развитие торговли. Характерно, что Чулков вводит историю российской коммерции в рамки трехчленного деления всемирной истории: древнее время, средние века и новое время. Древний период российской коммерции («древняя торговля») начинается с Геродота. Но для Чулкова это только еще предыстория. По-настоящему история славянорусской коммерции открывается не ранее образования древнерусского государства, точнее не ранее времени деятельности первых князей. Этот период прекращается с нашествием Батыя. Средневековый период российской коммерции («торговля средних веков») длится «до ныне текущего столетия». Новый период российской коммерции, по Чулкову, продолжается от начала XVIII в. до «настоящего времени».

Однако Чулков не был последователен в применении этой трехчленной периодизации. В одних случаях древнюю торговлю он доводил до XV—XVI вв., в других — до начала XIII в. Кроме того, Чулков отмечал в качестве хронологической грани освобождение от татар («от очищения России от татар»), а также связывал начало торговли того или иного города или порта с конкретными историческими событиями, например с пришествием англичан к Архангельску, с возвращением в подданство гетманов запорожских, с построением Оренбурга, с покорением Сибири, с постройкой Кяхтинского форпоста, с основанием Петербурга и построения Кронштадтского порта и с покорением городов и портов Прибалтики.

Представления Чулкова о ходе развития общества хорошо понятны из следующего высказывания. Отметив, что он не имел возможности осветить «Вступление», т. е. предысторию древней коммерции, историк писал: «Народы, не знающие грамоты, не имеют и веры писаниями распространяемой, которая, соединяя людей, научает изобретать пользы общественный, а не каждого особенно: но естественное бытия человеческого течение имеет различныя и неиспытанные стези к получению назначенного ему блага. Прародители наши, так как и прочие народы, упражнялись в начале в земледельстве, скотоводстве и в ловле зверей и рыб; но природа, дабы возвысить их потомство, так как и других народов, вдохнула в них паче прочих прилежание к воинскому делу; и имели они к тому всегда особливую склонность: следовательно чрез то от соседственных и других народов, с которыми они воевали и чаще побеждали, нежели побеждены были; приобретали богатство и сокровища немалыя, и притяжали пленных». Из этой цитаты можно сделать несколько наблюдений. Во-первых, Чулков в духе идеалистического понимания истории связывал культурное развитие народов, так же как в свое время и В. Н. Татищев, с распространением просвещения, точнее, с изобретением письма и проповедью веры, надо полагать христианства. Во-вторых, он признавал общность исторического развития народов, считая, что наши предки занимались вначале земледелием, скотоводством и охотой (в последнем случае разделяя мнение П. И. Рычкова). В-третьих, он считал, что славяне ранее занимались войной, чем торговлей (в этом он следовал за М. М. Щербатовым).182 Не вдаваясь в критику этих односторонних представлений Чулкова, отметим лишь его историографическую начитанность и понимание эволюционности развития в истории, ограниченное, конечно, идеалистическим и метафизическим образом мышления.

Чулков и в многотомной истории коммерции и в ее сокращении, придерживаясь примерно одних и тех же представлений о древнейшем периоде истории нашей страны, начинал более или менее подробное изучение экономической истории только с образования древнерусского государства.

Начало славянорусской торговли (везде терминология Чулкова), по его мнению, относится ко временам скифов и Геродота. Однако торговая деятельность скифов или славяно-руссов, как считал Чулков, была ограничена из-за неразвитости их быта. «Прародители наши» не имели домов, не знали земледелия, а только «упражнены были пасти своя стада»; они не имели законов, «не старались так, как другие народы, о приобретении злата и серебра»; не употребляли шерсть на одежду и ограничивались шкурами.183

В разделе «О товарах, о монете и заводах, бывших в России в древние времена вообще» Чулков, думается, впервые в нашей литературе достаточно верно определил характер древнерусской торговли и промышленной деятельности, обусловленной земледельческим бытом, скотоводством и охотой.184

Чулков отрицал добычу «дорогих металлов» — золота и серебра — не только у скифов и сарматов, но и в Древней Руси. Огромные богатства, по его мнению, начиная с Олега и других первых князей, так же как у англичан, голландцев и других «купечествующих народов», были получены «большею частию чрез коммерцию». Конечно, Чулков был не совсем прав, когда отказывался принять показания путешественников и историков об Аргунских или Нерчинских «серебрянных заводах», действовавших еще до завоевания Сибири, но его стремление реалистически, более того, исторически смотреть на развитие экономики России, заслуживает одобрения.

Первыми заводами, по мнению Чулкова, еще во времена Геродота были соляные и юфтяные. Что касается горных заводов, то их «в глубокой древности в России полагать не возможно», но тем не менее «железо как вещь необходимая, к войне прилежащему народу малым числом, и ручными горнами в разных местах делано было издавна».185 Мануфактуры или рукоделия существовали давно. Чулков, опираясь на свидетельство Н. П. Рычкова, заимствованное из мало достоверной Хлыновской (Вятской) летописи, стараясь опровергнуть мнение об арабах как изобретателях винокурения в XIV в., писал, что «искусство винокурения и употребление оного в России известно было до 12 столетия, а может быть еще и далее в древность». Дело в том, как считал Чулков, что еще в 1172 г. при основании Хлыновской республики выходцами из Новгорода в городе Вятке «между прочими городскими зданиями. . . учредили нужнейшие по тому времени необходимости, а именно Винокурню и Земскую, то есть общую баню, по середине города построили».186

В отношении «художеств» — ремесленного производства в широком смысле этого слова — Чулков придерживался мнения Щербатова, считавшего, что славяне в древности были отсталым народом. Но тем не менее Чулков признавал наличие у них некоторого мастерства — плотницкого и кожевенного, совершенно необходимого для изготовления телег и выделывания шкур, а также распространенности производства как «наступательного, так и оборонительного оружия» (лук, стрелы, сабли, копья, латы, щиты и пр.). Все это, по его мнению, не только приобреталось в качестве военных трофеев или изготовлялось самостоятельно, но и получалось в виде дани или обмена. Начало «художеств» в России Чулков, как и Щербатов, относил к середине XIV в., ко времени правления Семена Гордого, когда началось украшение многих церквей живописью и литье колоколов.187 Таким образом, Чулков в вопросе об уровне культуры славян и Древней Руси придерживался средней линии между Татищевым и Ломоносовым, отстаивавшими мнение о сравнительно высоком уровне культуры (распространение письменности и просвещения, строительство городов, развитие ремесла и торговли), с одной стороны, и Щербатовым, считавшим все это преувеличением, — с другой.

Деятельность правителей средневековой Руси Чулков рассматривал главным образом с точки зрения их отношения к коммерции. Например, показание Никоновской летописи о посылке Владимиром I купцов в качестве послов в разные страны для ознакомления с землями и обычаями («соглядати земель их и обычаев их») Чулков в духе Татищева определенно писал: «Оный же великий князь между другими учреждениями в пользу государства и коммерции, так же и для испытания веры перед приятием святого крещения (обратим внимание, что это у него на третьем месте. — С. П.) отправил в разные государства гостей или купцов под видом посольства, для соглядания нравов и обычаев чужеземных, и коим бы между прочим осмотреть хитрости в ремеслах, довольство дорогих вещей, какия от них, и с какою свободностию можем достать, или что к ним с прибытком отвозить, и дабы возмог почерпнуть от оных все то, что к просвещению народов его потребно, как о том и в летописцах значит».188

Что касается популярной работы Чулкова по истории русской коммерции, то о ней скажем всего несколько слов. «История краткая Российской торговли» являлась своеобразной хроникой экономической истории России. История торговли (именно так!) была изложена в хронологической последовательности на основе летописных известий (для событий до XVII в. по преимуществу) и законодательных актов, правительственных распоряжений и другой официальной документации (особенно для XVIII в.). Это своеобразный свод всех известий и актов, относящихся к истории коммерции.

Нет особой необходимости останавливаться на классовом аспекте исторических представлений Чулкова. О его отношении к растущей буржуазии, идеологом которой он являлся, мы уже говорили. О преувеличении им роли торговли в жизни общества также писалось в литературе.189 Историк русской коммерции рассматривал народные выступления с точки зрения меркантильных интересов купечества и государства и поэтому их осуждал. Достаточно обратиться, например, к эпизоду с сожжением корабля «Орел» во время Крестьянской войны второй половины XVII в., чтобы убедиться в совпадении отношения к народным движениям у Чулкова и Петра I, высказанного последним в «Предисловии» к «Морскому уставу». Чулков говорил о последствиях восстания для развития торговли следующими словами: «.. .цветущее купечество бунтующими донскими казаками под предводительством Стеньки Разина совсем уничтожилось»;191> в другом месте, рассуждая о попытке создать современный флот, — так же определенно: «.. .сие государства высокополезное намерение предупреждено было бунтующими тогда казаками под. предводительством казака Стеньки Разина».191

Мы не сможем остановиться на изучении творчества Н. И. Новикова и И. И. Голикова, а отошлем интересующихся к историографическому курсу Л. В. Черепнина. Только заметим: что бы ни говорили о многотомном произведении Голикова, как ни потешались над наивностью и источниковедческим несовершенством «Деяний Петра Великого», нужно помнить, что Щербатов в последнем томе «Истории Российской» и два выдающихся русских историка первой трети XIX в. — Н. А. Бестужев в «Опыте истории российского флота» и А. С. Пушкин в «Истории Петра Великого» — использовали, точнее, положили в основу своих произведений фактический материал, собранный и в какой-то степени систематизированный историком-самоучкой второй половины XVIII в.

Подведем некоторые итоги.

Деятельность В. В. Крестинина является наглядным примером того, как представители нарождающегося класса буржуазии не только пропагандировали новый взгляд на историю и не только приступили к первым опытам по созданию истории гражданского общества, но и стремились организационно взять в свои руки и направить разработку отечественной истории в определенном просветительском духе.

Просветительская идеология Крестинина сказалась в защите местного самоуправления, в борьбе за демократическую систему народного образования, в защите посадского населения и в выступлениях против феодального института половничества.

Новая тематика, связанная с изучением истории домостроительства сельского и городского населения русского Севера, обусловливала обращение к вопросам истории городского и земского управления и экономической жизни страны, история которой прослеживалась до современности. Поэтому исторические произведения Крестинина, в особенности те, которые являлись хроникой текущих событий архангельского посада, имели актуальное общественно-политическое значение, так как были направлены против феодальной администрации и купеческой олигархии, сросшейся с ней.

Однако в силу непоследовательности и слабости русской буржуазии, интересы которой отражал Крестинин, его выступления носили половинчатый характер, а исторические произведения его, хотя и были посвящены новым и важным вопросам, все еще не являлись обобщающим трудом по истории России.

«Историческое описание российской коммерции» М. Д. Чул-кова было первым опытом создания истории хозяйственной жизни России, начиная от древнейших времен до современности. Однако и это произведение все еще нельзя в полной мере считать «гражданской историей» страны, так как в нем освещалась только одна сторона жизни России — коммерция, хотя и понимаемая как история торговли, промышленности, ремесла, путей сообщения и т. д.

Примечания

1 «Новые ежемесячные сочинения», ч. XXI, 1789, январь, стр. 78.

2 Митр. Евгений (Болховитинов). Словарь русских светских писателей, т. I. М., 1845, стр. 318—320; т. II, стр. 389—390.

3 А. В. Старчевский. Очерк исторической деятельности до Карамзина. «Финский вестник», т. III. СПб., 1845, стр. 194—197. — Эта работа А. В. Старчевского больше известна под другим названием «Очерк литературы русской истории до Карамзина». (СПб., 1845). См. также: «Маяк», 1844, N° 10, стр. 54.

4 Григорий Заринский. Василий Васильевич Крестинин. «Архангельские губернские ведомости», 1858, № 43, стр. 354—355.

3 П. А. (Ефименко). Что сделано для истории крайнего севера и что следует сделать. «Архангельские губернские ведомости», 1871, № 60, 61, 62.

3 В частности, А. И. Фомин незадолго до кончины работал над историей рода Фоминых. См.: «Архангельские губернские ведомости», 1839, N° 2; 1871, Хо 67.

7 С. М. Соловьев (История России с древнейших времен. Изд. «Общественная польза», кн. VI, стб., 260—261), говоря о проекте всеобщего обучения, представленного В. В. Крестининым в 1764 г., заметил, что это предложение пришло «из тех мест, откуда явился Ломоносов». — В. О. Ключевский. Соч., т. 5. М., 1958, стр. 360.

8 А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. I. СПб., 1890, стр. 128—129.

9 В. Рудаков. Василий Васильевич Крестинин. ЖМНП, 1895, май. стр. 219—225. — Эта статья целиком вошла в «Русский биографический словарь», т. «Кнаппе—Кюхельбекер». СПб., 1903, стр. 429.

10 А. Л. Кизеветтер. Исторические очерки. М., 1912, стр. 102—115, 215—216. _

и С. Огородников. История Архангельского порта. СПб., 1875, стр. III, 25, 225 и др.; Его же. Очерк истории города Архангельска в торгово-промышленном отношении. СПб., 1890, стр. 19, 32, 33, 40, 113, 133, 162, 223 и мн.др. — Эти работы первоначально печатались в «Морском сборнике» за 1875 и 1889—1890 гг.

12 С. Ф. Огородников. Очерк истории города Архангельска.., стр. 2.

13.См., напр.: П. Базилевский. Исторический очерк города Холмогор. «Архангельские губернские ведомости», 1858, № 11, 12, 13; Н. Соколов. Описание города Холмогор с очерком древней истории двинского края. Там же, № 29—35; М. Влад и мире к и й - Буданов. Государство и народное образование в России с XVII века до учреждения министерств. ЖМНП, 1873, № 10, стр. 218—219; 1873, № 11, стр. 62—64; М. Дьяконов. Половники поморских уездов в XVI и XVII веках. ЖМНП, 1895, № 5, стр. 6; А. Н. Попов. Город Архангельск. История. Культура. Экономика. Краткий краеведческий очерк. Архангельск, 1928, стр. 7, 60; В. Ю. Виз е. Старинные русские названия на Новой земле. «Летопись Севера», 1949, X? 1, стр. 107—122; Очерки истории СССР. Первая четверть XVIII века. М., Изд. АН СССР, 1954, стр. 21, 22, .141, 224; Очерки истории СССР. Россия во второй половине XVIII в. М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 155, 419, 460, 462; В. П. Зубов. Отечественные мореплаватели—исследователи морей и океанов. Географгиз, 1954, стр. 24; Его же. Историография естественных наук в России (XVIII в. — первая половина XIX в.). М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 67—68; В. К. Я Цунскии. О некоторых отстающих участках нашей исторической науки. «История СССР», 1959, № 3, стр. 28.

14 А. А. Иванов. В. В. Крестинин — основатель первого частного исторического общества. «Наша старина», 1916, № 11, стр. 775—781; Его же. В. В. Крестинин как писатель. Там же, 12, стр. 930—936.

15 С. Н. Вал к. Исторический источник в русской историографии XVIII века. «Проблемы истории докапиталистических формаций», 1934, X? 7—8, стр. 37.

16 С. Н. Валк. «Русская правда» в изданиях и изучениях XVIII — начала XIX века. «Археографический ежегодник за 1958 год». М., Изд. АН СССР, 1960, стр. 140—141; см. также: М. Н. Тихомиров. Крестининский список «Русской правды». «Проблемы источниковедения», вып. III. М.—Л., 1940, стр. 398—400; Его же. Исследование о «Русской правде». М.—Л., 1941, стр. 108, 124—125; Правда Русская, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1940, стр. 208—209.

17 Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в. Преобразования Петра I. М., Изд. АН СССР, 1954, стр. 21 (автор «Введения» — Б. Б. Кафенгауз).

18 Очерки история исторической науки в СССР, т. I. М., Изд. АН СССР, 1955, стр. 219—220, 208. (Автор—М. Н. Тихомиров).

19 Л. В. Черепнин. Русская историография до XIX века. Курс лекций. Изд. МГУ, 1957, стр. 253—261.

20 Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., Изд. соц.-экономической литературы, 1961, стр. 111 — 112 и 92—95.

21 П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века. М.—Л, Изд. АН СССР, 1952, стр. 346.

22 А. Морозов. По пути Ломоносова. В кн.: «Север». Литературно-художественный альманах, № 14. Архангельское кн. изд., 1953, стр. 145—160.— См. здесь же об А. И. Фомине, стр. 160—172.

23 В. В. Пименов и Е. М. Эиштейн. Русские исследователи Карелии (XVIII век). Петрозаводск, 1952, стр. 82 и др.

24 Е. М. Эиштейн. Деятельность В. В. Крестинина но изучению русского Севера. Уч. зап. Петрозаводского ун-та, т. VII, вып. I. Исторические и филологические науки, 1957, стр. 152—166.

25 Ф. И. Черияховский. Василий Васильевич Крестинин. Архангельское кн. изд., 1955. — Эта брошюра воспроизведена автором целиком с добавлением текста на одной странице о статье У. М. Поляковой в его книге «Сыны отчизны». — Очерки о выдающихся северянах. Архангельское кн. изд., 1959, стр. 77—107.

26 В. К. Бобровиикова. Влияние М. В. Ломоносова на развитие педагогической мысли в России во второй половине XVIII в. «Советская педагогика», 1954, N° 8, стр. 117—118.

27 У. М. Полякова. В. В. Крестинин и общественная борьба в архангельском посаде в 60—90-х годах XVIII в. «История СССР», 1958, № 2, стр.

29 Ф. И. Черияховский. Василий Васильевич Крестинин, стр. 39.

30 Ф. И. Черияховский. Сыны отчизны, стр. 104.

31 ААН СССР, ф. 3, on. 1, № 359, л. 31.

32 В. В. Крестинин в ответном письме И. А. Эйлеру от 30 X 1786 г. благодарил за полученное письмо, которое его «уверяет. . . что нынешний директор Академии... благоволил представить, Академии же принять меня в свои корреспонденты удостоила...» (ААН СССР, ф. 1, on. 1, № 10, протокольные бумаги 1786 г., лл. 3—Зоб.). Но в списке лиц, получающих академические пенсии по званию корреспондента в середине 1787 г., В. В. Крестинина нет. В выписке из дневной записки Академической конференции от 2 октября 1787 г. последняя цифра 7 кем-то ошибочно исправлена на 6. Выписка была получена канцелярией 10 ноября 1787 г. Вся документация об избрании Крестинина корреспондентом находится во входящих делах 1787 г — См.: ААН СССР, ф. 3, on. 1, N° 359, лл. 31—34, 24—25.

33 Полной библиографии произведений В. В. Крестинина до сих пор нет.

34 Исторические начатки о Двинском народе древних, средних, новых и новейших времен, сочиненные Василием Крестининым Архангелогородским гражданином. Часть первая. СПб., 1784.

35 Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве Двинского народа в севере, сочинен Архангелогородским гражданином Васильем Крести -ниным 1779 года. СПб., 1785.

36 Краткая история о городе Архангельском, сочинена Архангелогородским гражданином Васильем Крестининым. СПб., 1792; Краткая Архангелогородская история, Л ОНИ, ф. 36, .Nb 496 па 180 лл.

37 Начертание истории города Холмогор. Сочинено Архангелогородским гражданином Васильем Крестининым. СПб., 1790. См. также: Выписка из начертания истории г. Холмогор, сочиненная Архангелогородским гражданином Васильем Васильевичем Крестининым, сделана Н. Озерецковским. Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. VII, 1791, стр. 106—123.

38 Чертеж погодных исторических записок, служащих основанием к продолжению истории города Архангельского, от 1780 года. Сочинен 1789 года. В. К- ЛОИИ, ф. 36, № 1212, лл. 13—26. — См. также «Магистратское описание города Архангельска» (1779), напечатано во «Временнике МОИДР» (т. XXV, 1857, стр. 51—68), оно совпадает с некоторыми местами «Краткой истории о городе Архангельском» В. В. Крестинина; Его же. Топографическое описание города Архангельского по запросам Санкт-Петербургския Академии наук, а по указам Вологодского наместнического правления. Сочинено под смотрением г. Архангелогородского обер-коменданта с помощью обоих Архангелогородских магистратов, губернского и городового, трудами мещанина В. В. 1782 года. ЛОИИ, ф. 36, № 440, лл. 4—44; оно было составлено В. В. Крестининым в качестве официального документа; Его же. Хронологическое (1782— 1794 гг.) описание Архангелогородского мещанского общества с посадскими людьми. Составлено бывшим много лет старшиною помянутого общества и письмоводителем Василием Крестининым в сент. 1794 г. ЛОИИ, ф. 36, Ab 1155, лл. 381—393.

39 Исторические примечания о коммерческом кредите внешней торговли но делам прошедшего века российских купцов вообще и по действиям нынешнего столетия архангелогородских купцов особливо; сочинены в дополнение Краткой истории о городе Архангельском, 1792 года. «Новые ежемесячные сочинения», ч. XXVI, 1792; ЛОИИ, ф. 36, № 1155, лл. 45'-^—61.

40 Краткое историческое известие о заведении, продолжении и запустении купецких верфей на Двине в Архангелогородском наместничестве 1793 г. ЛОИИ, ф. 36, ЛЬ 1155, лл. 375—380.

41 Историческое известие о судейских делах 1790 года в Архангелогородском городовом магистрате, заслуживающих примечание общества. Сочинено в мирской избе Архангелогородского посада по приговору общества мещан в 1791 г. ЛОИИ, ф. 36, № 1212, лл. 59—85.

42 Исторический опыт о внешней торговле государя императора Петра Великого от 1693 по 1719 г. «Месяцеслов» на 1795 г.

43 В. В. Крестинин. Рассуждение о древнем праве сельских половников в областях Российских. В его кн.: Исторические начатки о двинском народе. СПб., 1784, стр. 56—69.

44 В. В. Крестинин. Примечание на древнее в российском языке речение «гридин». «Новые ежемесячные сочинения», ч. XVI, 1787, октябрь.

45 В. В. Крестинин. Мнение о имени, языке и происхождении половцев. В его кн.: Исторические начатки о двинском народе, стр. 47—55.

46 В. В. Крестинин. Рассуждение о начале и происхождении само-ядов, обитающих в Архангелогородском наместничестве. «Новые ежемесячные сочинения», ч. II, 1786; Его же. Краткое географическое известие о земле самоядской и о состоянии самоядов, обитающих в Архангелогородском наместничестве. Там же; Его же. Известие о некоторых, недовольно перед сим известных обстоятельствах и приключениях самоядския земли Архангелогородского наместничества, 1789. Л ОНИ, ф. 36, № 440, лл. 64—74.

47 В. В. Крестинин. Вопросы и ответы о вере самоядской. «Новые ежемесячные сочинения», ч. II, 1786; Его же. Вопросы и ответы касательно до самоядов. Там же, ч. XVII, 1787; Его же. Вопросы и ответы вообще касательно как до канинских и тиманских, так до пустозерских, усть-целемских и ижемских самоядов. Там же, ч. XVIII, 1787; Его же. Вопросы и ответы о состоянии земли, обитаемой самоядами и их промыслы. Там же.

48 В. В. Крестинин. Географическое известие о Новой Земле полунощного края. «Новые ежемесячные сочинения», ч. XIX, 1788 г.; Его же. Путешествие и прибавление I и II к географическому известию о Новой Земле полунощного края. Там же, ч. XXXI, 1789. Об этом произведении см.: В. Ю. Визе. Старинные русские названия на Новой земле. «Летопись Севера», 1949, № 1. См.: Е. М. Эпштейн, ук. соч., стр. 156—160; «Новые ежемесячные сочинения», январь, 1788, стр. 6—7.

49 Географическое известие об острове Калгуеве. «Месяцеслов исторический и географический на 1787 год»; Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. VI, 1790.

50 А. А. Кизеветтер. Исторические очерки, стр. 102—115; У. М. Полякова, ук. ст., «История СССР», 1958, № 2.

51 В. В. Крестинин. Историческое известие о нравственном воспитании детей у двинских жителей. «Новые ежемесячные сочинения», ч. XV11 и XVIII, 1787; Его же. О употреблении над детьми мужеского пола власти родительской и учительской по старинному воспитанию двинского народа. Там же, ч. LII, 1790; Его же. Историческое известие о невежестве сельского народа Архангелогородской губернии. ЛОИИ, ф. 36, № 1212, на 86—96 лл.

52 Митр. Евгений (Болховитинов). Словарь русских светских писателей, т. I, стр. 320.

53 Продолжение «Древней Российской Вивлиофики», ч. III, 1788; См.: М. Н. Тихомиров. Исследования о «Русской правде». М.—Л., Изд. АН СССР, 1941, стр. 11, 12 и др.

54 С. Н. Вал к. Исторический источник в русской историографии XVIII века. «Проблемы истории докапиталистических формаций», 1934, № 7—8, стр. 37.

55 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском. СПб., 1792, стр. 95, 96.

56 «Новые ежемесячные сочинения», ч. XVIII, 1787, стр. 40.

57 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 243—248 (приложение), 119, 155.

58 См. выше, стр. 14.

59 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 246 (приложение).

60 Там же, стр. 119.

61 У. М. Полякова, ук. ст. «История СССР», 1958, № 2, стр. 88.

62 В. В. Крестин и и. Краткая история о городе Архангельском, стр. 78. — А. П. Мельгунов всегда интересовался историей и литературой. См., напр.: Н. Н. Воронин. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке. «Краеведческие записки», вып. IV. Ярославль, 1960, стр. 31—37 и др.

63 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1212. (Письма архангельского мещанина Василия Васильевича Крестинина. 1787—1791 гг.) В этом же деле находятся некоторые произведения Крестинина. См. также № 440 и 1155.

64 Там же, № 1170, 1155.

65 Там же, 1226, лл. 48—49 об. В материалах Т. И. Тутолмина в Историческом музее г. Москвы о В. В. Крестинине ничего нужного нет.

66 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1169, лл. 244об. — 245. Письмо А. Р. Воронцова из Спа, 2 октября 1766 г.

67 Архив кн. Воронцова, кн. XXX. М., 1884, стр. 386.

68 Там же, кн. XXIV. М., 1880, стр. 226 и др.

69 Там же, кн. V. М., 1872, стр. 387 и 390—393.

70 Архив Л ОНИ, ф. 36, N9 1212, л. Зоб.

75 Там же, № 1189, л. 126.

72 Там же, л. 140.

73 В. П. Семенинков. Материалы для истории русской литературы и словаря писателей эпохи Екатерины II. Пг., 1915, стр. 49—51.

74 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1155, л. 371.

75 Там же, № 1212, лл. 1 об.—2.

76 Там же, № 1226, лл. 48—49об.

77 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1212, л. 91.

78 Там же, л. 85.

79 Там же, л. 89.

80 Там же, л. 91.

81 Там же, лл. 9—9об.

82 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. III.

83 Архив Л ОНИ, ф. 36, № 1212, лл. 43, 46.

84 Там же, л. 37об. (письмо от 8 июля 1786 г.).

85 Там же, л. 38.

86 Там же, лл. 168 и 169—170 (Письма от 23 декабря 1790 г. и от 14 января.1791 г.).

87 Там же, л. 56.

88 Там же, л. 38.

89 Там же, л. 41.

90 Там же, л. 27.

91 Там же, л. 57.

92 Там же, л. 58.

93 Там же, л. 60.

94 Там же, лл. 97—98об.

95 Там же, № 440, л. 1 (от 16 июля 1792 г.).

90 Там же, .N9 1212, л. 98об.

97 Там же.

98 Там же, Л? 440, л. 1 об.

99 Там же, л. 3. См. также: Архив кн. Воронцова, кн. XII. М., 1877, стр. 93, 97 и 103.

юо Там же, № 1189, л. 160.

101 Там же, л. 155.

102 А. И. Фомин. Описание Белого моря. СПб., 1797, стр. 6—8. юз Архив ЛОМИ, ф. 36, № 1155, л. 373.

104 Там же, л. 383.

105 Там же.

106 Сведения, взятые из Архива Архангельской области, заимствую из рукописи диссертации У. М. Поляковой.

107 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1155, л. 392об.

108 Архив кн. Воронцова, кн. V. М., 1872, стр. 229.

109 В. В. Крестимин. Исторические начатки о двинском народе, стр. 24. 21 С. Л. Псштлч 321

110 В. В. Крестимин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 1.

111 Там же, стр. III.

112 Архив Л ОНИ, ф. 36, № 1212, л. 9.

113 Ученая корреспонденция Академии наук. XVIII век. Научное описание 1766—1782 гг. М.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 381.

114 Рукопись «Краткой истории о городе Архангельском» см.: Архив ЛОИИ, ф. 36, № 496. — Печатный текст несколько отличается от рукописного в сторону смягчения некоторых резких оценок.

115 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 1212, лл. 102—102об. Эта работа Крестинина своеобразна по построению. Первая часть — собственно «Краткая Архангело^-городская история», изложенная в вопросно-ответной форме, заняла 7з всей книги, вторая — «Прибавления к Архангелогородской истории, описывающая разные перемены Архангелогородского посада» состоит из: 1) «Краткой хронологической росписи Архангелогородской истории» (стр. 97—129), 2) «Поимян-ного списка градоначальников Архангелогородского посада» (стр. 130—153), 3) «Архивных списков» (стр. 153—264), т. е. архивных документов, использованных автором (в числе 15).

116 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 93—94.

117 Там же, стр. 94.

118 Там же, стр. 57.

119 Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в., стр. 224.

120 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 38.

121 Там же, стр. 32.

122 Там же.

123 Там же, стр. 145.

124 Там же, стр. 134.

125 Там же, стр. 113—114.

126 Там же, стр. 115—116 и 118.

127 Там же, стр. 76—77.

128 Там же, стр. 80—81.

129 Там же, стр. VI.

130 Там же, стр. 117, 119.

131 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. G. М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 383, 407 и 413.

132 В. В. Крестинин. Начертание истории города Холмогор. СПб., 1790, Предуведомление, стр. III и 34.

133 Там же, стр. IV.

134 Там же, стр. 7.

135 См.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 189—190, 442 и др.; М. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. I, кн. I. СПб., 1781, стр. 95—98.

136 М. В.Ломоносов. Поли. собр. соч.. т. б, стр. 442.

137 Там же, стр. 442, 443.

138 Там же, стр. 202. — Торговля соболями России с Западом, по мнению Ломоносова, началась еще 700 лет назад. — Там же, стр. 189— 190.

139 Архив ЛОИИ, ф. 36. № 1212, лл. 31 и 5.

140 В. В. Крестинин. Начертание истории города Холмогор, стр. 16-18.

141 Выписка из начертания истории города Холмогор, сочиненного Архангелогородским гражданином Василием Крестининым. Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. VII, 1791, стр. 113, см. также стр. 117.

142 В. В. Крестинин. Начертание истории города Холмогор, стр. 20.

143 В. В. Крестинин. Исторический опыт о внешней торговле Петра Великого от 1693 по 1719 год. — «Месяцеслов исторический на 1795 год».

144 См.: «Новые ежемесячные сочинения», ч. XXVI, 1792.

145 Архив ЛОИИ, ф. 36, Ко 1155, лл. 375—380.

146 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 50.

147 Там же, стр. 73—76.

148 В. В. Крестинин. Исторический опыт о внешней торговле Петра Великого, стр. 7.

149 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 75.

150 В. В. Крестинин. Исторический опыт о внешней торговле Петра Великого, стр. 15.

151 В. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. 8.

152 В. В. Крестинин. Исторический опыт о внешней торговле Петра Великого, стр. 28.

153 Е. Ф. Шмурло. Петр Великий в оценке современников и потомства. Вып. 1 (XVIII век). СПб., 1912, стр. 107, 143 примеч.

154 Архив ЛОИИ, ф. 36, №> 1212, лл. 57—85.

155 Там же, л. 7об.

156 Там же, л. 67.

157 Там же, № 1155, л. 381.

158 См. еще: Я. Н. Щапов. Редакции устава князя Ярослава Владимировича. «Проблемы источниковедения», вып. XI. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 481—523.

159 в. В. Крестинин. Краткая история о городе Архангельском, стр. IV.

160 Архив ЛОИИ, № 1212, л. 11. — В. В. Крестинин впервые широко, хотя несистематически и некритически, привлекал данные писцовых книг. (См.: В. И. Петухов. Материалы писцовых книг в исторической литературе XVIII — начала XIX века. «Археологический ежегодник за 1962 год». М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 193—194).

161 История русской экономической мысли, т. I, ч. 1. М., Госполнтпздат, 1955, стр. 490—518 (Глава 18. Идеолог купечества-М. Д. Чулков).

!б2 Л. В. Черепнин. Русская историография, стр. 261—264. См. также: Очерки истории исторической науки в СССР, т. I, стр. 208, 218—219, 514—515 ü др.; Историография истории СССР. М., 1961, стр. ПО—111; Е. Ф. Шмурло. Петр Великий в оценке современников и потомства, стр. 107—108.

163 См.: Г. А. Гуковский, Русская литература XVIII века. М., Учпедгиз, 1939, стр. 222 и сл.

164 Там же, стр. 225.

165 Там же, стр. 227.

166 А. 3ападов. Журнал М Д. Чулкова «И то и сьо» и его литературное окружение. «XVIII век». Си. 2. М.—Л., Изд. АН СССР, 1940, стр. 95—96.

167 Г. А. Гуковекий, ук. соч., стр. 233.

168 См.: В. Шкловский. Чулков и Левшин. М., 1933.

169 М. Д. Чулков. Пересмешник или славенские сказки. В кн.: Русская проза XVIII века, т. I. М.—Л., 1950, стр. 145. См.: Г. А. Гуковский, ук. соч., стр. 223; История русской экономической мысли, т. I, ч. 1, стр. 513.

170 См. еще: Л. Светлов. М. Д. Чулков — автор памфлета «Жизнь некоторого мужа». «Русская литература», 1963, № 2, стр. 188—197.

171 В «Очерках истории исторической науки в СССР» (т. Г, стр. 218) сказано, что он представляет собою «не столько описание торговли России, сколько

172 М. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. I, кн. 1. СПб., 1781, Предуведомление, стр. 15.

173 История русской экономической мысли, т. I, ч. 1, стр. 492.

174 Ср. там же. — Нет оснований на первое место ставить промышленность, как это сделано в «Истории русской экономической мысли».

175 М. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. I, кн. 1, Предуведомление, стр. 16—18.

176 Там же, Предисловие, стр. 55.

177 Там же, Предуведомление, стр. 15.

178 Там же, стр. 147.

179 Там же, Предисловие, стр. 59.

180 Там же, т. I, кн. I; т. IV, кн. 6, в которой на стр. 392—749 изложен «Экстракт из всей вообще торговли российской» от Геродота до 1778 г. Чулков его повторил в «Истории краткой Российской торговли» (М., 1788).

181 История русской экономической мысли, т. I, ч. 1, стр. 491.

182 М. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. I, кн. 1, стр. 12—13. 4

183 Там же, стр. 10 и сл.; Его же. История краткая Российской торговли. М., 1788, стр. 2 и сл.

184 См.: М. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. I, кн. 1, стр. 112 и сл.

185 Там же, стр. 122.

186 Там же, стр. 123 и 124—126.

187 Там же, стр. 165—166.

188 Там же, стр. 132.

189 См.: История русской экономической мысли, т. I, ч. 1, стр. 493.

190 м. Д. Чулков. Историческое описание Российской коммерции, т. II, кн. 2. М., 1785, Предисловие, стр. 77.

191 М. Д. Чулков. История краткая Российской торговли. М., 1788.. стр. 48.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II