Карта сайта

ГЛАВА VII - РОЛЬ П. И. РЫЧКОВА В РУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

В какой-то мере предшественником или даже историографической аналогией В. В. Крестинина, творчество которого мы еще рассмотрим, был П. И. Рычков (1712—1777). Он, как и историк Архангельска, принадлежал к купеческому сословию. Его отца, вологодского купца, торговавшего хлебом, также постигло обычное для неокрепшей российской буржуазии неожиданное разорение. Оренбургский историк Рычков, как впоследствии Крестинин, претерпел произвол губернатора, не желавшего видеть среди своих подчиненных самостоятельно мыслящих людей, к тому же работавших над историей.

Рычков получил серьезную общеобразовательную подготовку. Он знал два языка (немецкий и голландский) и одним из первых в России освоил двойную бухгалтерию. Имея навыки в торговом делопроизводстве, обладая недюжинной энергией и исполнительностью, Рычков быстро зарекомендовал себя способным администратором. Его служба на казенных заводах обратила на себя внимание И. К. Кирилова, взявшего его в 1734 г. в Оренбургскую экспедицию. В этой колониальной окраине купеческий сын получил землю, стал помещиком средней руки, приступил к заводскому предпринимательству и дослужился до чина статского советника (по Табели о рангах — чин V класса— выше полковника, но ниже первого генеральского чина). В 1760 г. Рычков вышел в отставку, жил в своем имении Спасском. В 1770 г. он был назначен начальником правления оренбургских соляных дел, а за полгода до смерти, в 1777 г., определен в Екатеринбург на должность «главного командира» екатеринбургских заводов.

Научные заслуги Рычкова, как позднее и Крестинина, были отмечены «учеными» учреждениями: в 1759 г. он был избран корреспондентом Академии наук, в 1765 г. — членом Вольного экономического общества, в 1773 г. — членом Вольного российского собрания при Московском университете.

Дореволюционная историография о видном ученом середины XVIII в. невелика. Подавляющее большинство исследователей смотрели на Рычкова как на провинциального ученого, самоучку, хотя и считали его самородком. Но уже современники высоко отзывались о трудах Рычкова по истории, географии, статистике и хозяйству Оренбургского края. Избрание Рычкова в корреспонденты Академии наук служит тому подтверждением. Как известно, еще В. Н. Татищев в 1749 г. рекомендовал Рычкова «советником или по малой мере почетным членом» Академии наук, но безуспешно.1 Через десять лет Г. Ф. Миллер дважды ставил вопрос перед президентом Академии наук К. Г. Разумовским (в 1758 г.) о принятии Рычкова в почетные члены Академии наук.2 Но М. В. Ломоносов, озабоченный созданием такой структуры высшего научного учреждения в России, которая обеспечивала бы наиболее благоприятные организационные условия для успешного развития науки, считал (как это практиковалось и раньше), что избирать в почетные члены Петербургской Академии наук нужно только иностранцев, а соотечественников следовало определять членами или корреспондентами. Ломоносов предъявлял очень высокие требования к ученым, достойным быть академиками. Он не считал возможным принимать в члены Академии наук тех, «кои общего в ученом свете латинского языка основательно не знают и главных ученому необходимо нужных словесных наук, также математики, по последней мере элементарной, и филозофии не разумеют». Те же, кто не удовлетворял этому требованию, но мог «какими записками и известиями служить Академии, таких принимать, — по мнению Ломоносова, — в корреспонденты. ..» По рекомендации Ломоносова Рычков в январе 1759 г. стал первым корреспондентом Академии наук (по терминологии Ломоносова, «академическим корреспондентом»).3 Этот ломоносовский документ, опубликованный в подлиннике несколько лет назад, дает возможность правильно подойти к оценке научных заслуг Рычкова. Из этого документа видно, что Ломоносов не считал Рычкова таким ученым, который бы «показал себя ученому свету» (ломоносовский критерий), но все же он смотрел на него как на большого труженика науки, способствующего своими материалами и трудами ее успехам.

Современники высоко оценивали «Топографию Оренбургскую», вышедшую в 1762 г. Г. Ф. Миллер писал в академических «Ежемесячных сочинениях», что эта книга Рычкова должна стать образцом для топографических описаний всех губерний.4

В 1766 г. А. Л. Шлецер в «Геттингенских ученых ведомостях» поместил большую положительную рецензию на эту работу.5 Он откликнулся и на другое произведение Рычкова. Как известно, Шлецер считал, что одновременный выход в свет «Истории Российской» Татищева, «Древней Российской истории» Ломоносова и «Казанской истории» Рычкова, произведет «счастливую революцию» в отношении неблагоприятных слухов, распространяемых за границей, якобы в России запрещено публиковать исторические труды, подобные перечисленным.6 Однако в рецензии на «Казанскую историю» Рычкова Шлецер (1769) критически отнесся к бездоказательному утверждению автора о поселении славян в древности на берегах Волги, который основывал свое мнение на слепом доверии к «Казанской истории» XVI в., Лызлову и др.7

И. И. Лепехин, посетивший Рычкова в селе Спасском, воспользовался его советами.8 Там же побывал и известный естествоиспытатель П. С. Паллас, лестно отозвавшийся о Рычкове, который, по его мнению, прославился своими сочинениями.9 С ним встречались также М. Лович, В. Л. Крафт, X. Эйлер-младший, И. П. Фальк, Г. Георги и другие видные путешественники из состава академических экспедиций, которые отмечали в своих трудах, что было ими заимствовано или услышано от Рычкова.10

Н. И. Новиков в «Опыте исторического словаря о российских писателях» (1772), как обычно лапидарным языком, писал о нем: «Рычков Петр Иванович — статский советник, императорской Академии наук корреспондент и Вольного Экономического общества член; муж великого разума, искусства и знания в древностях Российских. . . Сей трудолюбивый и рачительный муж полезными своими трудами заслужил вечную себе похвалу».11

В двух крупнейших обзорных трудах по русской истории, вышедших в XIX в., о Рычкове сказано мало. Н. М. Карамзин считанное количество раз обратился к произведениям Рычкова и его источникам преимущественно в вопросах этногенеза. С. М. Соловьев только раз назвал имя Рычкова как знатока российской коммерции.12

Закономерно возросший интерес в первой четверти XIX в. к истории донского и уральского казачества привел к появлению нескольких интересных .работ, в том числе А. Левшина 13 и декабриста В. Д. Сухорукова,14 в трудах которых уже использовались произведения Рычкова.

Великий поэт и выдающийся историк своего времени А. С. Пушкин использовал «Описание осады Оренбурга» Рычкова в качестве одного из главных источников «Истории Пугачева». В «Приложениях», помещенных во втброй части пушкинского труда, две трети книги занимала «Летопись Рычкова». Пушкин говорил об авторе и его описании оренбургской осады следующее: «Трудолюбивый Рычков, автор „Оренбургской топографии” и многих других умных и полезных изданий, оставил любопытную рукопись о сем времени... Она отличается смиренной добросовестностью в развитии истины, добродушным и дельным изложением оной, которые составляют неоценимое достоинство ученых людей того времени».15 В другом месте он писал, что труды Рычкова «ознаменованы истинной ученостью и добросовестностью».16 Однако Пушкин не закрывал глаза на некоторые противоречия в произведениях Рычкова и на устарелость методологии в освещении пугачевской темы.17 Уже в его словах о «смиренной добросовестности» и «добродушии в изложении» звучит нотка иронии. Его характеристика пугачевского произведения Рычкова во многом напоминает оценку «простодушных историков», данную в свое время М. Монтенем, которого Пушкин хорошо знал и любил. Монтень в «Опытах» писал: «Простодушные историки, которые не вносят в освещение событий ничего своего, а заняты лишь тем, чтобы тщательно собрать все дошедшие до них сведения и добросовестно записать все события без всякого отбора, всецело предоставляют познание истины нам самим». В качестве образца такого рода историков Монтень ссылался на французского историка XIV в. Фруассара, «Хроники» которого представляли собой «сырой и необработанный материал, который всякий может использовать по-своему, в меру своего понимания».18

Пушкин, опираясь на материалы и произведения Рычкова, опровергал домыслы феодальной историографии о невозможности научного описания событий Крестьянской войны второй половины XVIII в. Выскажем предположение, что эпиграф к «Истории Пугачева» был поставлен им с определенной историографической целью. Спасо-Казанский архимандрит Платон Любарский в «Кратком известии о злодейских на Казань действиях вора, изменника и бунтовщика Емельки Пугачева», написанном по свежим следам (август 1774 г.), решительно заявлял о невозможности даже для первоклассного историка восстановить картину событий мятежа Пугачева. В том месте, которое стало эпиграфом для пушкинского труда, он писал: «Мне кажется, сего вора всех замыслов и похождений не только посредственному, ко ниже самому превосходнейшему историку порядочно описать едва ль бы удалось; коего все затеи не от разума и воинского распорядка, но от дерзости, случая и удачи зависели; почему и сам Пугачев, думаю, подробности оных не только рассказать, но и нарочитой части припомнить не в состоянии, поелику не от его одного непосредственно, но от многих его сообщников полной воли и удальства в разных вдруг местах происходили».19 Как видно, Любарский считал, что верного исторического описания нельзя добиться, главным образом, благодаря отсутствию какой-либо логической и военной закономерности в действиях самого Пугачева и его сподвижников, выступавших к тому же часто самостоятельно.

Развитие капиталистических отношений на окраинах империи и успехи буржуазной историографии в России после реформы 1861 г. содействовали привлечению внимания исследователей к работам Рычкова. П. П. Пекарский, много сделавший для разыскания источников о людях русской науки XVIII в., впервые ввел в научный оборот ценные материалы, освещающие многостороннюю деятельность Рычкова. Сведения о Рычкове как ученом, извлеченные им из его переписки с Академией наук, главным образом с Миллером и Татищевым,20 его автобиография,21 высказывания и отзывы современников до сих пор являются основой для изучения творчества оренбургского историка. Чтобы понять, насколько ценны материалы Пекарского, уместно напомнить, что до его работы «Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова» в печати нередко приводились неверные биографические данные историка.22

Пекарский признавал заслуги Рычкова, который, по его словам, оставил достоверные сведения «для истории и географии почти не известного до него края». Он считал, что в этом отношении Рычков был первым, как «В. Н. Татищев в изучении источников русской истории, как И. К. Кирилов в издании географического атласа России и Ф. И. Соймонов в сборе материалов для описания Каспийского моря».23 Однако Пекарский, оценивая работу Рычкова-историка, не без основания обвинял его в некритическом отношении к источникам.24

Из историков демократического лагеря 60—70-х годов XIX в. о Рычкове вспоминал А. П. Щапов в связи с изучением истории русской культуры. Он использовал его показания о вопиющей неграмотности крестьянского населения. Но Щапов писал, что даже «лучший, просвещеннейший из помещиков XVIII века», так он называл Рычкова, и тот в своих просветительских планах не шел далеко, так как считал, «чтобы в деревне, имеющей 100 душ, писать умеющих крестьян более 2 или 3 человек не было».25

Деятельность историков Оренбургского края серьезно содействовала повышению интереса к творчеству Рычкова, опубликованию и переизданию некоторых его произведений. В 1867 г. вопрос об издании «Сочинений» Рычкова был поднят Р. Г. Игнатьевым.26 Однако столетие со дня смерти Рычкова оренбургское отделение географического общества не отмечало. «Неудачи преследовали и за гробом его», — писал В. Н. Витевский.27 Двухсотлетие и двухсотпятидесятилетие со дня рождения Рычкова также были мало отмечены в литературе.28 Местные историки, постоянно обращаясь к трудам Рычкова, часто впадали в необоснованные преувеличения в оценке его роли в истории русской культуры, называя его «оренбургским Ломоносовым». Один из них писал о Рычкове: «Действительно, трудно даже представить себе, сколько дела переделал за свою жизнь этот гениальный человек. Кто знает жизнь и деятельность Ломоносова. . . тот увидит полное духовное родство этих двух русских самородков.. ,»29 Эту характеристику, навеянную «провинциальным патриотизмом», никто в науке всерьез не принимал. Другой историк Оренбургского края приводил такое сравнение, с которым в какой-то степени можно согласиться: «Если Пушкин назвал Н. М. Карамзина „Колумбом Древней Руси”, то Рычкова, без преувеличения, можно считать „Колумбом Оренбургского края”».30

В дореволюционных историографических курсах деятельность Рычкова как историка не рассматривалась. Только А. Н. Пыпин в «Истории русской этнографии» (1890) нашел место Рычкову, охарактеризовав его как одного из видных деятелей местной историко-географической литературы, получившей большое распространение во второй половине XVIII в.31

Коренной перелом в изучении многосторонней деятельности и научного творчества Рычкова пришелся на советское время. Оно стало предметом пристального внимания историков экономической и географической наук. Еще М. Н. Покровский обращался к экономическим трудам Рычкова. Для того чтобы понять его отношение к оренбургскому историку, следует напомнить, что для него даже умнейший историк XVIII столетия — И. Н. Болтин — был всего-навсего «дилетантом-историком».32 Покровский, называя «сурового и правдивого» Рычкова «одним из первых агрономов своего времени»,33 доверял его показаниям о хозяйственном развитии особенно юго-востока России, но на исторические занятия Рычкова смотрел иронически. Покровский писал: «Когда. . . Рычков сидел в осажденном Пугачевым Оренбурге, он от скуки занялся описанием бунта Стеньки Разина и написал „большую тетрадь”».34

Историки географической науки также считают, что для Рычкова-географа занятие историей было делом второстепенным. «Есть все основания утверждать, — пишет Ф. Н. Мильков о его научной деятельности в 60-х годах, — что отход Рычкова на некоторое время от географии, пусть даже в область истории, которую он любил и которой давно уже занимался, был вынужденным».35 Конечно, заслуги Рычкова в области географии и естественных дисциплин более значимы, чем в истории. Но, во-первых, сами история и география для Рычкова, как и для Татищева, были органически связаны между собой и, во-вторых, когда Рычков получил предложение Миллера взяться за составление географии России, то он справедливо заметил, что историей заниматься легче, чем географией, потому что для нее проще найти необходимые материалы, тогда как для географии нужны различные сведения, получение которых зависит от людей, «не имеющих никакого почти участия».36

В работах исследователей последних 15—20 лет Рычков рассматривался как выдающийся экономист, воззрения которого, несмотря на крепостнические черты в его представлениях, были прогрессивным явлением для своего времени.37 В «Истории русской экономической мысли» (1955) ему отведена специальная глава, наряду с И. Т. Посошковым, В. Н. Татищевым, М. В. Ломоносовым, М. М. Щербатовым, М. Д. Чулковым и другими деятелями отечественной экономической науки.38 За последние годы признан также выдающийся вклад Рычкова в развитие русской экономической географии,39 географической 40 и статистической науки в XVIII в.41

Общественно-политические убеждения Рычкова ясны для современных исследователей. Один из них, например, заключает: «Наряду с прогрессивными и разумными идеями в его взглядах были и реакционные положения, характеризующие его как ревностного крепостника».42 Действительно, это так. Рычков осуждал чрезмерную эксплуатацию крепостного крестьянства, но делал это не столько из сострадания или сочувствия к ограбленному и забитому народу, сколько в интересах самих же помещиков, которые неумеренной барщиной разрушали хозяйство своих крепостных и тем самым подрывали основы своей экономической состоятельности. Рачительный крепостник проглядывает в его хорошо известном в историко-экономической литературе «Наказе для управителя или приказщика». Рычков критически относился к тем «строгим» помещикам, которые «крестьянам своим одного дня на себя работать не дают, а, давая всем им семействам месячный провиант, употребляют их без изъятия на господские работы повседневно». Он не одобрял и тех, кто заставлял работать на барщине четыре дня в неделю, а рекомендовал придерживаться золотой середины: три дня помещику, три—для себя и один для отдыха в воскресенье.43 К крестьянам, которые поднимались на борьбу против крепостнического гнета, Рычков был жесток. В «Записках», сообщив о «мятеже» крестьян его села Спасского и деревни Верхосудье летом 1763 г., который выразился в том, что из его поместья бежало около 20 крестьян, пытавшихся жаловаться на него, Рычков в назидание потомству записал: «. . .некоторые были переловлены и успокоены были уже тем, что некоторые из них кнутом, а другие плетьми, по определению оренбургской канцелярии, в селе Спасском, при собрании всех крестьян, наказаны. Для которого наказания и заплечный мастер из Оренбурга нарочно был прислан».44

Основной экономической задачей России Рычков считал «размножение» заводов, мануфактур, промыслов и «составление» компании и договоров. Правда, он подчеркивал и особое значение земледелия в хозяйстве страны, указывая, что дальнейшее экономическое развитие России будет невозможным без существенного прогресса в земледелии. Исследователи отмечают, что такой поворот от «коммерции» к сельскому хозяйству у Рычкова наметился главным образом в 1765—1775 гг.45

Путь Рычкова-историка начинается с 40-х годов. Его научные интересы во многом определялись служебной деятельностью в Оренбургской администрации. Уже с конца 30-х годов он заботился о переводах произведений восточных авторов на русский язык, а в 1744 г. написал первое самостоятельное произведение — «Известия о начале и состоянии Оренбургской комиссии», охватывающее время от организации ее в 1731 г. до 1744 г. и напечатанное позже в 1759 г. в «Ежемесячных сочинениях» под названием «История Оренбургская».46 Этот труд был составлен им как историческая справка к различным проектам И. И. Неплюева по Оренбургскому краю, которые, кстати сказать, так же разрабатывались при содействии Рычкова. Когда в 1748 г. Неплюев и Рычков посетили Яицкий городок, то последний собрал сведения и материалы о происхождении и истории яицкого казачьего войска. Будучи в 1770 г. назначен начальником правления Оренбургских соляных дел, Рычков написал историческую справку и обзор состояния Илецких соляных промыслов. В годы Крестьянской войны П. И. Панин поручил ему составить исторические справки о башкирах, киргизах, казахах, об их отношении к русскому правительству и администрации, торговле, податях, «мятежах» и т. д.47

Составленное Рычковым для служебных целей описание Оренбурга (1744) послужило ему впоследствии основой для трудов по истории и географии края.48 Уже эта работа оренбургского историка обратила внимание Татищева, который в 1747 г. спрашивал Шумахера, имеет ли Академия наук это произведение Рычкова и обещал доставить к нему свои «дополнки и изъяснения».49

В конце 40-х годов Рычков написал «Краткое известие о татарах».50 Оно осталось неопубликованным, видимо, потому, что почти целиком вошло в «Топографию Оренбургскую». В исторической литературе высказано два крайних мнения по поводу этого произведения Рычкова. Пекарский, обычно иронизирующий над провинциальной ученостью Рычкова, заметил только, что это был не такой труд, за который можно было бы избрать оренбургского историка корреспондентом Академии наук.51 Современный историк географических знаний П. А. Лярский, наоборот, считает, что «Краткое известие о татарах» впервые в мировой литературе внесло ясность в запутанный вопрос об этническом составе татар.52

Старший современник и научный наставник оренбургского историка — Татищев (декабрь 1749 г.) отметил новизну и положительное значение усилий Рычкова в разрешении сложного вопроса о происхождении татар, подчеркнув, что в «Кратких известиях» «много того, что до днесь или не знали, или вовсе смутно разумели».53 Татищев, как известно, включил часть материалов Рычкова, которого он назвал «любомудрым», в первую книгу «Истории Российской».54 Если учесть, что Рычков обращался за историческими материалами к знающим людям (некоему ахуну бухарскому и астраханскому переводчику Уразлину и др.), которые снабжали его переводами из турецких и персидских книг и давали необходимые объяснения,55 то следует присоединиться к татищевской положительной оценке «Краткого известия о татарах», отметив, однако, что оно было более материалом, чем исследованием.

Рычков был одним из первых историков, написавших краткий исторический очерк коммерции на Руси с древнейших времен до современности (50-е годы XVIII в.),56 который, пожалуй, не совсем справедливо Пекарский назвал «поверхностным». В «Письмах о коммерции» в духе эпохи, включавшей в коммерцию не только торговлю, Рычков сделал обзор развития важнейших отраслей промышленности и народного хозяйства страны в целом.57 Примечательно, что «Письма о коммерции» появились в первых номерах нового научного журнала Академии наук — «Ежемесячные сочинения», в котором преимущественно помещались статьи по истории, географии и статистике России.58

Рычков заранее оговорил себе право не излагать в «Письмах» ничего из «святой истории» на том основании, что все это было сказано еще у Иосифа Флавия. Эту статью он рассматривал как предисловие к задуманной «Истории Российской коммерции», в которой он намеревался осветить ее древность, показать промыслы, торги, порты, заводы и пр.59 Автор был прав, когда утверждал, что «никто о сей материи еще не писывал».60

В «Письмах о коммерции», «О мануфактурах из хлопчатой бумаги и из верблюжей шерсти» и многих других работах экономического содержания новейшие исследователи не находят идей меркантилизма, а считают, что Рычков в своих взглядах пошел дальше, так как считал не торговлю, а производство основным источником народного богатства. Такая точка зрения Рычкова противоречила, так сказать, официальной доктрине, проводимой Миллером в «Ежемесячных сочинениях», в которых систематически помещались статьи в защиту меркантилизма.61

«Письма о коммерции» еще в рукописи были положительно оценены Татищевым, который, однако, считал, что их следует несколько переработать. «О торгах русских и промыслах сочинение ваше хвалы достойно, хотя негде недостаточно и инде погрешно», — писал он. Главным недостатком работы Рычкова Татищев считал злоупотребление иностранными словами («.. .вмещены латинские и французские слова, что все ученые за гнусно почитают»).62 Татищев, поддерживая мысль Рычкова о написании истории России, предупреждал его о трудностях этого предприятия, связанного с отсутствием у Рычкова многих иностранных и в особенности русских источников. «О истории русской ваше намерение есть преизрядное, — писал он, — токмо весьма трудное и такое, что или басни принужден за истину принять или, начав, оставить, для того — что вам многих потребных тому известий не достанет, не токмо необходимо нуждных иностранных, яко польской, венгерской, шведской и прусской, с которыми наша древняя история много связана, но паче русских разных времен и по разным местам писанных собрать не можете».63

Формирование взглядов Рычкова как историка не было предметом историографического изучения. Несомненно одно, что Рычков начал свой научный путь при И. К. Кирилове—авторе первого статистического описания России — «Цветущее состояние Всероссийского государства. ..» (1727) и составителе атласа Российской империи (1734), о котором историк Оренбурга впоследствии отзывался весьма высоко. «Сциенции схоластической хотя никакой не учил и основательно не знал, — писал Рычков о Кирилове, — но был великий рачитель и любитель наук, а особливо математики, механики, истории, экономии и металлургии».64 Сформировался Рычков как ученый-историк и географ при Татищеве и при его прямом содействии и влиянии. Между учителем и учеником установились дружественные научные связи. Татищев не только получал от Рычкова различные исторические материалы, но и посылал ему главы своей «Истории Российской», которые он просил исправлять не стесняясь.

Научной деятельности Рычкова также содействовали Ломоносов и Миллер. Оба они опекали его, соперничая за влияние над ним. Эпизод с выбором Рычкова первым корреспондентом Академии наук в 1759 г., на котором мы останавливались, наглядно свидетельствовал о продолжавшейся борьбе между Миллером и Ломоносовым, объектом которой невольно стал оренбургский историк.65 Нельзя согласиться с теми историками науки, которые полагали, что решающую роль в становлении Рычкова как ученого сыграл Миллер. (Такой точки зрения, как известно, придерживался Пекарский.) Но нельзя в то же время согласиться с теми, кто, стремясь подчеркнуть самостоятельность Рычкова-ученого, преуменьшали значение влияния Миллера на него (Мильков и Лярский). Миллер сыграл положительную роль в развитии Рычкова как историка. Он содействовал (вместе с М. В. Ломоносовым) напечатанию первых трудов оренбургского историка, снабжал его книгами, обсуждал планы и перспективы работы и прочее, наконец, по совету, если не по заданию Миллера, Рычков написал две статьи — «О титуле белого царя» и «О черной России».

Если историки географической науки в России с полным основанием считают Рычкова учеником и последователем Ломоносова в области географии,66 то об историографическом воздействии Ломоносова на Рычкова ничего не было сказано. Обычно в литературе обращалось внимание только на охлаждение Ломоносова к оренбургскому деятелю и последующий разрыв отношений между ними, виною чему считали интриги Миллера.67 Мы располагаем небольшим числом фактов о взаимоотношениях Ломоносова и Рычкова, из которых мало что можно извлечь.68 Но на помощь приходит высказывание самого Рычкова, которое вносит определенную ясность в решение вопроса об историографической преемственности трудов оренбургского историка. В «Опыте Казанской истории» (1767) Рычков, не в первый раз высказывая желание написать полную историю России, указывал на такой образец для историков, которому следует подражать. «Начало ее (полной истории России.— С. Я.) оставил уже нам покойный статский советник Ломоносов— пример, достойный подражания», — писал он.69 Из этого видно, что ломоносовская традиция в историографии находила положительную оценку Рычкова.

Тематика произведений Рычкова определялась, с одной стороны, потребностями социально-экономического и политического освоения юго-восточных окраин Российской империи, с другой— необходимостью дальнейшего изучения происхождения и истории нерусских народов России. «Древняя Российская история от начала российского народа...» Ломоносова в определенной мере тематически перекликалась с историческими интересами Рычкова. Хотя этот труд Ломоносова уже не мог в достаточной мере отразиться на дальнейших работах оренбургского автора (лучшие из них были написаны до знакомства с ломоносовской книгой), но, тем не менее, с ломоносовскими идеями Рычков познакомился по вступительной части «Краткого Российского летописца», названного «Показание российской древности, сокращенное из сочиняющейся пространной истории». Кроме того, если учитывать известную историографическую близость Ломоносова и Татищева в вопросах этногенеза народов и повышенный интерес этих двух ученых к истории народов России, то станут ясными истоки научных устремлений Рычкова.

Характерно, что в оценке устного народного творчества Рычков был ближе к Ломоносову, чем к Татищеву. Первый русский историк явно не доверял показаниям тех, которые «никакого в том знания и ума просвещения науками нуждными не имеют, а баснословием и самохвальством преисполнены». Однако Татищев, предупреждая о необходимости строжайшей осторожности к устным свидетельствам, все же предостерегал, что не следует впадать в противоположную крайность. «Нельзя и всему не верить», — писал он по этому поводу.70

Рычков в своих работах часто обращался к устным свидетельствам и доверял народному опыту. Он справедливо считал, что сведения, полученные от простых людей, могут привести к ценным научным открытиям.71 В связи с этим он писал: «Ежели б сказания простых деревенских жителей почитались всегда недостойными внимания, то не только б в сельской экономии, но и во многих нуждных вещах, не дошли б искусные и просвещенные люди до такого совершенства, о каком ныне ведаем. Правда, что без рассмотрения утверждаться и уверяться на них не надобно, но и отвергать их вовсе не надлежит. Часто случалось и случается, что одна речь, и еще ненарочно от простого человека выговоренная, была причиною самим ученейшим людям к полезным испытаниям и откровениям: потому не оставил я и еще внесть сюда несколько крестьянских таких объявлений, кои для будущих примечаний показались мне не беспотребны».72 Это, конечно, не означало, что Рычков слепо доверял народным поверьям, легендам и сказкам. Когда он заинтересовался происхождением Каповой пещеры на реке Белой, то, получив от местных башкир ответ, что это дело рук божьих, заметил: такое мнение «основано на невежестве». Сам Рычков реалистически смотрел на процессы природы и связывал происхождение пещер с геологическими изменениями земной коры. Однако он ошибочно считал, что люди принимали участие в создании Каповой пещеры.73

Рычков также хорошо понимал значение местной национальной традиции для исторических работ. Он указывал, что знакомство с историей местных народов лучше всего осуществлять по их же историческим произведениям, устным и письменным. Рычков считал, что такое осведомление будет успешно содействовать культурному и хозяйственному сближению русских с коренным населением окраин Российской империи.74 Конечно, Рычков, оставаясь помещиком и колониальным администратором, не забывавшим нужды развивающейся буржуазии, с которой он был связан общностью происхождения и коммерческими интересами, по-своему рассматривал это «сближение», социально-политический смысл которого нам ясен. Но для науки обращение оренбургского историка к национальной традиции было весьма плодотворным.

Определение достоверности известий, по мнению Рычкова, должно являться непременным качеством исторического труда. В его представлении историк должен быть правдивым, мужественным и честным. Для таких людей, как Рычков, Крестинин и другие историки из разночинцев, всегда была характерна известная доля самостоятельности суждений и развитое чувство собственного достоинства в жизни и научной работе. «Я люблю правду и не могу иначе не только писать, но и говорить», — утверждал Рычков в письме к Миллеру. Ученому, по его мнению, «надобно больше смотреть и уважать будущее, нежели настоящее».75 «К лакомству и к нажиткам я не склонен», «Я во всю свою жизнь ласкателем и клеветником не бывал; держусь справедливости и резону во всех моих поведениях»,76 — писал он. Но Рычков как историк хорошо понимал, что правдивость иногда должна уступать место политике. Когда он, как увидим, писал о восстании Пугачева, то знал, что его обличения не будут угодны местной администрации и поэтому его труд, посвященный осаде Оренбурга, в печати появиться не сможет.

Рычков, начавший научную деятельность еще при Татищеве, сложился как зрелый исследователь и самостоятельный историк в 50-х годах. В 60 и 70-х годах он напечатал несколько работ, посвященных истории Оренбурга, Казани и Астрахани, составляющих тематически своеобразную историко-географическую трилогию.77 Работа над описанием Оренбургского края была завершена в первом варианте в 1755 г., когда Рычков приготовил рукопись «Топографии Оренбургской». Географическое и историческое описание этого края было выполнено как пояснение к картам, составленным и подготовленным под руководством геодезиста И. Красильникова, и помещено на оборотной стороне карт.78 В том же 1755 г. эти работы были отправлены Рычковым Ломоносову. Они рассматривались в академической конференции на двух заседаниях в присутствии Ломоносова и получили общее одобрение к изданию.79

В 1762 г. «Топография Оренбургской губернии» Рычкова во втором дополненном варианте вышла в академических «Ежемесячных сочинениях» и отдельным изданием.80 Как мы уже отмечали, ее появление было встречено весьма положительно. Так, Миллер рекомендовал всем губерниям составить топографические описания по типу «Топографии» Рычкова.81

Книга Рычкова была переведена на немецкий язык и издана в 1771 г. в Бюшинговом «Магазине» и в Риге в 1772 г. 82 «Именно этот труд и увековечил его имя», — писал о «Топографии Оренбургской» и ее авторе советский исследователь П. А. Лярский.83 Также не без основания в наше время было высказано мнение о превосходстве в структурном отношении «Топографии» Рычкова над выдающимся географическим трудом С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки» (1755).84

В «Предызвещении к топографии Оренбургской губернии», которое в прижизненных изданиях опубликовано не было, автор писал о необходимости основательного изучения истории края. Рычков думал наряду с географическим и статистическим описанием представить в «гисторической части» соображения и сведения «о начале и состоянии народов, городов и знатных жи-тельств, где какая вера, отменные обычаи, промыслы и особые учреждения».85 Действительно, при ознакомлении с работой Рычкова нужно признать, что автор выполнил свое намерение, быть может, даже с некоторым превышением. Он пытался разрешить сложные вопросы этногенеза многих народов,86 выяснить происхождение яицких казаков и описать археологические памятники Оренбургского края. Рычков был первым историком восстаний в Башкирии и одним из первых историков, изучивших историю организации уральской металлургии.

«Топография Оренбургская» Рычкова, признаваемая и в прошлом и в настоящее время одним из лучших страноведческих описаний середины XVIII в., по месту и объему исторических сведений и вопросов, поставленных в ней, связанных с происхождением и историей местных народов, занимает как бы среднее положение между «Сибирской историей» Миллера и «Описанием земли Камчатки» Крашенинникова, так как собственно исторического материала в ней меньше, чем у первого, но больше, чем у второго.

Произведение Рычкова делится на две части: в первой — дано описание всего Оренбургского края, во второй — порайонный обзор или, по административной терминологии того времени, по провинциям и дистанциям. «Топография» написана в широком плане. Автор начал с выяснения вопроса о происхождении народов, населявших Оренбургский край в древнейшее время до татарского нашествия, сделал краткий исторический обзор русских завоеваний на Востоке, остановился на происхождении башкир, кратко описал восстания в Башкирии, рассказал о принятии в русское подданство двух казахских орд, подробно повествовал о природе края (реках, морях, животном мире и т. д.), о развалинах старинных городов и пр.87 Для историка в наше время особенно интересны главы: «О разности народов внутрь Оренбургской губернии, находящихся по древнему и нынешнему их состоянию» (глава 4), «Развалины старинных городов и строений» (глава 5), «О внутренних и внешних обстоятельствах коммерции прежней, нынешней и впредь быть могущей» (глава 6).

Вопрос об этногенезе восточных народов, вошедших в состав Российской империи, был одним из актуальных в русской историографии XVIII в. потому, что политическая экспансия и хозяйственная эксплуатация народов окраин империи требовали всестороннего изучения их: в географическом, экономическом, статистическом и историческом отношениях.

Рычков в своих произведениях «восточной трилогии» много писал о. происхождении местного населения. Следуя за Татищевым, он в духе националистической историографии объявлял всех «древних обитателей Оренбургской губернии» — хозар, болrap и угров — народами славянского происхождения. Рычков, отстаивая данное утверждение, безапелляционно ссылался на русские летописи и «Синопсис»: «По всем российским летописцам схоже и по печатному киевскому Синопсису, болгары вообще с славянами и русскими одним языком говорили». Убедительным доказательством славянского происхождения народов Поволжья, по мысли Рычкова, являются «руины и признаки старинных городищ, хотя и не все, но по меньшей мере некоторые из них». Особое внимание он обращал на наличие реальных следов древних горных заводов, встречающихся на территории Башкирии, которых кочевники, по его мнению, создать не могли. Таким образом, делал он вывод, до татаро-монгольского нашествия в XIII в. «в оренбургских местах славяно-российские народы жительствовали».88 Но Рычков в это общее и ошибочное представление вносил некоторые коррективы. Во многом повторяя Татищева, Рычков не всегда соглашался с ним. Так, по его мнению, башкиры произошли не от древних болгар, а, «сколько известно по скаскам их самих», от ногайских татар; не разделял он и мнение Татищева о происхождении киргиз-кайсаков.89 Но вывод о происхождении башкир Рычков вряд ли считал окончательным, так как писал: «Оставляя на рассмотрение искуснейших, объявим токмо, что башкирцы о своей породе сами сказывают и что по имеющимся в Оренбургской губернской канцелярии делам О' их обращении ведомо».

Следуя традиционной схеме русской феодальной историографии, повторенной и обоснованной Татищевым, Рычков различал три периода в исторической жизни поволжских народов. В первый период местное население, по мнению Рычкова, — славяне, были подвластны «российским государям». Второй период, начинающийся татарским нашествием, характеризуется восприятием «чужих законов и языков». Третий начинался с взятия Казани, когда «самодержавие российских государей и христианское православие паки вознобновляться стали».90 .

Для Рычкова-историка характерно сочетание в его книгах местной народной русской и башкирской традиций с актовым историческим материалом и восточными источниками. При изучении истории Оренбургского края он использовал сведения из арабских и татарских книг, в частности широко известное произведение Абдулгази Багадура (Абулгази Баядур-хана), прокомментированное Татищевым, работы последнего, известные ему еще в рукописях («Историю Российскую», «Лексикон», «Историю Сибири» и «Примечания на Абулгази»), «Казанскую историю», «Описание Вятской страны» (1739) поручика Клешина, привлек показания «знатнейших башкирских старшин» о происхождении башкирского народа (генеалогическую летопись башкирских племен — шежере), записи своих бесед с войсковыми атаманами о происхождении яицкого казачьего войска, «скаски простолюдинов», свои богатые и точные личные наблюдения, а также актовый материал: правительственные указы и «канцелярские справки». Важным источником произведения Рычкова были отчеты руководителей экспедиций о походах в Казахстан и Среднюю Азию с различными целями — торговыми, дипломатическими и др. Нередко Рычков предварительно давал руководителям экспедиций «особливые наставления».91

Многие данные, сообщенные Рычковым, объективно изобличали колонизаторскую политику царизма. Например, он воспроизводил документы, вышедшие из лагеря восставших башкир, приводил подсчеты погибших во время карательных экспедиций и пр. Оказывается, во время усмирения восстания 1735 г. было сослано, роздано фактически в рабство, «казнено и побито» 28 491 человек.

Исключительно добросовестный, тщательно сверяющий показания источников, Рычков в историографическом отношении не всегда был строг к отбору полноценных источников. Например, для этнографического раздела своих произведений он использовал доводы «Синопсиса». Правда, этим же грешил и Ломоносов в начале своей работы над русской историей.

В литературе недостаточно обращали внимание на то, что сам факт появления краткой истории башкирских восстаний в «Топографии Оренбургской», напечатанной в «Ежемесячных сочинениях», вышедшей отдельным изданием, а также переведенной на немецкий язык (дважды), свидетельствовал о вынужденном повороте официозной историографии к новой тематике — к истории классовой борьбы и национально-освободительных движений. ,

Отношение Рычкова к восстаниям в Башкирии противоречиво. Осуждая, разумеется, их, он в то же время обвинял местных начальников в безобразиях и непомерных жестокостях. Причиной восстаний, по мнению Рычкова, были «неразумные поступки» отдельных представителей царской администрации. Так, например, Аладаровское и Кусюмовское восстание 1707 г. возникли в результате «неразсудных действий» воеводы Александра Сергеева, который «неумеренной строгостью требовал» от башкир лошадей, выдачи пленных и «запоил до смерти» нескольких башкирских старшин.92

Башкиры — в представлении русификатора Рычкова — «от природы непостоянный народ».93 Все их восстания, или, по терминологии официальной историографии, бунты, происходили для того, чтобы «им, отрешась от подданства Российского, восстановить особое владение».94

Вспомогательный научный аппарат в произведениях историков XVIII в. был еще не совершенен, но постепенно становился обязательным элементом научного труда. В частности, указатели— именные, географические и предметные, часто приводимые совместно в порядке алфавита, — составлялись самими историками, а не передоверялись второстепенным лицам. Так поступал, например, Татищев. Но Рычков, составивший обстоятельный «Реестр достопамятным вещам» к книге «Топография Оренбургская», который являлся общим предметным и именным указателем, отступил от правила, принятого в таких делах. Он составил выборочный указатель, т. е. «многие имена и звания пропустил, для того что сия работа очень мне скучна показалась».95

Историки географической науки считают «Топографию Оренбургскую» Рычкова выдающимся событием в развитии русской науки. Это произведение, являющееся одним из первых в мире региональных географических трудов,96 оказало несомненное влияние на структуру и содержание историко-топографических описаний ряда наместничеств,97 хотя даже лучшее из такого рода произведений «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии» митроп. Евгения (Болховитинова) (Воронеж, 1800) уступает по научному уровню* работе Рычкова. Большинство из топографических описаний XVIII столетия, хотя и приводили ценный фактический материал, но были лишены «теоретических выводов и обобщений... и оценки перспектив хозяйственного развития описываемой территории».98

Что касается историографического значения «Топографии Оренбургской» Рычкова, то оно до сих пор не уточнено. Можно заранее согласиться с тем, что географическая часть произведения в научном отношении, несомненно, превосходит историческую. Это обусловливалось не столько личными качествами ее автора, сколько общим уровнем исторической науки в России и состоянием разработки источников русской и местной истории. Напомним, что к 1762 г. читатели не знали трудов М. В. Ломоносова и В. Н. Татищева, появившихся несколько позже (1766 и 1768 гг.). Историографическое значение «Топографии Оренбургской» Рычкова заключается в том, что это выдающееся произведение, наряду с трудом Крашенинникова о Камчатке и Миллера о Сибири, было одним из первых систематических описаний одной из огромных частей русского государства, выполненное по широкому плану, начиная от вопросов этногенеза местных народов до их присоединения к России и до событий середины XVIII в. Исторические судьбы местных и «новопришедших» народов Рычков, разумеется, рассматривал с точки зрения их отношения к зависимости от России, через призму колонизации юго-восточной окраины русского государства.

Второй частью русско-восточной трилогии Рычкова была книга «Опыт Казанской истории древних и средних времян», вышедшая в Петербурге в 1767 г. Рычков одним из первых высказал мысль, повторяющуюся неоднократно и в XIX в., т. е. много десятилетий спустя, о том, что «общая история всей России» должна быть составлена из «особливых описаний» царств и княжеств. Работу о Казани он намеревался строить по схеме, аналогичной «Топографии Оренбургской»: начать с пришествия славян и распространения их по Волге «великими городами и селениями», затем перейти к рассмотрению «достопамятных дел», — войн и договоров болгар с греками (Рычков отождествлял волжских болгар с дунайскими) и выяснить причины удаления их с берегов Волги, хотя, по его мнению, их «не меньшая часть в прежних местах еще оставалась».99 «Сильнейший причины и необходимая крайность», объяснял Рычков, заставила «толь великий народ подвинуть», т. е. покинуть, насиженные места в поисках более спокойных. Древние болгары, по его мнению, окончательно были вытеснены с Волги татарами. Затем внимание автора привлекло время господства татар — основание ханств, их управление, границы, причины ослабления и гибели, наконец, «как утверждалось и утвердилось российское самодержавие и христианство». По этому плану шло распределение материала в книге. Одна треть ее отводилась «древним обывателям нынешних казанских мест» и городам «бывших здесь древних болгар и о их развалинах» (I и II главы); следующие две главы были посвящены татарскому завоеванию и основанию г. Казани, которое Рычков относил примерно ко времени около 1250 г., хотя заметил, что упоминание о казанских болгарах встречается еще в 1162 г. 100 В главах с V по XII освещалась история борьбы за Казань, причем основное внимание уделялось времени Ивана Грозного. В отдельной главе были перечислены «духовные власти», бывшие в Казани от «начала взятия сего города», и высказано сожаление, что нельзя назвать «всех главных командиров» Казани. В заключение автор рассказал о местоположении города и его современном состоянии, основываясь на описании, сделанном геодезистом Пестриковым, посланным для; этого в Казань Татищевым еще в 1739 г. В книге имелось приложение «О начале российских жилищ по р. Вятке», составленное-Клешиным также в 1739 г. и переданное тогда же Пестрикову.

Рычков, перечисляя свои источники и литературу, все еще не делал отличия одних от других. Он ссылался на «Летописец», подписанный Петром Могилой, на Иосифа Флавия, Барония, Мавроурбина, на Плано Карпини и Рубрука, на «Синопсис», Татищева и Ломоносова. Но главным источником основной части книги была знаменитая «История Казанская», которую, можно считать, именно он впервые ввел в научный оборот. Рычков понимал, что известная «Скифская история» Андрея Лыз-лова была написана на основании ее, а поэтому произведение историка конца XVII в. для автора «Опыта Казанской истории», было менее важно. Сравнение этих трех произведений — «Казанской истории» середины XVI в., «Скифской истории» конца XVII столетия и книги Рычкова середины XVIII — может убедительно, свидетельствовать, с одной стороны, о прогрессе русской историографической мысли на протяжении двух веков и об ограниченности ее успехов — с другой.

Рычков впервые применил принцип сопоставления летописных списков к многочисленным рукописям «Казанской истории», хотя сделал он это неполно и неумело, за что был раскритикован Шле-цером. Рычков уточнил хронологию списков этого исторического произведения, отметил различие в показаниях.101

Третьей частью русско-восточной трилогии Рычкова явилась небольшая книга «Введение к Астраханской топографии», изданная при Московском университете в 1774 г.102 Это, пожалуй, самая слабая работа оренбургского историка. Рычков к этому времени стал довольно видным историком, его работы получили признание в научном мире, тем не менее, на его последнем труде сказалось отставание от новейших достижений исторической мысли. 103 Однако Рычков считал свои работы образцом для историка и заявлял, что труды не могут быть совершенными, если в них не показано «начальных оснований» областей и народов. Он по-прежнему жил багажом времен Татищева.

И во «Введении к Астраханской топографии» Рычков использовал опубликованные русские летописи, рукописные летописцы — один подписанный Петром Могилой, другой —рукой новгородского архиепископа Феодосия, «Историю» Лызлова, произведения Татищева, Эмина, Контарини и некоторых других. Однако основным источником «Введения» была не «Казанская история», а произведение Лызлова.104 Здесь у него прозвучали новые нотки. Несмотря на «все почтение к бывшему командиру и благодетелю» — Татищеву, Рычков в этом труде возразил своему учителю и наставнику в вопросе о том, как далеко простирались владения древних русских государей на Востоке. По мнению Рычкова, они доходили до Волги.105

Как и обычно, Рычков начал книгу с разговора о древних народах, обитавших в Нижнем Поволжье. У него по-прежнему единая этнографическая линия связывает команов, болгар и славян. Рычков привел небольшую историографическую справку о мнениях историков по поводу местонахождения загадочной Тмутаракани.106 Лызлов и Рычков искали ее в «нынешних Астраханских пределах», Миллер и Эмин локализовали в районе современного Темрюка, Татищев упорно связывал с Рязанским княжеством. О покорении Астрахани Рычков повествовал по Лызлову и какой-то безымянной рукописной, но весьма краткой «Астраханской истории», составленной на основании «приказных дел», полученной им от приятеля.107 Затем он рассказывал о пребывании Разина в Астрахани.108 Рычков рассматривал «Введение к Астраханской топографии» как подготовительную работу для написания истории Астрахани с древнейших времен, включая восстание Степана Разина.

Повышенный интерес Рычкова к истории экономической жизни России и прекрасное знание сельскохозяйственного производства позволили ему, чуть ли не первому в русской историографии, в основном верно охарактеризовать хозяйственный быт древних славян. В произведении 1755 г. Рычков писал, что «сла-вяноруссы упражнялись» «как в земледельстве и житах, также в скотоводстве и ловле зверей и рыб»,109 а в статье 1767 г. говорилось следующее: «Славны были они в войнах по храбрости, славны и в коммерции, как внутренней, так и внешней, по великому их старанию в земледельстве, в содержании скота, пчел и во всяком роде домостроительства».110 Как видно, Рычков еще в XVIII в. правильно подходил к определению основ хозяйственной жизни славянства, связывая ее с земледелием, скотоводством и торговлей.

Рычков, как и М. М. Щербатов, всегда пытался найти исторические аналогии грозным народным движениям второй половины XVIII столетия. Например, в 1772 г., когда еще так свежи были впечатления о «чумном бунте» 1771 г. в Москве, он поспешил послать Миллеру список с описания «о бывшем в России во время царя Алексея Михайловича моровом поветрии». 111 Во время осады Оренбурга в 1773 г. он занимался историей восстания Степана Разина. Еще не была подавлена Крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева, как Рычков взялся за написание истории оренбургской осады.

Находясь в осажденном пугачевскими войсками Оренбурге, Рычков в октябре 1773 г. написал созвучное современным событиям произведение «О бунте и злодействах Стеньки Разина и его единомышленников в Астрахани». Для этого он использовал рукопись Петра Золотарева, составленную еще в 1687 г. по приказу астраханского воеводы боярина И. М. Салтыкова для реабилитации убитого митрополита Иосифа и «всяческого оплевывания и поношения разинцев». 112 По поводу своего труда Рычков писал Миллеру: «В нынешнее стропотное наше время сделал я описание с имеющейся у меня старинной и невразумительной почти тетради о бунте Стеньки Разина и его единомышленников. Оно по его подробностям гораздо обстоятельнее, чем как я читал у наших и иностранных писателей». Однако попытка напечатать свое произведение в «Опыте трудов Вольного Российского собрания» была безуспешной. Ни Миллер, ни И. И. Мелиссино, на которых он надеялся, не смогли ему помочь. 113

Во вступлении к этой работе, которое Рычков назвал «Предуведомление и ирозьба к любителям Российской истории и к упражняющимся в собирании оной», автор, как и обычно, определил задачи нового исторического труда. По его мнению, он должен быть составлен «по порядку употребляемом в исторических книгах», т. е. в хронологической последовательности от начала восстания Разина до его подавления. Но по ряду причин Рычков вынужден был начать повествование непосредственно с появления вождя народной войны в Астрахани. Замечания источниковедческого характера во вступительной статье немногочисленны.

Охарактеризовав рукопись Золотарева, он заметил, что сведения в сочинениях иностранных писателей о взятии Астрахани Разиным и последующих событиях — «злодействах» Разина — недостаточны.

Интересно намерение Рычкова (правда, не осуществленное им в этой работе, но в какой-то степени выполненное во «Введении к Астраханской топографии». — СПб., 1774) составить историю местного Астраханского управления. Видимо, Рычков думал по образцу «восточной трилогии» остановиться на многих вопросах губернского и городского управления Астрахани, а также на истории строительства церковных и гражданских сооружений. Он предполагал осветить: «учреждение тамошнего правления и главных города Астрахани правлений, с их распо-рятками, яко то: городское управление при первом случае бывшим, строение монастырей, соборных и других церквей, гостиных дворов и пр.; а между тем не бесполезное дело видеть тут и внутренние разпоряжения в пользу всего общества ими чиненные, потом знатнейшие произшествия...» (часть из которых автор и перечислил).114

Нельзя думать, что идею составления описания осады Оренбурга пугачевцами Рычкову подсказал известный каратель князь П. М. Голицын, встретившийся с ним в апреле 1774 г. 115 Как свидетельствовал сам Рычков, находясь в Оренбурге, он постоянно вел «для памяти и собственного моего сведения ежедневную записку», которую намеревался впоследствии использовать для исторического описания осады. Однако он боялся выступить с историческим трудом самостоятельно, так как ему хорошо было известно, что без санкции начальства писать небезопасно. Поэтому Рычков, дожидаясь указаний свыше, не торопился и занялся приведением в порядок «походных записок» П. М. Голицына «со всеми действиями, до освобождения Оренбурга и многих здешних мест учиненными».116

В мае 1774 г., когда в Оренбург прибыл другой усмиритель пугачевской войны — князь Ф. Ф. Щербатов, во время званого обеда, на котором присутствовала местная администрация, состоялся любопытный разговор «о истории здешнего осадного времени». Князь высказал мысль, что история осады Оренбурга должна быть беспристрастной и что следует упредить французов, чтобы и они и другие иностранные народы «не издали в публику о сей нашей осаде и о самозванце Пугачеве несправедливых известий». Возражений или сомнений в необходимости в кратчайший срок написать историю пугачевской осады с тем, чтобы не дать возможности за границей распространить неблагоприятную для русского правительства информацию, не было. Но в отношении требования «беспристрастности» к единому мнению не пришли. Нельзя, конечно, предполагать, что Рычков расходился с Ф. Ф. Щербатовым и другими в вопросе общей оценки событий. Но описывая «историографический обед» в письме к Миллеру, Рычков был обеспокоен возможностью объективного изложения событий, так как «текущих или настоящих времен историю всякому сочинителю, а наипаче справедливому и беспристрастному, писать сумнптельно». Не случайно было принято решение, чтобы написанный труд не выходил «ныне в публику».117

Работа Рычкова была обеспечена необходимыми материалами. Он получил уже обработанные «Журналы» от П. М. Голицына, Ф. Ф. Щербатова и даже от своего личного врага оренбургского губернатора И. А. Рейнсдорпа. Последний писал: «Рычков получил от меня и других генералов все материалы для пугачевской истории».118

В июле 1774 г. Рычков приготовил первую часть «Описания осады Оренбурга», доведя ее до первого появления Пугачева у стен крепости 1 октября 1773 г. Вскоре все произведение было закончено. О работе над ним Рычков систематически сообщал Миллеру и показывал его «разным лицам», упорно, однако, не желая ознакомить с ним губернатора. Рейнсдорп, выведенный из себя таким непочтением, писал Миллеру гневные строки о Рычкове и его новом произведении: «...его хартия до сих пор остается тайною, из чего я с уверенностью вывожу, что он, по своему обыкновению, наполнил ее сказками и лжами... Несколько книг с бумагами, наполненными легкомысленными проектами, суть его путевые спутники... Короче — только в могиле такой человек расстанется с своей черной душой». Рейнсдорп был уверен, что П. И. Панин, к которому намеревался поехать Рычков в Симбирск, чтобы получить одобрение своему труду, отрицательно отзовется об авторе, «сорвет непременно маску с его глупости», как писал он. 119 Но Панин принял Рычкова больше чем хорошо. На него, кроме основных служебных обязанностей, было возложено составление «исторических экстрактов» о киргизах и башкирах.120

В конце 1774 г., казалось, появилась возможность издать произведение Рычкова. Однако сам автор считал, что его «Описание осады Оренбурга», основанное на таком истинно правдивом описании событий, которое может быть подтверждено «делами и людьми» издавать не следует. Он предлагал Г. Ф. Миллеру и И. И. Мелиссино, которые рекомендовали ему частично переделать произведение, написать новую работу «такою методою, как пристойно для публики», а его сочинение оставить в архиве. Но Рычков все-таки думал увидеть свой труд опубликованным. Учитывая, что граф Панин взял список с его рукописи для того, чтобы его произведение «соединить ... с генеральным обо всем бунте описанием», сочиняемым М. И. Веревкиным, Рычков полагал, что из такого комбинированного труда будет уместно издать только «экстракт», хотя, как писал он, «уповаю, не скоро». 121 Веревкин ограничился опубликованием в 1774 г. одной антипугачевской пьесы «Точь-в-точь», а Рычков, предложивший Вольному экономическому обществу напечатать его статью по частному вопросу —«О приготовлении в пищу во время крайней нужды говяжьих и бараньих кож», вынужден был изъять из нее все, что говорилось о Пугачеве. 122

Для Рычкова Емельян Пугачев, разумеется, — «великий злодей», самозванец, разбойник и пр. Но он уже понимал социальную природу Крестьянской войны. В этом отношении ему еще далеко, конечно, было до А. С. Пушкина, но тем не менее его соображения о народном характере движения заслуживают внимания. Например, сообщая о событиях в Симбирском уезде, Рычков ясно писал: «.. .едва ли не вся чернь взволновалась и устремилась на убийство и ограбление дворян». 123 У Пушкина, вспомним, эта мысль была высказана более обоснованно, расширительно и ярко: «Весь черный народ был за Пугачева... Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства». 124

Рычков, видевший Пугачева и разговаривавший с ним, не забывший разорения своего села Спасского и гибели старшего сына, не мог быть объективным к вождю восставшего народа. «Удивления достойно, — писал он о Пугачеве, — что столь плюгавой мужиченко мог наделать великое множество злодейств». Однако Рычков вынужден был отдать должное его личным качествам. Сообщая о беседе с пойманным Пугачевым, он все-таки написал: «. . .нашел я в нем самого отважного и предприимчивого казака». Дальнейшие слова Рычкова о невежестве Пугачева и его уменьи притворяться или подделываться к обстановке не меняют общего положительного духа психологической характеристики.125

Впервые обстоятельный обзор не опубликованных до нашего времени произведений Рычкова был сделай П. А. Лярским. Из 13 неопубликованных трудов наибольший интерес, несомненно, представляет «Лексикон, или словарь топографический Оренбургской губернии».126 О существовании этой работы было известно давно, но рукопись ее была отыскана только в середине нашего века.127

На склоне лет Рычков продолжал неутомимо работать. Будучи уже стариком, он был занят в губернской канцелярии по нескольким должностям, или, как тогда называли, «присутствиям»: «при заграничных делах», «при башкирских и всех иноверческих делах», в соляном правлении. Вместе с тем он усиленно работал над историческими сочинениями, собирал материалы для упомянутого «Лексикона», для третьей части «Топографии» и проч. И «сие меня никак не тяготит, — писал он, — ибо привык всегда что-нибудь делать или мыслить».128

«Оренбургский лексикон» был составлен Рычковым в значительной части на материалах «Топографии», но в нем имелись и новые данные. Это произведение Рычкова, оригинальное по форме и содержанию, является третьим лексиконом в России вообще, после татищевского и полунинского, и первым, как его называют историки географии, региональным лексиконом в России. 129 Автор «Лексикона Оренбургской губернии» включил в него Ашогие исторические сведения: об основании городов, законодательных мероприятиях, об исторических и государственных деятелях Оренбургского края и правителях ханств Средней Азии и Казахстана; не были забыты и предводители народных движений, особенно Пугачев.130 Вместе с тем это произведение имело определенную практическую направленность. Сам автор считал необходимым составить аналогичные лексиконы для других мест: «.. .такая книга в каждой губернии не только для общенародного, но и для канцелярского употребления весьма надобна и полезна.131

Значение деятельности Рычкова в науке многогранно и содержательно. Ф. И. Мильков писал: «Современник гениального Ломоносова, он принимал активное участие в зарождении и оформлении многих отраслей наук — физической и экономической географии, истории, пчеловодства, степного лесоводства, карстоведения и др.»132

Историографическое значение трудов Рычкова по истории определялось не только положительным отношением к ним Татищева, Ломоносова, Миллера, Шлецера и др., но и степенью их использования теми же современниками: Татищевым в «Истории Российской», Миллером в полунинском географическом словаре 1773 г., в «Ежемесячных сочинениях», «Трудах Вольного экономического общества», в немецких переводах, информациях и рецензиях Шлецера и других. Влияние Рычкова на историко-географическую литературу также сказалось в том, что его классический труд по региональной географии России — «Топография Оренбургская» 133 — был полностью расписан по пяти томам «Географо-статистического словаря» П. П. Семенова, использован в качестве образца во многих «топографических описаниях» и не потерял своего значения для истории многих отраслей знаний вплоть до нашего времени.134

Заслугой Рычкова перед русской историей является также его забота о сохранении некоторых произведений Татищева, например «Лексикона», автор которого широко привлекал материалы оренбургского историка. 135

Таким образом, П. И. Рычков занял почетное место в историко-краеведческой литературе России. Он был одним из первых историков-краеведов большого масштаба, работавших по широкой программе изучения истории огромной территории страны, начиная с вопросов этногенеза до современности. История местных народов, проблема русской колонизации на юго-востоке Российской империи, хозяйство и быт в прошлом и настоящем местного и новопришедшего населения, археология и фольклор — предмет научных разысканий историка Оренбургского края. Не следует забывать и то, что Рычков одним из первых в России обратил большое внимание на историю экономического развития России, впервые напечатав несколько статей по истории коммерции, которые нужно рассматривать как попытку создания общей истории русской коммерции, понимаемой в широком смысле этого слова. Его наблюдения о хозяйстве древних славян явились * правильным предвидением будущих научных выводов о сельскохозяйственном характере производства в Древней Руси. Можно считать, что тема, связанная с историей экономической жизни России, оказала определенное влияние на многих, — на Миллера и Ломоносова, Чулкова и Крестинина и др. Однако не будем преувеличивать его идейного влияния на развитие исторической мысли в России, памятуя, что оно обусловливалось не столько идейным воздействием, сколько диктовалось объективной закономерностью жизни.

Особое место занимает Рычков и в источниковедении крестьянской войны под предводительством Пугачева. Его «Летопись Оренбургской осады», как известно, была использована Пушкиным в «Истории Пугачева» в качестве одного из главных источников.

Наконец, Рычков был одним из первых историков местного управления юго-востока России. В его произведениях из цикла «восточной трилогии» впервые была сделана попытка осветить историю губернских и городских учреждений Оренбурга, Казани и Астрахани.

В итоге нужно отметить, что П. И. Рычков занимает почетное место в развитии русской исторической мысли XVIII столетия. Все его исторические труды, несмотря на присущие им недостатки,. связанные с общим состоянием русской науки, с личными качествами и жизнью историка в колониальной провинции, свидетельствуют о внимании к новой исторической проблематике, присущей для нарождающейся буржуазной историографии.

Примечание

1 Переписка В. Н. Татищева за 1746—1750 гг. «Исторический архив», т. VI. М.—Л., Изд. АН СССР, 1951, стр. 290; П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова. СПб., 1867, стр. 29.

2 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10. М.—Л., Изд. АН СССР, 1957, стр. 619—621.

3 Там же, стр. 76—77.

4 См.: «Ежемесячные сочинения», 1763, ч. I, стр. 269—270.

5 См.: August Ludwig v. Schlözer und Russland. Berlin, Academie Verlag, 1961, SS. 190—191, 85—86, 155, 269—270, 276—277.

6 См.: Э. Винтер. Неизвестные материалы о А. Л. Шлецере. «Исторический архив», 1960, № 6, стр. 187—188; Schlözer und Russland, SS. 77—79.

7 Schlözer und Russland, SS. 77—79.

8 И. И. Лепехин. Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства в 1768 и 1769 гг., ч. I. СПб., 1771, стр. 186.

9 П. С. Паллас. Путешествие по разным провинциям Российской империи, ч. I. СПб., 1809, стр. 148.

10 П. П. Пекарски й. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 117—121.

11 Н. И. Новиков. Избр. соч. М.—Л., ГИХЛ, 1951, стр. 347.

12 С. М. Соловьев. История Российская с древнейших времен. Т. VI. Изд. «Общественная польза», стб. 335.

13 А. Левшин. Историческое и статистическое обозрение уральских казаков. СПб., 1823.

14 О его статьях в историческом альманахе «Русская старина» (1824) см.: С. С. Во л к. Исторические взгляды декабристов. М.—Л., Мзд. АН СССР, 1958, стр. 368 и сл.

15 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. 9, ч. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1938, стр. 400.

16 Там же, стр. 390.

17 Г. Блок. Пушкин в работе над историческими источниками. М.—Л., Изд. АН СССР, 1949, стр. 33, 40 и др.

18 Мишель Моитель. Опыты. Книга вторая. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 105.

19 А. С. Пушкин. Поли. coop. соч., т. 9, ч. I, стр. 360.

20 Обширнейшая коллекция писем П. И. Рычкова к Г. Ф. Миллеру хранится в Академии наук. См. ф. 21 (Г. Ф. Миллера), оп. 3, N° 236 (за 1757— 1769 гг., на 373 лл.), № 237 (за 1770—1773 гг., на 154 лл.) и № 238 (за 1774— 1777 гг., на 199 лл.); письма В. Н. Татищева к П. И. Рычкову см. там же, ф. 141 (ф. П. И. Рычкова), № 1—6. Эта переписка была опубликована П. П. Пекарским, к сожалению, неполностью (см.: П. П. Пекарский. Сношения П. И. Рычкова с Академиею наук в XVIII столетии. СПб., 1866; Его ж е. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова. СПб., 1867; Его же. Новые известия о В. Н. Татищеве. СПб., 1864; Его же. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. СПб., 1865).

21 Записки Петра Ивановича Рычкова. «Русский архив», 1905, кн. III, № 11, стр. 289—340. — Их П. П. Пекарский считал второстепенным источником, так как в них автор касается только семейных и лично служебных дел (П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 48).

22 В этом отношении характерна статья большого знатока оренбургских, архивов Р. Г. Игнатьева, который считал П. И. Рычкова уроженцем Казани, сотрудником Е. Р. Дашковой по Академии наук и приписал «Казанскую историю» Николаю Рычкову (П. И. Рычков и его ученая деятельность в Оренбургском крае. «Уфимские губернские ведомости», 1867, № 16—17, отд. II, стр. 128—129; То же. «Справочный листок г. Казани», 1867, № 54, стр. 269). См. статью, автор которой укрылся под инициалами Н. Б. (Н. Б. Булич), «Несколько слов о П. И. Рычкове и его сочинениях» («Справочный листок г. Казани», 1867, № 56, стр. 275—277), где указаны фактические ошибки Р. Г. Игнатьева; см. также: Р. Г. Игнатьев. Ответ господину Н. Б. о писателе Рычкове. Там же, К° 65; Его же. Могила П. И. Рычкова. «Оренбургский листок», 1877, № 5. — Р. Г. Игнатьев опубликовал «Историческо-административные сведения о башкирском народе», составленные по приказанию графа Петра Ивановича Панина в 1775 г. (Уфимские губернские ведомости, 1871, № 44—46, 48, 49, 51, 52 и 1872, № 1—4, 7, 9, 10, 13, 15 и 17), в составлении которых, вероятно, участвовал П. И. Рычков.

23 П. П. Пекарский. Сношения П. И. Рычкова с Академиею, стр. 5.

24 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 80.

25 А. П. Щапов. Социально-педагогические условия умственного развития русского народа. Соч., т. III. СПб., 1908, стр. 192.

26 Р. Игнатьев. П. И. Рычков и его ученая деятельность.. стр. 129.

27 В. Витевский. Еще о юбилее Рычкова. «Оренбургский листок», 1878, № 1; Его же. Воспоминание о П. И. Рычкове по случаю 100-летнего юбилея со дня его кончины. Там же, 1877, № 40; Его же. П. И. Рычков и его значение в истории Оренбургского края. Там же, 1878, № 20, 21, 22 и 23.

28 А. В. Попов. Петр Иванович Рычков. «Оренбургская газета», 1912, № 273, 274, 275 и 276. См. также: Е. С. К у л я б к о, А. М. Ч е р н и к о в. Первый член-корреспондент Академии наук П. И. Рычков (К 250-летию со дня рождения П. И. Рычкова). Вестник Академии наук СССР, 1962, № 10, стр. 90—93; Эм. Ципельзон. Первый член-корреспондент Академии наук (К 250-летию со дня рождения русского ученого Г1. И. Рычкова). «Комсомольская правда», 1962, 12 октября; Г. Семенюк. Талантливый современник М. В. Ломоносова (О русском ученом П. И. Рычкове. 1712—1777). «Простор», 1961, № 11, стр. 117—119; Л. Шейман. Русский ученый XVIII в. о киргизах (О труде П. И. Рычкова «Краткое известие о татарах и о нынешнем состоянии тех народов, которые в Европе под именем татар разумеются».) «Литературный Киргизстан», 1959, № 2, стр. 122—126; Ю. Гурьев. Большая загадка пещеры. «Учительская газета», 1962, 24 марта.

29 А. В. Попов. Петр Иванович Рычков. Труды Оренбургской ученой архивной комиссии, вып. XXXIII, 1916, стр. 77—97. — Здесь же см. перечень произведений П. И. Рычкова и литературу о нем. К сожалению, оба списка неполны, но не лишены практического значения.

30 В. Н. Витевский. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г. Вып. I. Казань, 1889, стр. 298 и сл. Советский исследователь П. А. Лярский (П. И. Рычков как выдающийся русский географ XVIII века. Географический сборник, III. История географических знаний и географических открытий. М.—Л., 1954, стр. 55) также считает, что в «Топографии» «Рычков... открыл огромную территорию, сообщив о ней большое количество удивительно точных сведений».

31 А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. I. СПб., 1890, стр 127—128.

32 М. Н. Покровский. Русская история с древнейших времен в 4-х томах, т. III. М., Огиз, 1933, стр. 100.

33 Там же, стр. 100, 91.

34 Там же, стр. 103.

35 Ф. Н. Мильков. П. И. Рычков. Жизнь и географические труды. М., Гос. изд. геогр. лит., 1953, стр. 85.

33 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 71.

37 И. С. Бак. Экономические воззрения П. И. Рычкова. «Исторические записки», т. 16, 1945, стр. 126—138; Н. К. Каратаев. П. И. Рычков — выдающийся русский экономист XVIII в. Вестник АН СССР, 1950, № X, стр. 84—93.

38 История русской экономической мысли, т. I. Эпоха феодализма, ч. I. М., Госполитиздат, 1955, стр. 481—489; автор главы — И. С. Бак.

39 Н. П. Никит и н. Зарождение экономической географии в России. Обзор материалов XVIII в. «Вопросы географии». Сб. 17, 1950, см. стр. 66—71 и др.

40 Ф. Н. Мильков, ук. соч. — Здесь же см. краткий список географических произведений П. И. Рычкова и литературы о нем; П. А. Лярский, ук. соч., стр. 45—78; М. Д. Лебедев. Очерки по истории географии в России XVIII в. (1725—1800 гг.). М., Изд. АН СССР, 1964, стр. 290—297 и др.

41 М. В. Птуха. Очерки по истории статистики в СССР, т. I. М., Изд АН СССР, 1955, стр. 380—383.

42 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 54—55.

43 П. И. Рычков. Наказ для управителя или приказщика о порядочном содержании и управлении деревень в отсутствие господина. Труды Вольного экономического общества (ВЭО), ч. XVI, 1770, стр. 26—27.

44 Записки П. И. Рычкова. «Русский архив», 1905, кн. III, N? 11, стр. 322— 323. Цит. по Г1. П. Пекарскому (Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 50), так как текст в «Русском архиве» не всегда точен.

45 История русской экономической мысли, т. I, ч. I, стр. 486—487; см. также: Ф. Н. Мильков, ук. соч., стр. 105.

46 См.: «Сочинения и переводы к пользе п увеселению служащие», 1759, январь—декабрь; то же в газете «Оренбургский листок» за 1895—1896 гг. и отдельно (Оренбург, 1896). — Сюда вошло и «Прибавление к Оренбургской истории» за 1744—1751 гг.

47 См.: А. В. Попов. П. И. Рычков. Тр. Оренбургской ученой архивной комиссии, вып. XXXIII, 1916, стр. 81—82, 85 и 87. Исторические сведения о яиц-ких казаках см.: Архив Л ОНИ. Воронцовское собрание, on. 1, № 422, 438 и 463.

48 Н. А. Попов. В. Н. Татищев и его время. М., 1861, стр. 553; П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 27—28. Рукопись в ЦГАДА, рукописный отдел, Лг° 52/72 на 106 лл.; см.: П. А. Лярский, ук. соч., стр. 49—50.

49 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 28.

50 Краткое известие о татарах и о нынешнем состоянии тех народов, которые в Европе под именем татар разумеются. Собрано в Оренбурге из книг турецких и персидских и по сказкам бывалых в тех местах людей к рассмотрению при сочинении обстоятельного о спх народах описания. БАН. 32.5.17 и ААН СССР, разряд II, on. 1, № 126, л л. 1—26. На рукописи помета, что она сочинена П. И. Рычковым в Оренбурге 10 апреля 1750 г. (см.: П. П. Пекарски й, Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 29—31; П. А. Лярский, VK. соч., стр. 71—72; Л. Ш е й м а н, ук. ст. «Литературный Киргизстан», 1959, \V2).

51 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 28.

52 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 72. — Сейчас мы не станем принимать во внимание мнение автора этой статьи, что вопрос о татарах был «запутан» западноевропейскими учеными.

53 В. Н. Татищев. Избранные произведения по географии России. М., 1950, стр. 234.

54 См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 234—240. Ср.: Первоначальную редакцию этой, 18, главы, там же, стр. 421—424.

55 Там же, стр. 235 и др.

56 П. И. Рычков. Письмо о коммерции (первое, второе, третье и четвертое). «Ежемесячные сочинения», 1755, февраль, стр. 105—122, апрель, стр. 307— 338 и декабрь, стр. 493—515.

57 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 67.

58 П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 87.

59 См.: «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. I, стр. 108—109.

50 Там же, стр. 122.

61 П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII в., стр. 90—92.

62 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 19.

63 Там же, стр. 20—21.

64 П. И. Рычков. История Оренбургская по учреждению Оренбургской губернии. Оренбург, 1896, стр. 28.

63 См., напр.: А. И. Андреев. Труды В. Н. Татищева по истории России. В кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 31.

66 См., напр.: М. И. Белов. Введение к «Географическому сборнику», III. М.—Л., Изд. АН СССР, 1954, стр. 10.

67 П. И. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 44—47.

68 В 1755 г. Ломоносов, просмотрев рукопись книги П. И. Рычкова «Топография Оренбургская», дал о ней весьма положительный отзыв, как и его двум статьям. Рычков в ответном письме благодарил Ломоносова за сделанные замечания (см.: М. В. Ломоносов. Соч., т. VIII, 1948, стр. 185—187 и 126 втор, паг.; Летопись жизни и творчества Ломоносова, стр. 245, а также соответственно стр. 191 —192 и 249—250 и 256).

69 П. И. Рычко в. Опыт Казанской истории древних и средних времен. СПб., 1767. Предисловие; см. также: П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 76. Сохранившиеся два письма П. И. Рычкова к М. В. Ломоносову см.: М. В. Ломоносов. Соч., т. VIII, стр. 185, 192.

70 П. П. Пекарекий. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, етр. 164.

71 Ф. Н. Мильков, ук. соч., стр. 100.

72 П. И. Рычков. Первое предложение о пчелах. Труды Вольного экономического общества, ч. 9, 1768, стр. 2—3.

73 П. И. Рычков. Описание пещеры, находящейся в Оренбургской губернии при реке Белой. .. «Ежемесячные сочинения», 1760, март, стр. 195—220. См.: П. А. Лярекий, ук. соч., стр. 64—65. — Его сын — Н. П. Рычков — держался более правильной точки зрения, отрицая участие человека в образовании такого рода пещер (См.: Н. Ф. Мильков, ук. соч., стр. 114).

74 См.: П. А. Лярекий, ук. соч., стр. 54 — Эта мысль высказана П. И. Рычковым в «Кратком известии о татарах».

75 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 54.

76 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 55 и 150.

77 П. И. Рычков. Топография Оренбургская, чч. I и II. СПб., 1762; Е г о же. Опыт Казанской истории; Его же. Введение к Астраханской топографии, представляющее в первой части разныя известия о древнем состоянии всей губернии и обитавших в ней народов, а во второй о покорении сего царства под державу Российских монархов. М., 1774.

78 Первая редакция «Топографии Оренбургской» впервые была напечатана фотолитографским способом Оренбургским отделом Русского географического общества под названием: Оренбургская губерния с прилежащими к ней местами по «Ландкартам» Красильникова и «Топографии» П. И. Рычкова, 1755 года. Оренбург, 1880.

79 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 34—35.

80 П. И. Рычков. Топография Оренбургской губернии, т. е.: Обстоятельное описание Оренбургской губернии.., чч. 1 и 2. СПб., 1762.

81 «Ежемесячные сочинения», 1763, март, стр. 269—270. — Сам П. И. Рычков напомнил об этом во «Введении к Астраханской топографии», стр. 4; см. также: П. П. Пекарски й. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 66.

82 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 67—69.

83 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 55.

84 Ф. Н. Лярский, ук. соч., стр. 7—8.

85 Оренбургская губерния с прилежащими к ней местами по «Ландкартам» Красильникова и «Топографии» П. И. Рычкова, и в кн.: Оренбургские степи в трудах П. И. Рычкова, Э. А. Эверсмана, С. С. Неустроева. М., Гос. изд. геогр. лит., 1949, стр. 388.

86 Напр., Т. В. Ждаико (Очерки исторической этнографии каракалпаков, 1950, стр. 17) считает, что «Топография» Рычкова до сих пор является ценным источником.

87 П. И. Рычков. Топография Оренбургская, ч. I, стр. 53, 63—68, 89—91, 146—157 и др.

88 Там же, стр. 53—56; ч. II, стр. 217.

89 Там же, ч. I, стр. 80—82, 84; ч. II, стр. 202 и ч. I, стр. 132.

90 Там же, ч. I, стр. 63—69.

91 Там же, ч. I, стр. 28, 38, 55, 56, 62, 73, 78—84, 106—107, 178, 179, 208, 235; ч. II, стр. 34—36, 60—82; П. А. Л я р с к и й, ук. соч., стр. 56.

92 П. И. Рычков. Топография Оренбургская, ч. I, стр. 89.

93 Там же, стр. 87. — Несмотря на шовинистические тенденции, работы П. И. Рычкова по истории Оренбургского края высоко оценены советским исследователем истории Башкирии А. Н. Усмановым, который широко использовал его материалы и выводы (о добровольности присоединения Башкирии, заинтересованности башкир в построении Оренбурга и пр.).—А. Н. Усманов. Присоединение Башкирии к Русскому государству. Уфа, I960, стр. 16, 154 и мн. др.; см. также: И. Г. Акманов. Башкирское восстание 1704— 1711 гг. Автореф. канд. дисс. М., 1963.

94 П. И. Рычков. Топография Оренбургская, ч. I, стр. 88.

95 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 63.

96 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 59.

97 Ф. Н. Мильков, ук. соч., стр. 81.

98 Там же.

99 П. И. Рычков. Опыт Казанской истории. . ., стр. 10. 100 Там же, стр. 71.

101 П. 13. Рычков. Опыт Казанской истории..., стр. 153, 96, 113.

102 П. I I. Рычков. Введение к Астраханской топографии. ..

103 П. П. Пекарский считал, что это произведение П. И. Рычкова «не имеет никакой цены, потому что здесь еще более заметны поспешность и полнейшее отсутствие критики, так что автор не делает никакого различия, например, между летописцами и Лызловым, Эмимым, творцом российской истории и Миллером и т. д., и всех их приводит с одинаковою верою в их непогрешимость» (Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 80).

104 П. И. Рычков. Введение к Астраханской топографии..., стр. 32, 22, 23 и 71.

105 Там же, стр. 34—35; ср.: В. Н. Татищев. История Российская.., т. И. М.—Л., 1962, стр. 240, примеч. № 227.

106 П. И. Рычков. Введение к Астраханской топографии, стр. 37—38.

107 Там же, стр. 53—69.

108 Там же, стр. 5.

109 П. И. Рычков. Письма о коммерции. Письмо второе. «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. I, стр. 310.

110 П. И. Рычков. Примечание о прежнем и нынешнем земледелии. Труды ВЭО, ч. 6, 1767, стр. 57.

111 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычко-на, стр. 137.

М2 Б. Н. Тихомиров. Источники по истории разинщины. «Проблемы источниковедения». Сб. I. М.—Л., 1933, стр. 59. — Произведение П. Золотарева было напечатано в «Древней Российской Вивлиофике» (М., 1791, ч. XVIII) и переиздано в XIX в. См.: Б. Н. Тихомиров, ук. соч. Там же; см.: В. В. Мавроди н. Крестьянская война в России в 1773—1775 годах. Восстание Пугачева, т. I. Изд. ЛГУ, 1961, стр. 14. Рукопись П. И. Рычкова в ЦГАДА, ф. 199 (портфели Миллера), № 152, д. 12, на 24 лл.

113 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 136—137 и 138.

111 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычко-на, стр. 137.

112 Б. Н. Тихомиров. Источники по истории разинщины. «Проблемы источниковедения». Сб. I. М.—Л., 1933, стр. 59. — Произведение П. Золотарева было напечатано в «Древней Российской Вивлиофике» (М., 1791, ч. XVIII) и переиздано в XIX в. См.: Б. Н. Тихомиров, ук. соч. Там же; см.: В. В. Мавроди н. Крестьянская война в России в 1773—1775 годах. Восстание Пугачева, т. I. Изд. ЛГУ, 1961, стр. 14. Рукопись П. И. Рычкова в ЦГАДА, ф. 199 (портфели Миллера), № 152, д. 12, на 24 лл.

113 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 136—137 и 138.

117 Там же, стр. 140. — Позже П. И. Рычкова также был обеспокоен, «чтоб иностранные писатели несправедливо и невместно не напечатали» (там же, стр. 148). .

118 Там же, стр. 140—141 и 145.

119 Там же, стр. 145. — Столкновения П. И. Рычкова с губернатором Рейнсдорпом начались в 1771 г., когда он без разрешения начальства начал сообщать Г. Ф. Миллеру об уходе калмыков из пределов русского государства, назвав этот факт революцией (см.: П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 123 и с л.; ср.: Ф. Н. Мильков, ук. соч., стр. 123—124). В самом начале 1772 г. Рейнсдорп писал Миллеру о «неограниченном себялюбии» Рычкова, называл его произведения «безвкусными компиляциями», а его самого Тартюфом (см.: П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 131). К лету 1775 г. конфликт между Рычковым и губернатором зашел так далеко, что Рейнсдорп считал, что если ему не удастся избавиться от Рычкова, то он должен будет просить Панина отозвать его, Рейнсдорпа, из Оренбурга (там же, стр. 150).

120 Там же, стр. 146—147.

121 Там же, стр. 148.

122 См.: В. В. Мавр один. Крестьянская война в России.., т. I, стр. 11 — 12, 14.

123 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 143.

124 А. С. Пушки н. Полн. собр. соч., т. 8, 1958, стр. 363.

125 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 146, 148.

126 Полное заглавие «Лексикона» П. И. Рычкова: «Лексикон или словарь топографический Оренбургской губернии, в котором описаны все города, крепости, редуты, пригороды, остроги и селения, находящиеся во оной губернии, со внесением тут и морей, знатнейших озер, рек, мест и урочищ, внутри ее и смежно с нею лежащих, и как в Азию, так и в Европу простирающихся, разные народы, дворянские фамилии, знатные особы, отменные от других великороссийских мест звери, птицы, продукты, вещи и товары, кои по делам и по коммерции сей губернии и ведению принадлежат. Собран и в альфабетной порядок приведен в Оренбургской экспедиции пограничных и иноверческих дел 1776 года». Другой том датирован 1777 годом.

127 Подлинник (ГБЛ, ф. Музейный, № 2931) указан А. И. Андреевым П. А. Лярскому (см.: П. А. Лярский, ук. соч., стр. 69); копия (Архив ЛОИИ, ф. Воронцовых, on. I, № 521) найдена П. Е. Матвиевскпм (см.: П. А. Лярский, ук. соч., стр. 70).

128 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 52.

129 Там же, стр. 73.

130 Архив ЛОИИ, ф. 36, on. 1, № 521, лл. 81—92, 571об. — 575об.

131 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова, стр. 152.

132 ф. н. Мильков, ук. соч., стр. 133.

133 Там же, стр. 134.

134 П. А. Лярский, ук. соч., стр. 76.

135 Там же, стр. 48.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II