Карта сайта

ГЛАВА VI - ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ И ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ «РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ» Ф. А. ЭМИНА И ПРОИЗВЕДЕНИЙ ЕКАТЕРИНЫ II

Федор Александрович Эмин (ок. 1735—1770) —человек экзотической биографии.1 До сих пор точно не установлено, где он родился, где бывал до приезда в Петербург (май 1761 г.). Эмин преподавал итальянский язык в Сухопутном кадетском корпусе» затем работал переводчиком в Коллегии иностранных дел. Он был человеком, бесспорно, одаренным. Эмин владел девятью языками и оставил след в литературе не только как переводчик нескольких исторических книг,2 но и как один из первых русских романистов, а также как издатель сатирического журнала конца 60-х годов («Адская почта»). В исследованиях последнего времени высказано предположение, что Эмин покончил жизнь самоубийством. Явные элементы авантюризма в его литературной деятельности не мешают в наше время причислять его к разночинскому направлению в общественно-политической жизни России 60-х годов XVIII столетия.3

Не будет преувеличением сказать, что Эмин с шумом вошел в историю русской исторической мысли, но место его «Российской истории» в развитии русской исторической науки все еще ждет своего определения. Об этом свидетельствует небольшая историографическая справка.

Н. И. Новиков в «Опыте исторического словаря о Российских писателях» так писал об Эмине: «Он был человек острого и проницательного разума, чтением наилучших древних и новых авторов на разных языках приобрел он великое просвещение; имел с природы критический дух и веселый нрав».4

В самом начале XIX в. об Ф. Эмине как [историке высказались виднейшие историографические авторитеты — А. Л. Шлецер и Н. М. Карамзин.5 Шлецер еще в 60-х годах был резко отрицательно настроен против него. Он обвинял его в неверном цитировании, в выдумывании несуществующих авторов, на мнимые работы которых тот беззастенчиво ссылался, в невежестве и т. д. В «Несторе» Шлецер еще раз дал убийственную характеристику Эмина. Карамзин также иронизировал по поводу литературных достоинств романов и научных качеств исторического труда Эмина. В «Пантеоне российских авторов» (1801) он писал: «Самый любопытный из романов г. Эмина есть собственная жизнь его, как он рассказывал ее своим приятелям, а самый неудачный — Российская его история». Не ограничиваясь общим отрицательным отношением к Эмину как историку, Карамзин обвинял его в необоснованных ссылках на произведения, никогда не существовавшие.

В отличие от Шлецера и Карамзина, писатель, критик и переводчик Я. А. Галинковский положительно оценивал исторические труды Эмина. В журнале «Корифей или Ключ литературы», выходившем в Петербурге в 1802 г., он писал, следуя за Новиковым, акцентируя внимание на исторических трудах Эмина: «Муж сей был весьма словесен; знал многие европейские и азнйские языки; просвещен чтением наилучших древних и новых авторов и от природы имел критический дух, толь свойственный истории».6 Это дарование Эмина наиболее содействовало ему, по мнению Галинковского, в работе над русской историей, так как «очистило ее от предрассудков и показало светильник философии, от коего дотоле отвращало глаза суеверное невежество».

Не соглашаясь с такой преувеличенной оценкой заслуг Эмина в вопросах философии истории, однако, заметим, что его теоретические представления, намного обогнавшие его собственную практику по написанию истории России, свидетельствовали о влиянии передовой западноевропейской историко-философской мысли, в частности известного положения Вольтера о необходимости философии для исторического исследования.

Чтобы ярче представить Эмина как историка во всей сложности и противоречивости, не будет лишним привести характеристику, данную ему Г. А. Гуковским, который, проводя параллель Эмин-романист — Эмин-историк, писал: «В связи с романами Эмина должна быть рассмотрена и его ,,Российская история”. Эмин отнесся, однако, к написанию истории как и к созданию очередного своего романа. Оставив в стороне русские летописи и внимательное изучение трудов В. Н. Татищева и М. В. Ломоносова, он заимствовал факты и освещение их преимущественно из иностранных источников, не указывая последних. Общая концепция его монархическая, верноподданическая».

Ошибки и нелепости в работе Эмина вызвали сатирический стишок М. Д. Чулкова, напечатанный в его журнале «И то и се»:

 

Кто цифров не учил, но летописи строит И Волгою брега Саиктпетербургскп моет,—

Дурак.

Кто взялся написать историю без смысла И ставит гут Неву, где протекает Висла, —

Дурак.

 

Но тем не менее, «История» Эмина, по мнению Гуковского, давала читателю связный беллетризованный рассказ о событиях древней русской истории, рисовала фигуры князей и полководцев, изображая их героями, которых автор заставлял разговаривать языком 60-х годов XVIII в. Этот принцип, заключал Гуковский, «по существу не отличался от карамзинской манеры воспроизведения речи исторических персонажей».7

Таким образом, противоречивость историографической оценки Эмина как историка налицо. Хотя научный авторитет Новикова и Галинковского не идет ни в какое сравнение с Шлецером и Карамзиным, но общественно-политическая позиция первых двух выгодно отличается от воззрений автора «Истории государства Российского». Что касается Шлецера, то при оценке того, насколько он был справедлив к Эмину, следует напомнить, что последний был первым критиком его абстрактной периодизации истории России.

В свое время С. М. Соловьев, считая Эмина представителем риторического направления, дал ему резко отрицательную оценку за то, что тот позволял себе «витийствовать», т. е. просто-напросто выдумывать речи, летописи и т. д.8 П. Н. Милюков, заостряя оценку, данную Соловьевым, продолжал развенчивать Эмина. Он полагал, что тог, следуя за Ломоносовым по пути литературной разработки истории, оставался в ней, как и в жизни, «авантюристом смелым и беззастенчивым».9 «Очерки истории исторической науки в СССР» отнесли Эмина к разряду дворянских историков, а его произведение, основанное на трудах Татищева, Ломоносова и других, к числу работ, написанных на крайне слабом научном уровне.10

Заслуживает внимания в историографической справке об Эмине-историке небольшая и малоизвестная статья А. А. Введенского, опубликованная еще в 1930 г. Ее автор назвал Эмина «незаурядной фигурой» и отнес вместе с Татищевым к числу тех дворянских историков, которые, борясь с фальсификацией исторических источников, впервые выступили против аристократии. Объясняя условия, побудившие Эмина взяться за нужный и смелый для того времени труд, Введенский писал: «...источником его смелости п отваги в деле критики исторических документов была не столько ученая критическая настороженность, сколько нигилистическое отношение ко всем вообще источникам и литературным пособиям». Главной заслугой Эмина как критика традиционных официальных источников, по мнению Введенского, являлось то, что он «один из первых отважился на штурм дворянской, до сих пор незыблемой твердыни — Бархатной книги, где были официально изложены родословия знатнейших родов аристократии Московского царства, не вызывавшие сомнений ни у правительства, ни в широких кругах дворянства».* 11 Таким образом, антидворянская источниковедческая направленность выводов Эмина была отмечена в литературе начала 30-х годов нашего века.

В наше время Д. Д. Шамрай высказал предположение, что Эмин присвоил себе продолжение «Древней Российской истории» Ломоносова, нам неизвестное, и поэтому смог с необыкновенной быстротой опубликовать три тома «Российской истории» (I том — январь 1768 г., II том — февраль того же года и III том — октябрь 1769 г.). Изданию произведения Эмина покровительствовала Екатерина II, которая отпустила за счет Кабинета для печатания книги в типографию Академии наук большую для того времени сумму — 3119 рублей. Как установил Шам рай, Эмину покровительствовали также полковник А. А. Дьяконов н П. С. Свистунов, близкие к Екатерине II.12

В «Российской истории» Эмин неоднократно критиковал Ломоносова и его «Древнюю Российскую историю». В предисловии к первому тому своего произведения он называет «Краткий Российский летописец» весьма краткой и темной летописью, а о «Древней Российской истории» говорит, что в ней «немало несходства», так как, по его мнению, Ломоносов не имел достаточного времени для сличения летописных списков. Из этого же предисловия можно предположить, что Эмин воспользовался продолжением ломоносовского труда. После критических замечаний о Ломоносове Эмин писал: «...однако же господин Ломоносов отворил мне путь к поправлению своей истории, к дополнению и продолжению оныя». Если учесть, что первая часть ломоносовского труда, вышедшая в свет после смерти автора, в 1766 г., доводит изложение до 1054 г., а Эмин третью книгу заканчивал 1223-м годом, то казалось бы, легко согласиться с Шамраем, что Эмин, по-видимому, по распоряжению Екатерины II получил неизданные рукописи Ломоносова и бессовестно воспользовался ими, выдав труды великого ученого за свои.13 Однако вопрос о том, пользовался ли ломоносовским текстом Эмин, может быть решен только предположительно.

Деятельность Эмина как историка по сохранившимся документам может быть прослежена схематично. В 1767 г. он перевел на русский язык и представил к изданию произведение Вольтера «Историю Российской империи при Петре Великом».14 Однако данный перевод из печати не вышел. Эмин объяснил свой отказ от намерения издать перевод вольтеровского труда тем, что к этому времени появились печатные издания летописей (Несто-ровская, Никоновская и другие «Записки»). Поэтому он решил самостоятельно взяться за составление истории России. Меньше чем через три месяца Эмин представил в Академию новую книгу— собственный труд «Российскую историю». Несмотря на серьезные недостатки, отмеченные современниками, нельзя не учесть, что эта книга появилась в 1767 г., т. е. сразу же после «Истории» Ломоносова (1766) и непосредственно перед выходом з свет первой книги «Истории Российской» Татищева (1768). Эмин не отличался научной скромностью. Он, ссылаясь на знание польского, литовского, латинского, греческого, турецкого и татарского языков, считал, что они помогли ему написать достойное произведение, по его словам, полную историю «пространнейшего в свете государства, которая первый раз в свете издается».

При решении вопроса о зависимости работы Эмина от труда Ломоносова нужно учитывать совпадение периодизации «Российской истории» с делением истории России у Ломоносова. Гак. в первой части «Древней Российской истории» имеется глава «О дальней древности российского народа», и Эмин начал свой труд главой «О древности России», в которой в значительной степени повторил Ломоносова. Вторая книга Эмина, как и у Ломоносова вторая часть «Древней Российской истории», начиналась с Рюрика, и хотя он здесь и полемизировал с Ломоносовым по отдельным вопросам, но в целом следовал исторической концепции своего предшественника. Повторять Ломоносова Эмину было нетрудно, так как автор «Древней Российской истории» в этой части не так далеко ушел от традиционной схемы русского исторического процесса феодальной историографии.

Но тем не менее, несмотря на большую близость работы Эмина к труду Ломоносова, можно предположить, что он для продолжения своего произведения пользовался не готовым текстом ломоносовского труда, а темп отметками Ломоносова на рукописях библиотеки Академии наук, о которых в наше время стало известно благодаря разысканиям Г. Н. Моисеевой. По этим, следам Ломоносова Эмину было легко воспользоваться материалом, который был размечен автором «Древней Российской истории». Это было сделать несложно еще и потому, как рассказывал сам Эмин, что он на несколько месяцев поселился в помещении библиотеки Академии наук.11

Таким образом, Эмин, недооценивал значение трудов своих предшественников—Татищева и Ломоносова, но на основании их трудов и, по-видимому, ломоносовских разметок на рукописях летописей, издал в короткий срок три книги «Российской истории», которые некоторое время давали все-таки самый полный обзор русской истории, доведенный до татаро-монгольского нашествия. Поэтому неудивительно, что одно время ссылки на произведение Эмина встречались наряду с ссылками на работы Ломоносова.16

Историографическую подготовку Эмина нельзя считать ни достаточной, ни систематической. Ознакомление с историей России Эмин начал с труда Татищева, конечно, еще в рукописи. Его отношение к произведению первого русского историка не столь отличается от отношения Шлецера или Карамзина, как это может показаться с первого взгляда. Татищева он без обиняков сравнивал с Нестором, считал его «Историю Российскую» новой летописью, в которой по сравнению с первой русской летописью «несколько. . . потребных вещей пропущено». Кроме того, Эмин полагал, что Татищев не смог переварить топ многочисленной литературы, которой он пользовался, и поэтому часто приходил к ошибочным выводам. Эмин довольно развязно отметил: «Он, собрав до тысячи книг, как сам пишет, так в несогласиях оных запутался, что в своем предисловии пишет вещи, совсем с правдою несходные. Часто темп на которых ссылается, опровергает свое мнение, а изъясняя иных мнения, нередко оные затмевает».17

Правда, после того как критика заявила, что Эмин просто-напросто «ограбил» историю Татищева и «ему принадлежащую славу себе присвоил» (слова самого Эмина), он вынужден был в предисловии к III тому своей книги признать, что Татищев «великого почтения достоин за толь долговременный свой труд». (В I томе Эмин говорил о 10-летней работе Татищева над «Историей Российской», а в III томе — о 30 годах работы историка.) Но, как и раньше, Эмин настаивал на недостатках его труда, вытекавших из того, что Татищев «не знал многих языков, к основательному писанию нашей истории весьма потребных», а переводчики, «спеша получить цену за своп труды», не весьма к переводам были «прилежны».18

Повторяя Миллера, Эмин по-прежнему считал татпщевскую «Историю» сводом летописей, не обработанных исторической критикой. Первая часть «Истории», по его мнению, была написана, как и исследования Г. 3. Байера, на основании «мнений разных немецких историков», противоречивых и мало убедительных.19 Татищев «писал только точно то, — резюмировал Эмин, — что в древних российских летописях нашел, не смея ничего к оным прибавить, или что-нибудь в них политическою разборчивостью изъяснить, либо переменить», кроме, разве, одной хронологии, которую он, действительно, исправлял.20

Эмин считал важным элементом исторического труда критику предшествующих историков. Хотя он и не оставил систематического историографического обзора, но его замечания в адрес историков XVI в.,21 высказывания в отношении Байера, Татищева, Ломоносова и других являются существенным показателем критической направленности Эмина. Историк, по его мнению, «в примечаниях критику употреблять неотменно должен, а особливо неправедные авторов мысли должно представлять в собственном их виде», в особенности идеи таких историков, как Байер, который может заразить и других «неправедными рассуждениями».22

К известным обвинениям Эмина по адресу Ломоносова сообщим еще о некоторых критических замечаниях автора «Российской истории».23

Как видно из приведенных примеров, Эмин не мог понять степени зрелости древнерусского общества, допускал ошибочные толкования текста летописи и с точки зрения абстрактной рационалистической критики начисто отрицал те рассказы летописи, в которых легендарные эпизоды перемешивались с зерном исторической правды. Эмин не особенно разбирался в тонкостях русского летописания. Он привлек около дюжины рукописных списков летописей, не считая, по его словам, «множественных записок», из которых отдельные были писаны так, что он чувствовал себя как «в некотором темном. . . лесу», не всегда имея возможность их прочитать.24

Что Эмин действительно плохо понимал летописи, в особенности в начале работы, свидетельствует его мнение о почти полном сходстве между собой тех двенадцати списков летописи Нестора, которыми он пользовался при работе над «Российской историей». Эмин, следуя примеру, как он писал, лучших историков, в том числе Шлецеру, принялся сличать разные летописные списки для того, чтобы «решить дела по большинству голосов». Но был крайне удивлен, когда нашел в них «великое согласие, так что с двенадцать летописей почти списаны с Нестора; и есть ли что в них прибавлено, то до российской истории не столько, сколько до чужестранной принадлежит».25

Хотя неподготовленность Эмина в источниковедческом отношении не подлежит сомнению, тем не менее, он смог понять источниковедческое значение Нестора, летопись которого он считал важнейшим источником древнерусской истории. Эмин ценил в Несторе «беспристрастие и точность» и хвалил за небольшое количество баснословпй, что выгодно отличало первого русского летописца, по его мнению, от всех остальных русских и иностранных летописателен.26 Наоборот, Никоновскую летопись, привлекавшую своей полнотой и авторитетностью Миллера, а также в известной мере и Шлецера, он ставил невысоко. Эмин в духе Татищева писал о ней следующее: «...некоторым Никонов список весьма понравился, и издатель оного в своем к оному списку предисловии (издателем и автором предисловия был Шлецер.— С. /7.), утверждает, что оный писан обстоятельнее и с правдою сходнее всех прочих российских летописей. А мне кажется, что ни в одной почти российской летописи, которые я в академической библиотеке читал, нет столько забобонов, сколько в оном списке. Оный будет, как объявляет издатель, состоять в девяти частях. Но есть ли из оного выбрать только то, что до российской истории надлежит (я здесь разумею такую историю, которую разумные люди читать могут), то из оного едва выдет один том действий, с правдою сходных; а прочие все будут наполнены грубым суеверием, несправедливым описанием действий греческих царей, и разными, больше смешными, нежели удивительными приключениями множественных колдунов и волшебниц».27

Однако, дав такой отрицательный отзыв о Никоновской летописи, Эмин, когда закончил описание древнего периода русской истории, неизбежно вынужден был обратиться к ней и смягчить свое мнение об этом источнике, как, впрочем, и о Татищеве. «Для новейших писателей полной истории,— писал он о „Истории Российской”, — может быть лучшим основанием, нежели все прочие наши летописи, после Нестора писанные».

Несмотря на благоприятное отношение к Нестору, Эмин не считал его историком, как это делали многие исследователи в XVIII в., а его летопись отличал от истории. Произведение Нестора, по его мнению, это только записки (хотя имеющие государственную важность), так как в них нет ни оценки добродетелей и пороков, ни ссылок на использованные свидетельства, ни рассмотрения того, как из «настоящего проистекает будущее», не указаны и причины изложенных в тексте событий и т. д., т. е. в творчестве первого русского летописца нет «политического искусства».28

«Российская история» Эмина не являлась научным трудом в строгом смысле этого слова. Тем не менее признание необходимости философии для истории, критика баснословных рассказов некоторых источников феодальной историографии и абстрактной периодизации русской истории, данной Шлецером,29 а также литературная простота изложения и известная полнота исторического рассказа делали произведение Эммиа не бесполезным для ознакомления с основами русской истории и некоторыми передовыми воззрениями на нее, которых, однако, сам автор не смог целиком применить при написании трехтомной «Российской истории».

О роли и месте в истории русской исторической мысли Екатерины II в последнее десятилетие ничего или почти ничего сказано не было. Между тем еще Н. А. Добролюбов писал о необходимости разбора взглядов императрицы, высказанных в «Записках касательно Российской истории». При этом Добролюбов высказал ряд ценных соображений, не потерявших значение до нашего времени.30

Более раннее произведение, приписываемое Екатерине II,— «Антидот» еще менее привлекало историков русской исторической мысли. Заметим сразу же, что для науки не столь важно установить, кто был действительно автором «Антидота» или уточнить степень участия Екатерины в составлении «Записок касательно Российской истории», сколько определить общественно-политическое и историографическое значение этих произведений, памятуя о том, что не только прогрессивные, но и самые реакционные идеи имели большую силу воздействия на общество и науку.

После издания в 12-ти томах «Сочинений» Екатерины II в начале XX в.31 исследователи располагают достаточным материалом, чтобы судить об ее занятиях по русской истории, ее исторических интересах и о том, насколько они сказывались на ее публицистических и литературных произведениях.

Екатерина II, умеющая, по словам М. М. Щербатова, «ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, дающееся, утесненное, разделенное, победоносное и цветущее. Кроме того, как считал он, такое разделение истории носит абстрактный характер, так как может быть схоластически применено к истории любой страны, по не отвечает специфике русской истории.

а потом, по пословице своей, выжатый лимон кидать», прекрасно понимала государственное значение исторических знаний и использовала их умело и постоянно. «Антидот», «Записки касательно Российской истории» и другие публицистические и литературные произведения ее подтверждают данное мнение. Императрица, занимаясь русской историей около четверти века, без стеснения использовала работы отечественных историков. Непрочь была она для восхваления своей собственной персоны привлечь и перо европейски известных писателей. Она, например, беззастенчиво обращалась к Вольтеру с предложением написать «Историю Екатерины II», обещая ему выслать необходимые материалы. Ее намерения использовать авторитет энциклопедистов известны. Правда, французские просветители долгое время, в свою очередь, надеялись с помощью Екатерины II добиться распространения наук и цивилизации в России,32 считая, что она осуществит и необходимые социальные преобразования.

Екатерина II интересовалась русской историей не только при «волосочесанип», но и в часы, специально отведенные для этой работы. Если даже учитывать, что в составлении «Записок касательно Российской истории» участвовал большой коллектив, тем не менее следует признать, что императрица достаточно самостоятельно и собственноручно написала текст объемистого произведения. Кроме того, нужно помнить, что Екатерина была причастна к «Антидоту» («Противоядию») —яркому историкопублицистическому произведению просвещенного абсолютизма, в котором рассматривались многие общие вопросы русской истории. «Историческое представление из жизни Рюрика» и другие работы императрицы подтверждают ее внимание к истории.

Историографическое значение «Антидота» в нашей литературе почти не учитывалось.33 Между тем это произведение важно не только для историков русской общественной мысли или для изучения русской истории XVIII в. (здесь представлен один из первых опытов истории дворцовых переворотов), но и собственно для истории исторической науки. «Антидот» является промежуточным звеном между В. Н. Татищевым, с одной стороны, М. М. Щербатовым и И. Н. Болтиным — с другой. Если «Антидот» характеризует взгляды Екатерины II, свойственные первому периоду внутренней политики царизма — до Крестьянской войны, с его политикой так называемого просвещенного абсолютизма, то «Записки касательно Российской истории» отразили усиление реакции в стране после поражения Крестьянской войны и начала французской революции. Если в «Антидоте» высказаны предположения теоретического порядка об общности законов исторического развития России и стран Западной Европы, а также о феодализме в России, то «Записки», подготовленные к началу 80-х годов и продолженные в 90-х годах, свидетельствовали о начале кризиса в развитии официальной господствующей двооян-ской историографии, проявившегося в отходе от проблемпости в историческом изучении и в затушевывании острых тем русской истории, фактов классовой борьбы в первую очередь.

Обзор литературы об «Антидоте» сделал А. Н. Пыппн.34 История появления этого произведения до сих пор до конца неясна. Посетивший Россию в 1761 г. французский астроном аббат Шапп д’Отерош с целью наблюдения редкого явления — прохождения Венеры через диск Солнца, вернувшись на родину, опубликовал в 1768 г. книгу «Путешествие в Сибирь», наделавшую много шума,35 Еще до ее напечатания М. В. Ломоносов высказал опасения, что те материалы, которые вывез из России французский астроном, могут быть им использованы «России в предосуждение».36

Русское правительство было обеспокоено книгой д’Отсроша и решило реагировать на нее. В 1770 г. без указания места печати на французском языке вышла книга под названием «Антидот».37 Одни исследователи приписывали ее авторство Екатерине II (митрополит Евгений, П. К. Щебальскнй, П. П. Бартенев и в особенности А. Н. Пыпин), другие категорически отрицали (В. А. Бильбасов). Не будем останавливаться на литературе вопроса и отошлем интересующихся к статье А. Н. Пыпина. Со своей стороны скажем только, что вся обстановка появления, такой острой книги, какой, бесспорно, является «Антидот», свидетельствует о причастности Екатерины II к ее выходу в свет. Насколько императрица была самостоятельна в написании этого произведения, судить не беремся, но, учитывая ее манеру работать над материалами русской истории, можно предположить, что она вложила большую долю труда в эту книгу и, главное,, дала ей определенное общественно-политическое и историографическое направление.

Самые интересные оценки общественно-политической и в известной мере научной ценности «Антидота», пожалуй, лапы Д. Дидро и А. С. Пушкиным. Дидро хорошо был осведомлен об отрицательных сторонах государственной и социальной жизни самодержавной и крепостнической России, но верил в великое будущее этой страны, думая, что Екатерина II осуществит необходимые преобразовательные мероприятия.38 Поэтому он решительно осудил книгу д'Отероша, отрицавшего способность русского народа к духовному прогрессу. Но еще больше он возмущался «Противоядием». «Тот, кто писал опровержение на Шаппа, заслуживает еще большего презрения своим низкопоклонством. . . чем Шапп своими ошибками и ложыо», — писал Дидро.39

В небольшой заметке о «„Путешествии в Сибирь” Шаппа д’Отроша» (1836) А. С. Пушкин отметил, что из иностранцев, посетивших Россию в XVIII в., он «заслуживает особенного внимания», но о его книге — писал не без двусмысленности, объясняемой, по-видимому, цензурными требованиями, следующее: «В 1768 году аббат напечатал свое путешествие, которое смелостью и легкомыслием замечаний сильно оскорбило Екатерину, и она велела Миллеру и Болтину отвечать аббату».10 Последнее неточно, но наверняка свидетельствует о том, что Пушкин высоко ставил научно-литературные качества «Противоядия», когда считал, что его авторами были два таких видных историка.

В кругах, близких к Екатерине И, появление в годы русскотурецкой войны произведения д’Отероша было расценено как. дипломатическая диверсия, рассчитанная на подрыв военно-политического и экономического авторитета России в глазах общественного мнения Европы. В «Антидоте» читаем: «Видя, что вся Европа имеет высокое мнение о .могуществе России и что это мнение может сделаться слишком влиятельным и гибельным для вечных проектов враждебной ее политики, они постарались ослабить его в этой книге и доказать, что Российская империя далеко не так страшна, как это думают, за неимением сведений. И под предлогом наблюдений над прохождением Венеры по солнечному диску, они принялись оценять по-своему источники нашего могущества, то есть выставлять в ненавистном свете образ нашего правления, особенности и характер народонаселения. Кроме того, они занялись умалением годовых доходов государства, его сухопутных и морских сил, численности населения, производительности торговли и рудников, качества земель. За то они постарались, сколько могли, преувеличить протяжение лесов, пустынь и болот. В России, однако же, не более сообщительны относительно подобных текущих правительственных данных, чем где бы то ни было».11

Автор или авторы «Антидота» были не только критиками, но и апологетами. Накануне Крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачева и достаточно грозных событий, предшествующих ей (например, восстание в Москве в 1770 г.), они рисовали идиллическую картину положения народа в России. Обрушиваясь на Шаппа д’Отероша, Екатерина II писала: «Цель аббата — представить русский народ одичалым и погруженным в крайнюю нищету; он хочет, чтобы все было дурно, подумаешь, что он подкуплен для того, чтобы все представлять в мрачном и ненавистном свете. Откройте глаза, г. аббат: вы обманываете только себя. Эта мнимая нищета не существует в России; русский крестьянин во сто раз счастливее и достаточнее, чем ваши французские крестьяне; он знает, что следует ему платить, между тем как у вас есть провинции, в которых принуждены питаться каштанами и даже не знают названия своих повинностей: столько их возложено на них. В России на народ налагают повинности лишь в той мере, в какой известно, что он их может нести; но у вас на эти мелочи не смотрят; только и хлопочут о том, как бы изобретать новые источники дохода, новые налоги».42

В особенности Екатерину возмущали свидетельства французского путешественника о тяжелом и бесправном положении крестьян, мало чем отличающемся от состояния рабов. «Как может г. Шапп говорить, что ,,человек в России есть товар?”—вопрошала она. — Не подумаешь ли, что люди продаются у нас на рынке, как в Константинополе, и как французы и англичане покупают негров на берегах Африки? Ничего подобного нет. Земледельцев продают вместе с землею; случается также, что люди небогатые, когда хотят отделаться от лакея, которым они недовольны, уступают его за деньги другому господину. Но когда автор говорит: ,,часто из объятий матерей вырывают детей для того, чтобы продавать их лицам, преданным разврату”, то он, по своему обыкновению, обобщает совершенно напрасно».43 Из этой цитаты видно, что д’Отерош задел за живое русских крепостников, которые ничего не нашли лучше, как сослаться на то, что положение крестьян во Франции еще хуже. Кстати, такой полемический прием бумеранга был свойствен Болтину в его критике Леклерка.

В теоретическом отношении наиболее ценными являются мысли, разбросанные в «Антидоте», утверждающие общность законов исторического развития России и стран Западной Европы. Хотя они и были высказаны только в порядке отдельных параллелей по некоторым вопросам отечественной истории, тем не менее даже в таком бессистемном изложении они свидетельствовали о стремлении уловить общность законов в истории. Конечно, надо учитывать и то обстоятельство, что теоретизировать легче, нежели практически применять теоретические положения к истории России, но сам факт обращения к вопросам теории исторического процесса весьма знаменателен. Высказывания «Антидота» об общности исторических судеб России и Запада были сделаны в связи с констатацией одинаковых темпов развития до начала XVII в., сходства государственного управления и нравов, судеб власти патриархов и прочего. Но особый научный интерес представляют соображения о феодализме в России. В «Антидоте» читаем: «Россия управлялась, имела приблизительно те же нравы, шла тем же путем и находилась почти на одном уровне, как и все государства Европы».44 Кстати, нужно отметить, что авторы «Антидота» достаточно гибко судили о влиянии западноевропейской культуры на быт и нравы населения России. «Для того чтобы определить, насколько европейские нравы распространились в России, следовало бы войти в большие подробности; лишь тогда можно было бы сказать, что то-то было занесено к нам, а это осталось; то-то выработано нами, а это произошло от смеси старинных нравов с новыми».45 Авторы «Антидота» считали, что Россия развивалась до конца XVI столетия таким же темпом, как и другие народы Европы: «. . .до царствования царя Федора Ивановича мы шли ровным шагом со всеми прочими нациями Европы, за исключением, быть может, Италии, и лишь смуты, последовавшие за смертью этого государя, замедлили наше развитие».46 Общность исторического развития, по мнению авторов «Антидота», восходит к первым векам русской истории, с момента разделения страны на уделы, имевшего гибельные последствия. «Россия, как и Франция, — писали они, — претерпела много смут от того, что со времени великого князя Владимира существовал обычай давать принцам крови весьма значительные уделы».47

Происхождение феодальных порядков, точнее, поместной системы они целиком связывали с военными потребностями государственной власти в России. Говоря о трех способах комплектования армии, они проводили такие историко-сравнительные параллели: «Первый и самый древний (его теперь употребляют лишь турки), — состоит в том, что раздавались земли, называемые у вас фиефами, у турок тимарами, у нас поместьями с обязательством выводить в поле, по востребованию, известное количество людей. Петр Великий и императрица Анна подарили эти фиефы и связанную с ними повинность дворянам, владеющим ими».48 Авторы хорошо различали два вида земельной собственности: «В России, — писали они, — с незапамятных времен были земли двух разрядов: одни из них были наследственные и принадлежали дворянству на правах собственности; другие были фиефами, которые правительство раздавало за военные повинности. Это владетели фиефов, или помещики...»49

Если мысли, изложенные в «Антидоте», об аналогии развития России и Запада были, без сомнения, новым словом в развитии русской исторической мысли, то взгляды на историю закрепощения крестьян в России были лишены всякой оригинальности. Они были высказаны коротко и откровенно в крепостническом духе. Не утруждая себя ученой аргументацией, авторы «Антидота» писали: «Царь Федор Иванович счел нужным прикрепить земледельцев к земле, ибо так как Россия тогда была менее населена, чем теперь, то те, которым не хотелось работать, уходили в места необитаемые, где жили, как хотели, от чего происходили по дорогам грабежы и разбои. Чтобы устранить это зло, земледельцев прикрепили к земле и подчинили ее владетелю».50

История дворцовых переворотов в XVIII в. была более или менее систематически изложена одним из участников последнего дворцового инцидента—Екатериной II. В полемике с аббатом Шаппом д’Отерош она дала общую оценку дворцовых переворотов в России и привела много интересных подробностей. Предвзятость и тенденциозность императрицы не менее односторонна, чем пристрастный рассказ Шаппа, но если последний писал в разоблачительном духе в отношении судеб царского трона, то императрица, разумеется, в апологетическом. По вопросу о месте дворцовых переворотов и революций в истории России Екатерина II имела определенное мнение. Классовую борьбу крепостного крестьянства в начале XVII в. она квалифицировала как смуту, которая, однако, по ее мнению, не могла породить революцию: «Все эти смуты, наделавшие столько шуму в Европе, не произвели революций, и были усмирены без труда». Но Екатерина II считала революциями те дворцовые перевороты, которые опирались на «голос народа». В «Антидоте» имеются пространные соображения по этому поводу: «Аббат сказал: ,,Безпрестанные революции, испытанные Россиею, подготовляли новые перевороты, облегчали их совершение”. Я на это скажу вещь, которая удивит многих, а именно, что в России никогда не происходило революций, разве когда нация чувствовала, что впадает в ослабление. У нас были царствования жестокие; но мы всегда с трудом переносили лишь царствования слабыя. Наш образ правления, по своему складу, требует энергии; если ее нет, то недовольство делается всеобщим, и вследствие его, если дела не идут лучше, происходят революции. У нас никогда не происходило такой, для которой нельзя было бы отыскать достаточных поводов в событиях; никогда они не были делом прихоти. Всякие козни, не опиравшиеся на голос народа, постоянно оказывались несостоятельными».51

Особенно красноречиво Екатерина описывала дворцовый переворот, в котором она была главным действующим лицом.

О Петре III ока писала: «...этот государь имел вокруг себя людей достаточно безразсудных, чтобы внушать ему против своего народа ненависть, которой он не скрывал.. . Все видели, что гибель империи была бы следствием царствования, во время которого благоразумие и справедливость не управляли бы государем, и слово „отечество” сделалось бы преступлением. При таких обстоятельствах всякое государство близко к революции. Она совершилась 28 июня 1762 г. ст. ст., и никогда событие не совершалось более кстати, чтобы спасти государство, близкое к гибели».52

В «Антидоте» можно встретить различные соображения в отношении отдельных сюжетов русской истории. Например, автор произведения сочувственно отзывался о Борисе Годунове, считая, что жестокости, приписываемые ему, являются «мнимыми злодеяниями». Такое несправедливое отношение потомства к Борису, по мнению Екатерины II, связано с тем, что «этот государь был несчастен, а несчастные всегда виноваты».53 Небезынтересно и соображение о предшественниках Петра I в деле преобразования России: «Реформа, предпринятая Петром Великим, была начата царем Алексеем Михайловичем и его старшим сыном царем Федором Алексеевичем. Этот последний уже приступил к изменению одежды и многих других обычаев».54 Показательным для характеристики взглядов автора «Антидота» на историю являются соображения об истории законодательства в России. «. . .Римские законы были введены у нас вместе с христианством, — написано в книге, — ибо они входили в состав законов церковных; что великий князь Ярослав, отец святого Александра Невского, велел изложить письменно составленные им законы, которым служили образцом древние законы новгородские; эти же последние не отличались ничем от тех, которым тогда следовал почти весь Север. Царь Иван Васильевич велел составить новое уложение; царь Алексей Михайлович другое».55 (Екатерина II или ее руководители спутали отца Александра Невского с Ярославом Мудрым, приписав первому «Русскую правду».)

Таким образом, «Антидот» сыграл определенную роль в разработке некоторых теоретических проблем (прежде всего, в вопросе общности законов исторического развития России и Западной Европы) и освещении отдельных эпизодов новейшей отечественной истории (например, истории дворцовых переворотов). Кроме того, это произведение, непосредственно вышедшее из правительственных кругов (поэтому неважно, кто был его автором), проникнутое апологией крепостничества и самоДержавин, оказало влияние на последующую историко-полемическую литературу (прежде всего, на Болтина).

Наиболее известным историческим произведением Екатерины II являются «Записки касательно Российской истории», которые заполнили почти половину журнала «Собеседник любителей российского слова», издаваемого Е. Р. Дашковой и Екатериной II. В 16-ти книгах журнала за 1783—1784 гг. они заняли, по подсчету Н. А. Добролюбова, 1348 страниц из 2800 всего двухгодового комплекта.58

В. Н. Вернадский был прав, когда писал, что «упражнения Екатерины II в области истории, не представляющие никакой научной ценности, заслуживают, однако, внимания как попытка дать с высоты престола освещение русского прошлого, отвечающее интересам русского самодержавия».57 Действительно, Екатерина II придавала своему труду государственное значение. Отвечая на замечания историка Штриттера, она писала: «Я нашла во многом здравую критику „Записок касательно Российской истории”; но что написано, то написано: по крайней мере, ни нация, ни государство во оных не унижено».58 В журнале «Собеседник любителей российского слова» издатели, не стесняясь, подчеркивали эту же мысль: «. . .сия книга заключает в себе российскую историю, каковой еще не бывало»; «. . .сии записки, собранные рукой истинного и нелицемерного любителя российского народа, дали сему изданию некоторую степень важности и сотворили оное книгою, полезною каждому россиянину».

Добролюбов справедливо считал, что Екатерина II в этом произведении «дала образец своих взглядов на историю».59 Русская императрица в условиях усиления дворянской реакции после подавления крестьянской войны и назревания революционных событий на Западе старалась направить развитие и распространение исторических знаний в угодном ей духе. Добролюбов в подцензурной статье об этом писал достаточно ясно. Сказав о том, что Екатерина II была озабочена «гибельными последствиями» европейских влияний, он отметил: «.. .императрица продолжала покровительствовать наукам, только решилась сама наблюдать за правильным ходом развития понятий нашего общества. Зная всю важность наук исторических в этом случае, она сама принялась за историю и в своем труде дала образец своих воззрений на то, каким путем должны развиваться в России исторические знания».60

Автор «Записок касательно Российской истории» декларативно признавала общность исторического развития России и Запада и сравнивала отдельные эпохи русской истории с современным состоянием стран Европы, но при написании беззастенчиво пользовалась двумя основными приемами: фальсификацией и реабилитацией. По словам Добролюбова, «автор умел набросить на все темные явления русской жизни и истории какой-то светлый отрадный колорит».61

Русская императрица, хотя и была чистокровной немкой, тем не менее в своих исторических штудиях следовала за выводами русской национальной историографии. Это наиболее отчетливо проявилось в вопросе о происхождении руссов и призвании варягов. Екатерина II считала скифов единоплеменными со славянами и объявляла варягов также славянскими племенами. Коренным населением северной России, по ее мнению, были руссы. Между варягами, славянами и руссами издавна установились прочные связи. Поэтому неудивительно, что перед самой смертью Гостомысл указал своим согражданам на Рюрика с братьями как на людей, хорошо им известных и достойных быть их правителями.

Екатерина II, как известно, во всех случаях последовательно проводила идеи реакционного панславизма. В ее представлении славяне в древности были столь многочисленны, что они дали название почти всем или многим горам, рекам и городам европейского континента. В наше время звучат анекдотом соображения Екатерины о происхождении названий городов — столиц некоторых европейских держав. Так, она связывала название столицы Австрийской империи «Вена» с русским словом «веник», а название столицы Испании «Мадрид» — с русским глаголом «мудрить» и т. д. В таком же панславистском духе Екатерина II писала в «Выписках из шести томов Блакстона, толкователя аглицких законов» о славянском происхождении английских учреждений: «...быть может, что Англия и сама Америка славян имела законодавцами, от чего и сходство и в учреждениях».62

Интерес Екатерины II к сравнительному языкознанию сказался в ее активном участии в сборе материалов для «Сравнительного словаря 1784 года». Это, бесспорно, нужное мероприятие было поставлено на широкую ногу. Словник был разослан по всему государству и многим иностранным ученым. Материалы для сравнительного словаря представляли губернаторы и посланники. Сам Г. Вашингтон содействовал в США собиранию необходимых известий. Словник был также послан в Китай и Бразилию.63

Автор «Записок» изобразил историю России в духе господствующей феодальной историографии как историю князей и царей. Добролюбов по этому поводу в свое время писал, что Екатерина II пыталась представить историю России как результат благотворной деятельности правительства. Поэтому в духе старой летописной историографии она старалась «представить всех князей русских сколь возможно более чистыми и высокими личностями».64

Екатерина всячески затушевывала хорошо известные по летописным источникам факты, связанные с классовой борьбой в средневековой Руси. Она пыталась замолчать все известия о вольностях и правах новгородцев. Правда, в числе исторических заметок, не вошедших в текст «Записок касательно Российской истории», имеются более основательные рассуждения Екатерины II по ряду вопросов русской истории, в том числе и о Новгороде, например о причинах «споров и ссоры новгородцев со князи», по вопросу определения «по волостям властителей, судей и сборщиков» или свидетельство о деревнях в районе Копорья и Нарвы, жители которых называли себя даже в XVIII в. варягами.65 Однако многочисленные заметки на различные исторические, географические и экономические сюжеты Екатерины, свидетельствующие о разнообразии интересов, показывают ее дилетантизм.66

В заключение следует также отметить общую антибуржуазную направленность исторической концепции Екатерины II. Творцами истории в представлении автора «Записок касательно Российской истории» были только князья, а не представители городского сословия. Императрица писала: «Нация отнюдь не повиновалась бургомистрам, но следовала за начальниками или князьями, в которых находили взгляды или личные достоинства, внушавшие ей доверие, нужное для успеха их предприятий».67

Из переписки 90-х годов императрицы с Сенак де Мельяном видно, что Екатерина еще более стремилась взять в свои руки историю. Как всегда лицемеря, она заявляла: «Я не люблю ни памятников, ни истории живых монархов», — в другом месте: «Что же касается до частной истории моего царствования, то я думаю, что истории монархов, написанные при их жизни, то же само, что монументы, которые им ставят прежде их смерти: неизвестно — будет ли это украшение города или заслуженный памятник. . .» Но, не отказываясь, чтобы иностранец взялся за составление истории России, Екатерина выставляла непременным условием строжайший контроль за текстом с ее стороны, считая, что история или записки «могут принять только такую внешнюю форму и направление, которые бы проистекали из наибольшей славы государства и служили бы потомству как предмет соревнования и поучения».68

Таким образом, Екатерина II всегда рассматривала историю как могучее средство идеологического воздействия, не заботясь о ее научной обоснованности.

В заключение остановимся на издании академического «Собрания сочинений Екатерины II» и сравнении ее рукописей «Записок касательно Российской истории» с материалами, положенными в основу их.

В самом конце прошлого века Академия наук задумала издать полное собрание произведений Екатерины II. Естественно, что такое предприятие, несомненно преследующее цель апологии самодержавия, тем не менее должно было получить одобрение со стороны президента Академии вел. кн. Константина Константиновича. В записке на его имя академики А. Н. Веселовский, В. И. Ламанский и А. А. Шахматов высказали мнение, что наиболее интересными из исторических произведений Екатерины II являются ее личные записки, содержащие массу кратких или подробных сведений о «различных событиях ее царствования или о тех или других ее помощниках» и поэтому представляющих значительную ценность для изучения истории России XVIII в.69 Составители издания были в затруднении, как быть с теми интимными местами из «Записок» Екатерины II, которые придавали этому произведению специфическую остроту. А. Н. Пыпин, на которого в 1898 г. было возложено издание, и его коллеги считали возможным напечатать полный французский текст в ограниченном количестве экземпляров, а весь остальной тираж выпустить с цензурными купюрами. Августейший шеф Академии наук Константин Константинович согласился с таким предложением. Когда оно было доложено Николаю II, то последний Романов «соизволил» отпечатать «Записки» Екатерины II с полным текстом в количестве не шести, как было предложено, а двенадцати экземпляров.70

Сравнение подлинных рукописей «Записок касательно Российской истории» Екатерины II, хранящихся в основном в ЦГАДА, написанных, как правило, самим автором, с теми рукописями, которые были использованы для подготовки соответствующих томов исторических трудов Екатерины II, позволяет . прийти к выводу, что из семи объемистых томов «Записок» рукой Екатерины II написано примерно около пяти.71

Насколько Екатерина II была самостоятельна в написании «Записок», можно судить на основании тех материалов по отечественной истории, которые представлялись по ее требованию историками и собирались ее секретарями. X. А. Чеботарев, в частности, передал в ее распоряжение рукопись, озаглавленную «Сведения о российской истории с 1224 года, выписанные из разных рукописных летописцев», положенную Екатериной II в основу изложения событий за соответствующие годы.72

Сопоставляя находившиеся в распоряжении императрицы материалы с тем, что было написано самой Екатериной, следует указать, что автор «Записок» не просто переписывала то, что ей представлялось, а в известной степени самостоятельно использовала их: дополняя, исключая и изменяя.73

Подводя итоги, следует еще раз подчеркнуть, что все исторические работы, к которым была причастна Екатерина II, преследовали не научную, а общественно-политическую цель. Однако нельзя не учитывать разницы между «Антидотом» и «Записками касательно Российской истории», поскольку одно произведение было написано в период «просвещенного абсолютизма», а другое — во время усиления дворянской реакции после восстания Пугачева и событий, предшествовавших французской революции. Если в одном все-таки имеются элементы научности (признание общности развития России и Европы), то другое — заведомая фальсификация всей русской истории.

Примечания

1 М. Н. Логинов. Русские писатели XVIII столетия. «Русская старина», 1873, т. 7, jSfb 5, стр. 616—619; А - а - а. Материалы для библиографии о Ф. А. Эмине. «Библиограф», 1892, № 8—9, стр. 320—322; А. Лящеико. Публицистический элемент в романах Эмина. СПб., 1898; Русский биографический словарь, т. «Щапов—Юшневский». СПб., 1912, стр. 228—232.

2 За свою кратковременную деятельность он издал 25 книг. Эмин перевел с французского «Польскую историю» Солиньяка I и II тт. (СПб., 1763— 1769); книги по истории Индии, Англии, Молдавии и Валахии и др.

3 Д. Д. Шамрай. К истории цензурного режима Екатерины II. В кн.г XVIII век. Со. 3. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 202; И. 3. Серман. Из истории литературной борьбы 60-х годов XVIII века (Неизданная комедия Федора Эмина «Ученая шайка»). Там же стр. 207—225. — Автор этой статьи, говоря о романах Эмина, отметил их общую антидворянскую направленность; см. также: М. Арзуманова. Новое о Ф. Эмине. «Русская литература», 1961, Xb 1, стр. 182—186. — А. Западов в свое время писал, что Ф. Эмин «подобострастно относился к дворянству и власти» (А. 3аиаяов. Журнал М. Д. Чулкова «И то и сьо» и его литературное окружение. XVIII век. Сб. 2. М.—Л., Изд. АН СССР, 1940, стр. 120).

4 Н. И. Новиков. Избр. соч. М.--Л., 1951, стр. 367—368.

5 См.: А. Л. Шлецер. Нестор, ч. I. СПб., 1809, стр. риз.; Сочинения Н. М. Карамзина, т. I. СПб., 1848, стр. 594, 595—596.

6 «Корифен или Ключ литературы», 1802, кн. I, стр. 106; см.: Ю. М. Л о т-м а н. Писатель, критик и переводчик Я. А. Галинковский.. В кп.: XVIII век. Сб. 4. М—Л., Изд. АН СССР, 1959, стр. 242.

7 Г. А. Гуковский. Эмин. В км.: История русской литературы, т. IV. Литература XVIII века, ч. 2. М.—Л., Изд. АН СССР, 1947, стр. 2Ы.

8 С. М. Соловьев. Писатели русской истории. Сочинения. Изд. «Общественная польза», стб. 1381.

9 П. Н. Милюков. Главные течения русской исторической мысли. М. 1898, стр. 33.

10 Очерки истории исторической науки в СССР, т. I, стр. 214 — Д. Д. Благой (История русской литературы XVIII в. Изд. 3. М., 1955, стр. 368) считает, что «История» Эмина лишена какой бы то ни было научности.
11 А. Введенский. Фальсификация документов в Московском государстве XVI—XVII вв. Проблемы источниковедения. Сб. I, 1933, стр. 89.

12 Д. Д. Шамрай Ф. Эмин и судьба рукописного наследия М. В. Ломоносова. В кп.: XVIII век. Сб. 3. стр. 471—-473.

13 Ф. А. Эмин сам себя выдает в одном и?, примечании (см.: Ф. Эмин. Российская история, т. III, стр. 460), где ом сообщает, что Ломоносов, Стрый-•ковский н Петр Могила не соглашаются с Никоновской летописью о продолжительности болезни Всеволода III. В известных нам ломоносовских материалах об этом эпизоде нигде не сообщается (см.: Д. Д. Шамрай, ук. соч., стр. 473).

14 В. П. Семепников. Материалы дли истории русской литературы, стр. 138—139.

15 Ф. Эмин. Российская история.., т. I, стр. XVIII.

16 Например, в «Краткой всеобщей истории» И. Фрейера, переработанной X. А. Чеботаревым, русская история излагалась по Ломоносову и отчасти по Эмину (см.: ПI. Фрейер, ук. соч. М, 1769; «Благосклонному читателю» и стр. 261 и др.; см. также: Хронология, переведенная тщанием сочинителя философа дворянина, из науки, которую сочинил г. де Шепаныг, дополнил г. де Лимиер . . .с прибавлением российской хронологии, подражая. . . истории г. Ломоносова... Эмина и Нестеровой летописи, ч. I. М., 1782).

17 Ф. Эмин. Российская история, т. I, стр. XI11 — XIX Там же, т. III, стр. VIII—IX.

19 Там же, стр. X.

20 Там же, стр. XI.

21 Там же.

22 Там же, т. I, стр. XXXIX.

23 Эмин не соглашался с Ломоносовым в толковании статьи 911 г. «О жене»; критиковал за признание древнерусского законодательства во времена договоров с греками; обвинял Ломоносова и заодно Нестора за прибавление; к тексту договора; исправлял чтение летописи (вместо Свенельд писал Св:н-тояд); отмечал ошибку в названии Изкорест вместо нужного Коростень; не соглашался с объяснением сватовства византийского императора к Ольге; сомневался в победе Святослава; протестовал против истолкования эпизода с кзя-зем Мльдеем; выступал против использования легендарных сюжетов; указывал на ошибки хронологии; обвинял Ломоносова в доверии к каждому автору (в частности, в отношении истории с Рогнедой и по поводу единоборства богатырей, а также к сказанию о белгородском киселе); сомнезался в истинности ссоры варягов со славянами и т. д. и т. п. (см.: Ф. Э м и н. Российская история, т. I, стр. 126—127 и 130; !28, 130, 137, 180, 204, 248, 280—281, 284, 289—290, 290, 243—244, 305 и 345, 308—369).

24 Там же, т. I, стр. XXVI.

23 Там же, стр. XXIV—XXV. — Эмин жаловался па то, что ему было работать так трудно, что за месяц он не мог написать даже одной страницы (см. там же, т. Ill, стр. XXI).

20 Там же, т. I, стр. XVIII.

27 Там же, стр. XVII— XVIII.

2S Там же, т. III, стр. XI, III.

29 См. там же, т. I, стр. XI—XIII. — Пятичлеаиая периодизация русской истории, данная А. Л. Шлецером впервые еще в 60-х годах, неоднократно повторялась в исторических произведениях XVIII в. Ф. Эмин за пятьдесят лет до Н. М. Карамзина подверг ее основательной критике. Он отметил, что такая периодизация заимствована Шлецером у католических богословов, разделявших историю христианства на такие же пять периодов: христианство рож-дающееся, утесненное, разделенное, победоносное и цветущее. Кроме того, как считал он, такое разделение истории носит абстрактный характер, так как может быть схоластически применено к истории любой страны, по не отвечает специфике русской истории.

30 Н. А. Добролюбов. «Собеседник любителей российского словам. Издание кн. Дашковой и Екатерины II. 1783—1784. Собр. соч. в грех томах, т. I. М., 1950, стр. 5 -90.

31 Сочинения пмп. Екатерины II на основании подлинных рукописен и с объяснительными примечаниями акад. А. Н. Пыпина, тт. I—XII. СПб., 1898—1907. О работе Екатерины II над русской историей см.: А. Н. Пыппн. Исторические труды Екатерины II. «Вестник Европы», 1901, ЛГ« 9, стр. 170— 202; ЛЬ 12, стр. 760—808, а также в кн.: Сочинения пмп. Екатерины II, т. XI. СПб., 1906, стр. I -XXXVIII; В. С. Иконников. Императрица Екатерина И как историк. Военно-исторический вестник, 1911, Л1» 1 — 2, стр. 13—-24. а также: «Русский архив», 1911, вып. 7, стр. 305—316 и отд. оттиск. Киев, 1911; С. И. Кологривов. Новопайденпый труд Екатерины Великой. «Русский архив», 1908, кн. 6, и отд. оттиск. М., 1910; М. Мурзакевич. Кабинет Зимнего дворца ими. Екатерины II. ЖМНП, 1872, Л'1? 8, стр. 327—341;

П. А. Г н льде б ранд т. Разыскания западнорусских летописей для Екатерины II. «Древняя и новая 'Россия», 1880, № 4, стр. 824—825; см. также: П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века. М.—Л., Изд., АН .СССР, 1952, стр. 333—334.

32 См.: И. К. Луппол. Дени Дидро. М., 1960, стр. 96—97 и др.

33 См.: В. Г. Мирзоев. Историография Сибири (XVIII век). Кемерово, 1963, стр. 178—183.

32 См.: А. Н. Пыпин. Кто был автором «Антидота»? В кп.: Сочинения ими. Екатерины П, т. YI1. СПб., 1901, стр. I—VI.

35 Chappe Аutегосhе. Voyage en Siberie, fait par orde clu roi ец 1761. Paris, 1768.

36 M. В. Ломоносо в. Поли. coop, соч., т. 9, 1955, стр. 416—417.

37 В этом же, 1770, году она вышла на французском языке в Амстердаме, а в 1772 г. — в английском переводе в Лондоне.

38 См.: В. И. Чучмарев. Французские энциклопедисты об успехах развития русской культуры (По новым материалам). «Вопросы омло-еофии», 1951, Д 6, стр. 179 193.

39 См.: Дени Дидро. Соч., т. 9. М., Гослитиздат, 1940, стр. 210.

40 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч. в десяти томах, т. 8. М, Изд. АН СССР, 1958, стр. 145—146 и см. стр. 559.

41 Семнадцатый век. Исторический сборник, кн. IV. М., 1869, стр. 298— 299.

42 Там же, етр. 246.

43 Там же, стр. 409—410.

44 Там же, стр. 289.

45 Там же, стр. 385—386.

46 Там же, стр. 424—425. — Позднее Екатерина II уточнила, что «беспорядки» после смерти Ивана Грозного отодвинули Россию на 40—50 лет назад (А. П ы п и н. Исторические труды имп. Екатерины II. «Вестник Европы», 1901, 12, стр. 761).

47 Семнадцатый век, стр. 320.

48 Там же, стр. 304.

49 Там же, стр. 314.

50 Там же, стр. 328.

51 Там же, етр. 299.

52 Там же, стр. 317—318.

53 Там же, стр. 290—291.

54 Там же, стр. 383.

55 Там же, стр. 290.

56 «Записки касательно Российской истории» были переизданы с дополнением в 1787—1794 гг. в 6 частях. Кроме того, отдельно выходили первая часть «Записок», а также «Выпись хронологическая из истории Русской». О последнем издании см.: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725—1800, т. I. М., 1962, № 2133. Третье издание 1801 г. Лучшее и полное издание «Записок» см.: Сочинения имп. Екатерины II, тт. VIII—XI. Под ред. А. Н. Пыпина. СПб., 1901 —1906.

57 В. Н. Вернадский. А. Н. Радищев об истории Великого Новгорода. Уч. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. Герцена, т. 170, 1958, стр. 72.

58 Сочинения имп. Екатерины II, т. XI. СПб., стр. IV.

59 Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. I, стр. 33.

60 Там же, стр. 20.

61 Там же, стр. 22.

62 С. Н. Кологривов . Новонайденный труд... Киев, 1911, стр. 2.

63 См.: Ф. Аделуиг. Заслуги Екатерины Великой в сравнительном языкознании. Извлечение из сочинения, вышедшего в СПб., 1815, стр. 13—32; см.: Сравнительные словари всех языков и наречий, чч. I и II. СПб., 1787—1789; 2 изд. 1790 и 1791; см. также: И. 10. Крачковский. Очерки по истории русской арабистики. М.—Л., Изд. АН СССР, 1950, стр. 60—62.

64 См.: Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. I, стр. 24.

65 Сочинения имп. Екатерины II, т. XI, стр. 424—425, 409.

66 См.: ЦГАДА, ф. Госархив, разряд X, д. 367, л. 1.

67 А. Пыпин. Исторические труды имп. Екатерины II. «Вестник Европы», 1901, кп. 12, стр. 790.

68 Там же, стр. 785, 761.

69 ГБЛ, ф. 16 (Я. Л. Барскова), XII/6, л. 1.

70 Большую работу по подготовке издания полного собрания сочинений Екатерины II провели Я- Л. Барсков и А. Н. Пыпин, которые не только подготовили рукописи к изданию, но и снабдили их необходимыми комментариями. «Подготовительные материалы к изданию Полного собрания сочинений Екатерины II» в 12 томах см.: ГБЛ, ф. 16 (Я. Л. Барскова), ХП/1—10.

71 ЦГАДА, ф. Госархив, разряд X, д. 366, чч. 1—7. В семи частях рукописи «Записок касательно Российской истории» из 3071 листа текста 2612 листов являются автографом Екатерины II, что составляет примерно 85%.

72 ЦГАДА, ф. Госархив, разряд 3, Лр° 9, д. 363, на 66 стр. — Следует учесть, что эта рукопись, являющаяся «Продолжением XI» была частью необходимых исторических материалов. В ней изложены события с 1374 по 1380 г. Известия даны без ссылки на источники, с указанием содержания на полях рукописи и с комментариями X. А. Чеботарева. Продолжения см.: Архив Л ОНИ, ф. 203 (Екатерины II), ЛЬ 63, 64, 65. В них даны материалы за 1380, 1381 —1388, 1389—1399 гг; см. там же, № 59, 65; см. также: Сочинения Екатерины II, т. XI, стр. 465 и др.

73 Сочинения Екатерины II, т. XI, стр. 215. — Правда, Екатерина II иногда допускала неточности. Так, в автографе под 1374 г. записано: — «по-грабиша все за Сурье» (у Чеботарева было написано правильно — Засурье). Издатели исправили эту ошибку, не оговаривая, поступая так н во многих других случаях.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II