Карта сайта

ГЛАВА V - МЕСТО Г. Ф. МИЛЛЕРА И А. Л. ШЛЕЦЕРА В РУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ (постановка вопроса)

Необходимость выяснить роль иностранных ученых в разработке русской истории обусловливается тем значительным вкладом в науку, который они, несомненно, внесли. Вопрос о роли иностранных ученых, находившихся на службе в Петербургской Академии наук, в изучении истории России имеет такое же значение, как и вопрос о роли иностранцев в России вообще и о значении иностранных военных, инженерных и научных кадров в частности.

Автор в данной главе намерен только конспективно остановиться, главным образом в историографическом плане, на роли Г. Ф. Миллера и А. Л. Шлецера в развитии русской истории, хотя хорошо понимает, что эти два выдающихся ученых заслуживают специального монографического изучения. Изданный в последнее время сборник документов об Шлецере и появившаяся серия статей о нем 1 заставляют пожелать о напечатании соответствующих материалов также о Миллере. Опубликование документов из «Миллеровских портфелей» будет служить обогащению не только источниковедческой и историографической базы для изучения истории России и русской исторической науки, но и способствовать освещению русско-немецких научных связей второй половины XVIII столетия.

В свое время А. И. Герцен, высоко оценивая труд иностранных ученых, писал: «Такие люди, как Миллер, Шлоссер (здесь, по-видимому, неточность; надо Шлецер. — С. /7.), Эверс, Левек, посвятили часть своей жизни изучению истории России с применением тех же научных приемов, какие в области физической применяли к ней Паллас и Гмелин».2 Н. Г. Чернышевский из всех историков второй половины XVIII в. и начала XIX в., пожалуй, более всех ценил Миллера. Его отношение к диспуту 1749 г. и замечания о том, что Шлецер, Щербатов, Карамзин в оценке деятельности Ивана III только повторяли Миллера, который, считал, что именно Иван III, а не Грозный явился действительным творцом величия России,3 свидетельствуют об этом.

30 лет назад видный советский архивист Г. А. Князев не без основания писал: «Говорить о Миллере — это значит говорить об истории пятидесяти лет существования Академии наук, о разработке научной русской истории, об архивном деле и просвещении в XVIII в.».4

Определение историографического значения деятельности и трудов Г. Ф. Миллера (1705—1783) не сопровождалось такими дискуссиями как оценка, скажем, роли В. Н. Татищева и А. Л. Шлецера.5

В старой историографии Миллер часто считался, наряду со своими коллегами учеными-иностранцами, состоящими на службе в Петербургской Академии наук, одним из основоположников исторической науки в России. Такой точки зрения придерживался С. М. Соловьев, который полагал, что без определения вклада в русскую науку, внесенного Миллером, нельзя создать полную историю ее.6 Наиболее исчерпывающей биографической и библиографической работой о Миллере до сих пор является труд П. П. Пекарского.7

П. Н. Милюков считал невозможным сравнивать значение Миллера с той ролью, которую играли в русской науке Г. 3. Байер и А. Л. Шлецер. По его мнению, Миллер — это «здоровый, сильный чернорабочий, от которого ничего не нужно, кроме усердия и здравого смысла». Милюков, характеризуя место Байера, Миллера и Шлецера в истории русской науки, односторонне делил историков на ученых и неученых. «В Байере мы видели колоссальную ученость, ограниченную ученым кругозором его времени, — писал он; — в Миллере — колоссальное трудолюбие, не сопровождавшееся ученостью. Шлецер имеет несравненно большее значение в развитии исторической мысли как реформатор самого взгляда на ученость и науку».8

Много было сделано для изучения трудов Миллера при новом издании «Истории Сибири», предпринятом Академией наук в 30-х годах нашего века. В исследованиях С. В. Бахрушина9 и А. И. Андреева 10 давалась высокая оценка этому труду и всей деятельности немецкого историка, нашедшего в России свою вторую родину.

Н. Л. Рубинштейн в курсе русской историографии писал, что «историческое значение Миллера состоит в том, что он впервые показал значение источника во всей широте и во всем объеме», а также «в мобилизации огромного фактического материала».* 11

С. В. Бахрушин, А. И. Андреев и Н. Л. Рубинштейн, положительно оценивая деятельность и труды Г. Ф. Миллера, быть может, несколько преувеличивали историографическое, но, разумеется, не источниковедческое значение его трудов.

«Очерки истории исторической науки в СССР» (т. I, 1955), сосредоточив внимание на критике норманизма Миллера, отметили бесспорные его заслуги в деле собирания исторических документов и источниковедческую ценность «Истории Сибири». Наряду с этим в «Очерках» показано историографическое значение трудов Миллера. Если С. В. Бахрушин считал Миллера проводником буржуазного исторического метода, то в «Очерках» Миллер охарактеризован как историограф и апологет дворянской России XVIII в.12 Однако, как показывает изучение работ Миллера, посвященных истории Новгорода и новейшей истории России, а также его некоторых статей в журналах Академии наук, метод и общественно-политические взгляды Миллера, бесспорно, эволюционировали в буржуазном направлении, хотя, разумеется, его ссылки на божественный промысел свидетельствовали о зависимости его взглядов от официальной историографии и идеологии.

Л. В. Черепнин считает, что наибольший след из всех иностранцев, работавших в Академии наук во второй половине XVIII в., оставил Миллер. По его мнению, в историографической концепции Миллера все еще имеет место идея божественного произвола, а также признание большой роли, кроме личных качеств людей, счастья или удачи. Черепнин восстанавливает своего рода историческую справедливость в споре между Ломоносовым и Миллером по поводу «Истории Сибири». Он считает, что Ломоносов отдельными тенденциозными замечаниями, которые свидетельствовали о том, что последний «стоял на охранительской позиции, отвечавшей политике царизма», не мог поколебать большого значения труда Миллера о Сибири.13

В «Историографии истории СССР» (1961) Миллеру также не была отведена отдельная глава. В книге по-прежнему отмечалась его значительная роль в собирании и публикации документов и одновременно подчеркивалось отрицательное значение его работ по общей истории России, в особенности по разработке норманской теории.14

В книге В. Г. Мирзоева «Историография Сибири», которую следует высоко оценить при решении вопроса о месте Миллера в истории русской исторической науки, а также отчасти в его историографической статье не обошлось без крайностей.15 Он видит двойственность Миллера в том, что, с одной стороны, «провозгласив факты основой исторических разысканий», он, с другой, чуждый философии и методологии, ничего не внес в историографию Сибири не только в отличие от Татищева, но даже Григория Новицкого («Краткое описание о народе остяцком», 1715). Не отрицая противоречий у Миллера в его научном методе и в общественно-политической позиции, все-таки будем считать его «критический доказательный метод» (по терминологии Мирзоева) новым словом не только в источниковедении, но и в историографии, поскольку установление научно проверенных фактов является совершенно обязательной базой любого научного изучения. '

Таким образом, можно признать, что даже те историки, которые видели в Миллере одного из зачинателей русской исторической науки, ограничивали его вклад главным образом источниковедческими и издательскими заслугами, оставляя в тени его историографическую концепцию. Действительно, Миллер был большим и добросовестным тружеником. Если его деятельность по сбору и изучению огромного количества документов делает ему честь и заслуживает высокой оценки в источниковедении, то как историк он не был способен к широким обобщениям и глубокому анализу исторических событий. Нельзя забывать и того, что Миллер до конца своих дней был воинствующим нормани-стом. Кроме того, он часто использовал произведения своих предшественников в рукописях, не ссылаясь на автора, например на Татищева. К тому же даже в годы обсуждения «Истории Сибири» Миллер по-прежнему недостаточно знал древнерусский язык. Если в начале 30-х годов он приписал «Повесть временных лет» Феодосию вместо Нестора, приняв название монастыря за собственное имя, то в конце 40-х годов он считал Сильвестра игуменом Никольского, а не Выдубицкого монастыря (на эту ошибку в свое время указал еще Татищев 16).

Миллер, как известно, не имел такой блестящей научной историко-филологической подготовки, какую получил Шлецер. Когда в начале 30-х годов он выпустил немецкий перевод русского Нестора, то его соотечественник И. В. Паус был поражен. Э. Винтер впервые приводит интересные данные, характеризующие деятельность в России Пауса — этого мало известного в литературе историка.17 По его мнению, Паус не только имел большое влияние на Г. 3. Байера, которого он пытался ознакомить с русскими летописями, но и явился основоположником норманской теории — той «антиисторической легенды, по которой восточные славяне организовались в государство лишь при помощи норманнов».18 Не станем разбирать новую версию об авторе так называемой норманской теории, но обратимся к характеристике той обстановки начала 30-х годов, когда появился немецкий перевод русской летописи. В Западной Европе уже давно ждали случая познакомиться с Нестором. Еще Лейбниц в 1709 г. энергично пытался получить в свои руки текст «самой летописи Нестора».19 Однако дело ознакомления европейских читателей с русскими летописями, по известным причинам, затянулось надолго. Винтер, передавая впечатления Пауса о порядках изданий в России в ту пору, пишет: «Паус был совершенно растерян: русский Адодуров, по его мнению, не знает немецкого языка и притом издает введение в русский язык для немцев; немец Миллер не знает русского языка и издает сборник документов по русской истории».

В свою очередь Паус имел основания ни во что ставить Миллера. «Я, — писал Паус, — разыскатель источников, составитель и истолкователь русской истории, он же (Миллер) — плагиатор, популяризатор и фанфарон». С такой резкой оценкой вполне солидаризируется Э. Винтер. Он полагает, что перевод Пауса Несторовской летописи на латинский и немецкий языки и «Введение» к нему, переданные Паусом в Канцелярию Академии в 1732 г., были использованы не только Миллером, но и впоследствии Шлецером.

Однако десятилетняя археографическая экспедиция Миллера — именно так оценивается его деятельность во время путешествия по Сибири — много дала ему как историку и прежде всего в источниковедческом отношении? Если до 1733 г. Миллер был мало подготовленным новичком (гимназия и год университета до приезда в Россию), правда, со сложившимся интересом к этнографии и экономике,20 то к 1743 г. он уже настолько обогатился материалами, наблюдениями и навыками, что смог в 1750 г. издать «Историю Сибири». С середины 40-х годов начинается самый напряженный период исторической работы Миллера: дискуссии с П. Н. Крекшиным, М. В. Ломоносовым и другими по поводу «Истории Сибири» и речи о происхождении русского народа. Десятилетие издания журнала «Ежемесячные сочинения» (1755—1764) были временем наиболее плодотворной работы Миллера над важнейшими проблемами русской истории: история республиканского Новгорода и новейшая история России. За эти двадцать лет Миллер стал сложившимся ученым, далеко ушедшим от опытов юности.

Как мы уже отмечали, в конце 40-х годов Миллер, несомненно, уступал Ломоносову в понимании предмета истории, но в начале 60-х годов он значительно расширил представление о содержании ее. Уже в проекте организации Исторического департамента для сочинения истории и географии Российской империи (1746) сказался источниковедческий опыт, накопленный Миллером в сибирский период его разносторонней работы.21 Если Татищев хорошо понимал значение государственных актов для разработки истории России, но использовать их в своем труде по-настоящему все же не смог, то Миллер практически впервые не только собрал, но и стал систематически вводить их в научный оборот. Правда, как видно из его плана, перечисляя «способы, по которым историю о Российской империи сочинять надлежит», Миллер не представлял всех трудностей, связанных с таким размахом проекта.

Миллер предлагал собирать: 1) все письменные русские исторические книги: степенные, летописцы, хронографы; 2) письменные книги, содержащие татарскую историю на татарском, турецком и персидском языках; 3) архивные дела, находящиеся в Москве, Петербурге и других городах; 4) жития святых, особенно происшедших от великих князей и царей; 5) рукописные известия о построении церквей и монастырей; 6) надгробные и другие надписи в церквах и монастырях; 7) родословные книги княжеских и знатных шляхетских фамилий; 8) всякие российские древности, из которых можно получить сведения о древних временах; 9) словесные повести простых людей о различных событиях, происходивших в России, которыми благодаря наличию в них баснословного элемента, пользоваться следует осторожно; 10) иностранные печатные исторические книги о России, Лиф-ляндии, Курляндии, Пруссии, Польше, Швеции, Дании, Турции, Персии, Китае и других государствах, где русская история описана, и подлинные документы о международных отношениях.22

Что бы ни говорилось о причинах переезда Миллера в Москву в 1765 г., надо признать, что главнейшей из них является его отставание от все возрастающих требований к современной исторической науке. Но было бы рано говорить о закате Миллера как историка. В 1769 г. Миллер высказал пожелание, чтобы Академия наук под его наблюдением составила историю России, для которой он в течение 45 лет собирал разнообразные материалы. Академия наук согласилась с его предложением23 (правда, реального ничего сделано не было). Деятельность Миллера в должности директора Московского архива коллегии иностранных дел заслуживает высокой оценки. Он совершил первую археографическую экспедицию по городам и монастырям Московской губернии, подготовил первые кадры русских архивистов — Н. Н. Бантыш-Каменского, М. Ф. Малиновского и др.24 В эти годы он написал книгу «О народах издревле в России обитавших» (СПб., 1773; 2-е изд., 1788), которую он не без основания считал своеобразным реваншем за поражение в дискуссии 1749— 1750 гг. Миллер по правительственному заданию работал над историей российского дворянства, писал очерк истории Преображенского полка, о молодых годах Петра I и т. п.

В это же время развернулась издательская деятельность Миллера. Он выпустил три книги «Истории Российской» Татищева, подготовленный им же «Судебник», «Ядро Российской истории», приписав его князю Хилкову и т. д. Одна работа над географическим лексиконом Ф. А. Полунина заслуживает специального исследования.

Наконец, Миллер оказал определенное влияние на М. М. Щербатова. Он передал ему ряд исторических документов. И. И. Голиков, в свою очередь, получил от Миллера около 500 различных документов для «Деяний Петра Великого».

Авторитет Миллера был велик. А. Р. Воронцов, которому не было необходимости заискивать перед ним, писал в 1781 г. (обращаясь к нему с просьбой составить справку об истории чинов и соответствии старых чинов новым), что в «нашем отечестве нет человека» (кроме Миллера), могущего исполнить данную просьбу.25

Историографическое значение Миллера видно, в частности, из того, что Бюшинг исправлял ошибки вольтеровской истории по миллеровскому «Собранию Российской истории». Рецензент «Истории Российской империи при Петре Великом», писавший в журнале Готшеда в 1761 г., считал, что Миллер смог бы написать «гораздо лучшую историю Петра Великого, чем все Вольтеры на свете».26 Этот вывод, разумеется, оставим на совести его автора.

Однако в результате 50-летних занятий по русской истории Миллер не смог составить полного обзора ее, мало-мальски завершенного или оформленного. Когда в 1783 г. И. Г. Штриттер по поручению Комиссии об училищах начал писать опыт русской истории для школ, то, ознакомившись с материалами литературного наследства Миллера, хранящегося в известных «миллеров-ских портфелях», он не нашел почти ничего, что могло бы ему пригодиться для составления учебного руководства. «Удивительно, однакож, — писал Штриттер, — что покойный историограф, кроме своих исторических таблиц, ничего не оставил обработанного по русской истории». Поэтому он самостоятельно вынужден был из летописей собирать материалы для учебника.27

Для того чтобы разобраться в историографической концепции Миллера, обратимся к его трудам по русской истории, напечатанным в «Ежемесячных сочинениях», так как они, пожалуй, лучше всего характеризуют его как историка.

Миллер высказал на страницах журнала свое отношение к В. Н. Татищеву. Как уже не раз отмечалось, Миллер широко использовал произведения и материалы своих предшественников (Мессершмидта, И. Пауса и В. Н. Татищева) часто без упоминания имени авторов. В статье «Краткая роспись вел. кн. всероссийских от Рюрика до нашествия татар с показанием родословия», которой открывался первый номер «Ежемесячных сочинений»28 Миллер использовал татищевские материалы, позднее вошедшие в его «Историю Российскую». Имя Татищева также было опущено, хотя в начале статьи довольно ясно говорилось о «знатном муже, который в истории и географии своего отечества столь много трудился, что одно объявление имени его довольно было бы к указанию исправности и преимущества росписи».29 Читатель, конечно, догадывался, что речь идет о Татищеве.30 Однако, отдав вынужденную дань покойному историку, Миллер в одном из последующих номеров журнала определил свое истинное отношение к Татищеву. В апрельском номере «Ежемесячных сочинений» он поместил статью под названием «О первом летописателе Российском преподобном Несторе, его летописи и продолжателях оныя».31 Эта статья Миллера была первой появившейся в печати работой по истории русского летописания. В ней же Миллер впервые печатио высказал свое принципиальное отношение к Татищеву, так как он должен был дать оценку трудам своего предшественника прежде, чем приступить к самостоятельным работам по русской истории, в частности в области изучения русских летописей. «Историю Российскую» Татищева Миллер назвал новой летописью с примечаниями, «своженной» из 8 Несторовых списков.

Характеризуя труд Татищева как летописный свод, Миллер отрицал за ним научное достоинство. «Кто историю читает только для своего увеселения, — откровенно полемизируя со своим предшественником, писал Миллер, — тот подлинно сими его трудами будет доволен», а кто «далее желает поступить, тот может справиться с самим Нестором и его продолжателями».32 Он противопоставлял «Историю» Татищева источникам, хотя ее автор в рукописи первоначальной редакции, на которую ссылался Миллер, не давал к этому повода.

Миллер, излагая историю русского летописания, вынужден был, однако, признать, что его руководителем в этой новой отрасли знаний был не кто иной, как тот же Татищев. Миллер составил схему русского летописания только «отчасти из собственного .. . исследования».33 А. Е. Пресняков в рукописи, к сожалению, до сих пор не увидевшей свет, — «Историографический обзор изучения русских летописей»34 — дал высокую оценку Татищеву как историку русского летописания и не очень лестную Миллеру. Что касается первого, то Пресняков писал следующее: «Круг вопросов относительно летописей как памятников древнерусской письменности надолго остался, в существенных чертах, таким, каким он является в труде Татищева». В отношении же Миллера Пресняков писал: он «ничего не прибавил к пониманию задач исследователя... Расходясь с Татищевым в деталях их решения и, особенно, в понимании способа издания летописей и пользования ими.., Миллер только искажает общия понятия Татищева о летописях некоторой утрировкой», — подводил итог Пресняков.35

Особый интерес представляет работа Миллера «Опыт новейший истории о России», посвященная истории страны со времени Бориса Годунова «и со внутренних беспокойств».36 Необходимость обращения к новейшей истории России Миллер мотивировал несколькими доводами. Во-первых, самим воспитательным назначением истории, которая, по его мнению, «должна из примеров показать нам правила, по коим учредить и расположить наши поступки».37 Примеры должны быть, по Миллеру, не только положительными, но и отрицательными. Заранее возражая своим вероятным оппонентам, не желающим ничего видеть и знать, что не умещается в рамках казенного благополучия и официальной апологетики, Миллер с достаточной долей гражданского мужества утверждал: «Но есть ли такая земля, либо государство, которое б не имело своих неблагополучных времен, и в коем бы не переменились счастие и несчастие, сила и слабость завоевания и опустошения». Историк должен рассуждать беспристрастно — таков итоговый вывод Миллера.38 Во-вторых, Миллер начал «Опыт новейшей истории о России»39 с описания начала царствования Бориса Годунова и «со внутренних беспокойств» потому, что на этом остановился Татищев. Вызывает удивление «неосведомленность» Миллера в окончании работы Татищева. Первый русский историк довел, как известно, свою «Историю Российскую» не только до царствования Василия Шуйского, но и дальше, о чем Миллер не мог не знать, так как татищевские рукописи находились в его «портфелях». В-третьих, Миллер взялся за труд составления новой истории России ввиду недостаточности, пристрастности и ошибочности многих известий иностранцев, писавших о нашей стране XVII в.

Миллер с присущей для него обстоятельностью использовал разнообразные русские и иностранные источники и литературу вопроса. Кроме летописей, хронографов и степенных книг, доводивших изложение до Алексея Михайловича, он привлек родословные и разрядные книги, «архивные письма» из Чердынского архива, известную повесть начала XVII в. — «Летопись о метя-жах и разорении Московского государства», рукопись книги «Ядро Российской истории», «Российскую историю» из библиотеки Брюса40 и произведения примерно трех десятков иностранных писателей: Петрея, Маржерета, Флетчера, Олеария и многих других.41 Можно с уверенностью сказать, что Миллер использовал широкий круг источников, вполне достаточный для исследования на научном уровне.

Основные события русской истории конца XVI—начала XVII вв. изложены в «Опыте» с достаточной полнотой, но, как и обычно у Миллера, неравномерно, с фактическими ошибками и без всякой попытки осмыслить и оценить дух и характер эпохи, причины и результаты событий. Но, если учесть, что более или менее связное изложение событий так называемого «смутного времени» впервые появилось в печати только в «Ядре Российской истории», вышедшем в свет в 1768 г., то актуальность мил-леровского труда станет понятной.

Исследование Миллера в «Ежемесячных сочинениях» до конца напечатано не было. Решительные выступления Ломоносова против публикации «Опыта» Миллера, неблагоприятные отзывы его о «Ежемесячных сочинениях» сыграли решающую роль.42 Объективистская декларация Миллера, призывающая под видом научности к знакомству и со светлыми и с темными страницами отечественной истории, не могла быть принята. Вполне понятен выпад Ломоносова против Миллера, который, по его словам, пишет «занозливые речи» и «печатает на немецком языке смутные времена Годунова и Растригины — самую мрачную часть российской истории».

Другим произведением, сыгравшим большую роль своей темой, явился объемистый труд Миллера «Краткое известие о начале Новагорода и о произхождении российского народа, о новгородских князьях и знатнейших онаго города случаях».43 Научное и общественно-политическое значение этой работы заключается вовсе не в том, что Миллер, несколько подновив и приспособив к ломоносовским требованиям свою концепцию, вновь заговорил о происхождении русского государства. Не останавливаясь на норманистских взглядах А^иллера, отметим его мысль об общности и отличии истории России и Запада, в частности в вопросе о происхождении названий народов. «Варяги, от коих Новгород получил первых своих князей, — писал он, — названы были россами, и от них имя россиян распространилось на славян, почти таким же образом, как бритты приняли от англов или англосаксов имя агличан, а галлы по франкам прозваны французами. Сравнение в том токмо несходно, что варяги здесь были не победителями и не составляли целого народа, который бы переходил из одной земли в другую. Новгородцы позвали токмо одних варяжских князей, чтобы они приняли у них правление».44

Этот труд представляет интерес не в том отношении, что в нем Миллер пытается взять реванш в вопросе происхождения Руси (он, как мы знаем, позже предпринял такую попытку), а как первый опыт изложения истории Новгорода. Работа Миллера, как и предыдущая, написана неравномерно. После перечисления новгородских князей с краткой справкой о их деятельности следовал подробный рассказ о присоединении Новгорода к Москве. Описание новгородской истории доведено до середины XVII в., но некоторые замечания Миллера относились к событиям XVIII столетия.

Новгородская тема в русской литературе, художественной и научной, всегда была одной из центральных. Новгород — вечевая республика, долгое время в представлении передовых людей являлся символом свободы, независимости и борьбы с царским самодержавием. С Новгородом связывалось и начало русского государства. Сумароков и Княжнин, Екатерина II и Болтин, Радищев и многие другие, каждый по своему, писали о Великом Новгороде.

Критика еще сто лет назад в качестве главного недостатка миллеровской работы указывала на неполноту описания общественного устройства Новгорода.45 С этим выводом нельзя не согласиться, но нельзя не учитывать следующие два обстоятельства: во-первых, быт и государственное устройство в середине XVIII в. все еще не были предметом или объектом научного изучения у историков России, да и не только у историков нашей страны (сделаем это добавление), и, во-вторых, игнорировать положительные наблюдения Миллера в этом вопросе нет достаточных оснований.

В кратком описании государственного устройства Новгорода Миллер высказал несколько соображений: первое — о сходстве новгородского управления с государственным устройством вольных имперских или ганзейских городов; второе — о демократическом характере общественного устройства Новгорода и третье — о необходимости ликвидации «народной вольности» Е1овгорода.46 Общность городского устройства Миллер, исходя из своих норманистских убеждений, объяснял прямым заимствованием. Управление в Новгороде, как, кстати, и в Пскове, по Миллеру, было «точно так распоряжено, как в немецких вольных государственных городах или в ганзейских, которые, может быть, и служили им примером сего распоряжения». Демократичность новгородского управления Миллером показана при характеристике должностных лиц. Так, например, тысяцкий, по его мнению, «наблюдал, чтобы посадники не присвоили себе лишней власти над народом и защищали народные права. Само название «тысяцкий» Миллер не без наивности объяснял тем, что тысяцкий должен был «стараться о благосостоянии многих тысяч человек». Бояре, по Миллеру, — выборные лица. Наместники обладали большей властью, чем князья, которые являлись «комендантами городского войска», — писал историк. Вечевой колокол «почитался защитою города и явным свидетельством народной вольности».

Не только цензурные строгости, но и внутренние убеждения заставили Миллера объяснить присоединение Новгорода к Москве далеко не с либеральных позиций. Иван III был прав, когда требовал, как писал он, «чтобы оставлена была необузданная вольность народа», так как «сия вольность часто причиняла бунты и вред начальству».47

В работе Миллера впервые в русской исторической литературе имеются сведения о городских восстаниях в России середины XVII столетия. Интересно замечание Миллера о патриархе Никоне. Отвечая на вопрос: кто такой Никон — святой или антихрист!? — историк, отметив его достоинства, но указав на непозволительность ослушания царю, заключал: «...разумный имеет посредственное (среднее. — С. Я.) мнение».48

Таким образом, исследование Миллера, несмотря на упрощенное описание новгородской истории и другие не менее существенные недостатки, явилось первой работой по истории новгородской вечевой республики. Поэтому оно объективно оказало прогрессивное воздействие на развитие русской исторической н политической мысли в XVIII в., имело огромный историографический резонанс. А. Н. Радищев, познакомившись с этим произведением, использовал миллеровские материалы по истории Новгорода для разработки революционной республиканской концепции русской истории. Приведенная нами цитата Миллера о вечевом колоколе в радищевском тексте звучала особенно убедительно: «Вече или народное собрание, — писал он, — на кое созывали особливым колоколом, называемым вечным, и на оных сборищах основывалась наипаче вольность народа».49

При изучении хода и результатов дискуссии 1749—1750 гг. исследователи, как правило, пользовались материалами, отражающими мнения оппонентов Миллера, в первую очередь Ломоносова. Поэтому наверняка можно предположить, что новые материалы, освещающие поведение Миллера с его собственной точки зрения, могут представить дополнительные данные для более беспристрастной оценки историографического спора середины XVIII в. Как нежелательно изучать историю войн на основании документов одной стороны, так, тем более, не следует пренебрегать материалами дискуссии, вышедшими из-под пера любого участника ее. В этом отношении особую ценность представляют впервые опубликованные в 6-м томе Полного собрания сочинений М. В. Ломоносова (1952), к сожалению частично, ответы Миллера на сводку замечаний его оппонентов и возражения на них Ломоносова.50 В свою очередь мы привлечем неопубликованный «Журнал» дискуссии 1749—1750 гг., составленный Миллером,51 который содержит некоторые сведения о состоянии исторической науки в середине XVIII в., о взаимоотношениях историков и т. д. «Журнал» несколько дополняет «Летопись жизни и творчества М. В. Ломоносова», более отчетливо помогает выяснить отношение Миллера к Г. 3. Банеру, В. Н. Татищеву, Феофану Прокоповичу, а также его взгляды на задачи истории и исторической критики. Обращает внимание, например, методологически правильное отношение Миллера к оценке роли возможности в истории. Он писал, что не следует «в делах исторических одну возможность за настоящее дело почитать».52 Свое выступление в дискуссии Миллер рассматривал как необходимое средство «для утверждения исторической справедливости».53 Миллер тогда высоко отзывался о Татищеве, «рукописные обсервации» которого он знал хорошо.54 Миллер в доказательство своего мнения о неславянских названиях днепровских порогов, писал, что они «по словестному объявлению одного астраханского приятеля, весьма в славянском языке ученого», не имеют никакого признака произношения славянского. Интересно, что Миллер свидетельствовал о том, что Байер «не знал ничего по-славянски», а объяснение названия порогов «взял от астраханца» (так он называл, скорее всего, В. К. Тредиаковского) и от пастора Богемской церкви.55

Дискуссия 1749—1750 гг. проходила в двух аспектах: собственно историческом и источниковедческом. Хотя исторический круг вопросов был более обширен, но спор о значении тех или иных источников для раскрытия проблемы «Происхождения имени и народа российского» представляет в наше время значительно больший интерес в связи с тем, что на него обращалось значительно меньше внимания в историографической литературе. Дискуссия вызвала спор по ряду сюжетов: вопрос о роксоланах, о происхождении славян и Руси, о варягах и их роли в образовании древнерусского государства, в частности были ли призваны варяги или они завоевали славян Восточной Европы и т. д.

Дискуссия происходила в обстановке резкого научного спора, к которому примешивались патриотические мотивы и личная неприязнь.56 В ходе ее выяснилась почти полная изоляция Миллера. Только некоторые участники обсуждения вначале заявили, что у них нет никаких возражений (например, адъюнкт анатомии Клейнфельд), другие, видев, что им в «чрезвычайных академических собраниях» делать нечего, манкировали заседания. М. В. Ломоносова наиболее активно поддерживал астроном Н. И. Попов, с которым Миллеру пришлось спорить более, чем со всеми другими, а также С. П. Крашенинников, А. П. Сумароков, И. Э. Фишер, Ф. Г. Штрубе де Пирмонт. Всесильный Шумахер также сдерживал Миллера. Когда тот сослался на Феофана Прокоповича и В. Н. Татищева в вопросе об Аскольде и Дире, которых они считали за одного князя, то Шумахер запретил ссылаться на эти авторитеты. Только иногда Миллер находил поддержку у присутствующих. Например, когда Попов напал на него за то, что он писал в своей диссертации о небесполезности чужестранных источников в том случае, когда домашние источники ничего не дают, то, по словам Миллера, «сия объекция всем собранием опровержена» была.

Начало дискуссии сопровождалось спором о том, какой принять порядок обсуждения. Ломоносов, выступая 23 октября, предложил, чтобы Миллер читал диссертацию «с начала до конца», с обсуждением каждого параграфа диссертации.57 Так и получилось: присутствующие стали высказывать свои соображения, «начиная с младшего чина».

На первом плане в дискуссии был вопрос о происхождении русского народа и его имени. Ломоносов еще на первом заседании обещал не только «истолковать происхождение росиян от роксолан», но и опровергнуть доводы Миллера по всем вопросам, поднятым в диссертации.58

Если, начиная с XI—XII вв., средневековая византийская историография, а затем русская и европейская исторические традиции упорно связывали происхождение русского народа с скифским миром, то позднее воспреобладала теория сарматского происхождения славянских народов, выдвинутая польскими авторами. Опираясь на эту литературную традицию, как считает С. П. Толстов,59 М. В. Ломоносов в 1749 г. «сделал попытку заново научно обосновать теорию роксоланского происхождения русского народа», или, по мнению А. Н. Робинсона, что, думается, более точно, Ломоносов пытался объединить «сарматскую» и «балканскую» теории в этом вопросе.60

Ломоносов, высказывая мысль о происхождении росиян от роксолан, аргументировал ее ссылкой на показание так называемого «Новгородского летописца» и Нестора, утверждающих, что в «древние годы росияне жили около Черного моря», которое Нестор называл Русским морем. На эти соображения Ломоносова Миллер ответил серьезными доводами: 1) «Новгородский летописец» в отношении к древности наполнен «такими баснями и разсказами, что его в свидетельство принимать не достойно». Но если даже, считал Миллер, в Новгородской летописи о роксоланах написана правда, то в отношении славян все летописцы сходятся в том, что они жили на Дунае, т. е. вблизи Черного моря; 2) свидетельство Нестора о том, что Черное море называлось Русским, относится к его времени, а не к эпохе роксоланов; 3) по поводу того, что роксоланы являются славянами, так как они близки к сарматам, Миллер отказывался спорить, считая, что поляков называть сарматами невозможно.61

Вопрос об этнической принадлежности варягов был наиболее дискуссионным, так как он подводил к выяснению национальности князей, основавших династию в Новгороде и России. Миллер вслед за Байером повторял мысль о готском происхождении варягов, а не славянском, как думали Ломоносов, Попов и Крашенинников, полагавшие, что славяне владели Новгородом еще «прежде Рождества Христова».62 Миллер опровергал эту точку зрения ссылками на Байера и на «Несторову копию» (он заметил, что в Академии имеется несколько «Несторовых экземпляров») .63

Миллер не считал вопрос о происхождении славян главным в своей диссертации; он полагал, что славяне — народ пришлый, а «чухонцы» — народ «тутошний». С этим не соглашался Крашенинников. Миллер, отвечая ему, ссылался на авторитет Татищева, правда, не называя его имени. В России есть человек, записал он в «Журнале», «в исторических делах весьма „искусной", находящийся „в немалом почтении", заслуги которого можно признать „за великие”, считающий, что россияне произошли от финнов (чухонцев)».64

Крашенинников настаивал, что достовернейшим объяснением происхождения имени славян является производство этого имени «от славных дел».65 Миллеру надоели бесконечные рассуждения, и он записал в ответе на эту «объекцию»: «Непристойно господину Крашенинникову назначать мне правило, каким бы образом должен производить вопросы о славянах», так же непристойно, как неискусному в ботанике «изобличать его (Крашенинникова. — С. П.) в описании трав».66 Оправдываясь, почему он мало писал о славянах, Миллер заметил, что его задача состояла не в том, чтобы рассуждать о происхождении славян, а изучить вопрос о «происхождении российском». О славянах же нужно писать «особливо», так как это требует немало трудов и времени и не может быть «учинено в краткости».67

В связи с вопросом о происхождении славян встал вопрос о большей древности Новгорода перед Киевом. Миллер писал, что «новгородские славяне всеконечно в России за старейших нежели киевских почитать надобно».68 С этим не соглашались Попов и Крашенинников.

Миллер подметил наиболее уязвимое место у сторонников концепции Ломоносова о славянстве варягов, которая базировалась на авторитете «Синопсиса». «Ни у кого из писателей в уме никогда не было, — писал он, — кроме автора киевского «Синопсиса», варягов признавать за славян».69 Говоря о себе, Миллер указывал, что он, в отличие от своих противников, опирался «на историческую справедливость из древних летописей». Он имел в виду Несторовскую летопись и Новгородскую (настоящую, а не баснословную типа крекшинского летописца). Мысль, высказанная Миллером 200 лет тому назад, о том, что в древних источниках ничего нет о славянском происхождении варягов,70 стала одним из главных доводов сторонников норманской теории.

Другим важным вопросом, по которому велись споры, был вопрос о происхождении русского имени. Миллер, связывающий начало русского народа и государства с варягами, ссылался в этом вопросе на Нестора. Он писал о происхождении имени россов: «Нестор явно о том свидетельствует, что имя россов началось в России вместе с варягами».71 Возражая Попову, который считал, что варягов-руси — было больше, чем Новгородских славян,72 а поэтому они и дали имя русскому народу и государству, Миллер отмечал: «Поданные числом бывают хотя и больше, одиакож легче имя себе получить от победителей, нежели победителям от побежденных, как о том многие истории учат».73

Что касается наиболее уязвимого места норманской теории— почему варяжский язык не стал господствующим, уступив место славянскому, — то Миллер объяснял, что славянский язык преодолел варяжский потому, что «славяне варяг числом превосходили и что на их языке все божественные книги были написаны».74

Вопрос о происхождении русского имени, в свою очередь, связывался Миллером с теорией завоевания варягами-русыо славянских племен. Миллер коснулся святого святых феодальной историографии — летописной легенды о призвании варяжских князей. Категорически отрицая признание, он настаивал на варяжском завоевании. «Варяжские князья Рурик и его братья имели над новгородцами владение, не по просьбе, но войною»,75 — писал он. '

Миллер считал, что варяги «привели в покорение новгородских славян, но затем были прогнаны». Такое завоевание, по мнению Миллера, явление обычное: новгородцы «часто были под норвежским и датским владением».76 Для доказательства своей точки зрения он, как ему казалось, представил «сильные резоны из историков, из языка, так и из самого Нестора»: первые варяги были отчасти датчане, отчасти норвежцы и редко из шведов, но все, однако, они были готского происхождения.77

Оппонент Миллера — Попов настаивал на преходящей и слабой зависимости славян от варягов. По его мнению, варяги только посылали за данью, но сами в России не жили. Миллер, наоборот, доказывал, что варяги жили в Новгородской земле и имели там свои гарнизоны. В «Журнале» он записал: «На правду то не походит, чтоб новгородцы так легко платили дань варягам, когда б они не принуждены были к тому силою и военною рукою в подданстве удержаны». Следовательно, делал вывод из этого Миллер, «варяги имели в Новгородской стране своих начальных людей, и оные от новгородцев с гарнизонами варяжскими войски были прогнаны».78

В научный спор между Миллером и его противниками примешивались политические обстоятельства. «Соперники» Миллера считали, что «бесчестие будет их народу», если отстаивать утверждение о покорении новгородцев норвежцами и датчанами, которые, «когда еще не учреждено было Российское государство, часто военною рукою нападали и покорили их себе в подданство». Миллер, наоборот, полагал, что именно от этого «подлинная слава происходит фамилии великих князей, царей и императоров российских», идущей от Рюрика, так как «его прадеды за много прежде сим лет часть России в своем владении содержали и потому Рурик имел над новгородцами владение».79

Миллер и его оппоненты расходились и в том, где же искать варягов-русь. Миллер писал, что «по оставлению варягами Новгорода новгородцы устроили совет о выборе себе князя или из хозар, или из поляков, или из живущих при Дунае народов, или из варяг». Попов же, возражая против ссылки Миллера на несогласие у славян, начавшееся после изгнания варягов, говорил, что славяне послали не к тем варягам, которых прогнали, а к другим — к варягам-россам, жившим у Херсонеса Таврического, князь которых «был российского народа».80 На это Миллер высказал шесть доводов, которые должны были убедить слушателей в ошибках Попова. Он указывал, что: 1) Попов «обманывается» в показаниях греческих писателей, считая, что они говорили о поселениях руссов у Херсона, тогда как в действительности во время похода Аскольда грекам не было известно местонахождение жилищ русских, так как они только слышали, что руссы живут за Херсоном, а где точно не знали; 2) Попов «обманывается», когда думает, что руссы ходили на Царьград раньше отправления варягов из Новгорода, так как Аскольд «был из варяг»; 3) Попов .'«обманывается», когда считает, призванного князя происходящим из российского народа; 4) Попов «обманывается», когда приводит свидетельство летописи, что Россия располагалась около Днепра и вершин Двины и Волги; 5) Попов «обманывается», отрицая существование в Скандинавии народа русь и делает ошибочное заключение, что призванные князья были из района Херсонеса Таврического или жили при вершинах Двины и Днепра, тогда как ясно, что они пришли «из-за Балтийского моря»; 6) Попов, наконец, «обманывается», когда говорит, что новгородцы призвали себе князей не из Скандинавии.81

В ходе дискуссии выяснилось различие в подходе к отбору и оценке источников, необходимых для решения вопроса о возникновении русского народа, его имени и государства у Миллера, с одной стороны, Ломоносова, Попова и остальных, с другой. Нельзя сказать, что для Миллера основным источником древнерусской истории была исключительно летопись Нестора. Однако норманизм автора «Повести временных лет» в вопросе образования государства у славян Восточной Европы, а также признание Нестора первым русским летописцем привлекали Миллера к этой древней летописи более, чем его оппонентов, которые часто опирались на баснословный «Новгородский летописец», введенный в научный оборот небезызвестным Крекши-ным, и давным-давно устаревший «Синопсис».82

Миллер достаточно принципиально отмежевывался от религиозного истолкования некоторых событий. Он писал, что не думает согласовывать своих взглядов с церковными версиями, например, с прологами и свидетельством Нестора об апостоле Андрее. Интересно его замечание по поводу частых ссылок оппонентов на духовную литературу в подтверждение своих исторических выводов. «Церковных книг не читывал и не знаю»,— писал Миллер, признавая, что в «исторических вещах, которые надлежат до религии...», он в должной мере не искушен.83

Миллер, впервые подвергнув критике канонический текст рассказа о призвании варяжских князей, полагал, что его слова «каким-нибудь обманщиком переменены все».84 Он сомневался в чтениях Радзивилловской копии на том основании, что призвание варягов всего лишь через три года после их изгнания, с его точки зрения, было мало правдоподобно, что в ней пропущено о построении Новгорода и о совете, собранном по поводу призвания князей, что киевский писатель Нестор не мог сообщить о себе: «у нас на Белоозере» и т. д.85

Можно сказать, что критическое отношение Миллера к легенде о призвании варягов проистекало не столько из анализа летописных источников, сколько из его норманских взглядов и теории завоеваний одного народа другим. Поэтому не должно удивлять, что Миллер очень часто отказывался от Нестора и обращался к Никоновской летописи только на том основании, что она «подписанием руки Никона патриарха утверждена»,86 а «Несторова копия», которой пользовались и Ломоносов у Попов, наполнена многими ошибками, как можно заключить, писал Миллер, из «рукописных обсерваций» Татищева.87

Миллер принимал показания сомнительного географа Нубийского и историка Гориона (на что указывал ему Фишер), а также несомненно переоценивал свидетельства северных авторов, на тенденциозность которых ему было указано (Штрубе де Пирмонтом) ,88 В споре об Аскольде и Дире Миллер больше следовал за историографическими авторитетами, чем доверялся показаниям источников. Если Ломоносов и Попов в соответствии с «Повестью временных лет» говорили о двух князьях, то Миллер вслед за Феофаном Прокоповичем, Байером и Татищевым писал в диссертации об одном.89 Миллер ссылался на греческий источник, говоривший о походе на Константинополь одного князя, и на Феофана Прокоповича, впервые выдвинувшего соображение об одном князе, а не о двух, правивших в Киеве. Феофан— «первый автор» этого мнения, «человек высокого ума, разума и наук» — сообщил его Байеру. Последний, в свою очередь (о чем неоднократно слышал Миллер от самого Байера), поделился этим соображением с Татищевым, принявшим его в свои «рукописные обсервации».90 Два княжеских имени, считал Миллер, произошли благодаря ошибке «списывателя Нестора», что подтверждают древний Новгородский и Патриарший списки.91

Нельзя не признать, что в источниковедческом отношении позиции Миллера были более серьезно обеспечены, чем точка зрения его оппонентов. Если Миллер, хотя и не всегда, придерживался летописи Нестора, то Ломоносов и его союзники опирались на Новгородскую летопись, точнее на баснословное сказание о начале Новгорода и на киевский «Синопсис», которому нельзя было отказать в настойчивой защите национальной традиции, но научные достоинства которого были взяты под сомнение еще до этой дискуссии.

Норманнстская схема Миллера, приводившая его к явно ошибочным выводам в вопросах конкретной истории, заведомо обедняла историю Древней Руси — сводила начало Руси к влиянию извне — и поэтому была не только не приемлема для национального патриотизма, но и противоречила более правильной методологической предпосылке его оппонентов о самостоятельном развитии славянства.

Однако в итоге следует сказать, что заслуги Миллера в изучении истории Сибири и в собирании многочисленных и разнообразнейших исторических документов, хранящихся в знаменитых «портфелях», перекрывают его норманистские заблуждения. Отмечая большой вклад Миллера в развитие русской исторической науки в целом, укажем также на его исследования и материалы по некоторым частным, но важным вопросам, например по сибирской топонимике, которые, как и аналогичные сведения, собранные Татищевым и Ломоносовым, только теперь становятся предметом изучения,92 по составлению первой сводной библиографии карт и атласов, посвященных России (русских и иностранных),93 по изучению историко-революционных сюжетов, в первую очередь связанных с восстанием Емельяна Пугачева.94

Выдающаяся роль А. Л. Шлецера (1735—1809) в развитии немецкой историографии XVIII в. и, в значительной мере, русской исторической мысли уже достаточно полно отмечена в литературе. Напряженность и длительность спора о значении работ немецкого ученого для науки в России можно в какой-то степени сравнить с дискуссией, развернувшейся вокруг «Истории Российской» Татищева, продолжающейся свыше двухсот лет.

При изучении вопроса об историографическом значении Шлецера в русской исторической науке никак нельзя пройти мимо работ А. Н. Попова,95 С. М. Соловьева,96 П. Н. Милюкова,97 В. С. Иконникова,98 Н. Л. Рубинштейна 99 и исследований историков ГДР — Э. Винтера,100 П. Гофмана,101 К. Грау,102 Г. Шильферта 103 и др.

В историографии, начиная с М. В. Ломоносова и Ф. Эмина вплоть до нашего времени, существуют две диаметрально противоположные оценки роли Шлецера в развитии русской исторической науки. Одни исследователи (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, П. Н. Милюков и др.), считавшие, что русская историческая наука была заложена трудами иностранных ученых, работавших в Петербургской Академии наук, высоко оценивали деятельность Шлецера. Другие историки, например (Н. Са-вельев-Ростиславич, В. О. Коялович и др.), подчеркивая отрицательное значение так называемой норманской теории в изучении истории Древней Руси, фактически отвергали почти всякие заслуги Шлецера и других иностранных ученых, работавших в русской Академии наук.104 В литературе последних лет начинает складываться третья точка зрения, преодолевающая крайности двух предыдущих, которая исходит из следующего: несмотря на отрицательную роль норманизма в русской историографии, конкретные исследования иностранных ученых играли положительную роль в развитии русской науки.105

Историографический обзор о Шлецере уместно начать со слов, сказанных свыше века назад. «Прошло много лет с тех пор, как имя Шлецера беспрерывно повторяется почти в каждом сочинении по русской истории, — писал А. Н. Попов в 1847 г. — Его влияние так велико, что не только безусловные исследователи его направления, но и те, которые дерзают восставать против него, на нем же, большею частию, основывают свои исследования. Уважение к его трудам достигло до такой степени, что его смело величают отцом русской истории. Название так громко, что каждому новому исследователю на поприще русской истории само собой приходит на мысль, в чем же состоит направление Шлецера, что сделал он для русской истории? Одни отвечают: все! Без него русская история не сделала бы шагу вперед; он первый внушил мысль о необходимости издания летописей и других памятников; он первый дал исторической критике ученое значение; он сделал первый шаг к ученой обработке русской истории и указал дальнейший путь своим последователям.

Заслуги Шлецера не так велики, возражают другие. „Резкий и полемический тон, сарказмы при обширной начитанности и весьма часто при справедливых замечаниях приобрели ему тот авторитет, которому не легко решаются противоборствовать юные, еще неопытные умы“. „Его критика основана на предположениях, подкрепляемых часто насильственными толкованиями летописи“. „Он не отец, но злой вотчим русской истории"».106

С. М. Соловьев считал Шлецера основоположником «исторического направления» в русской науке, начало которого было положено в шлецеровском «Несторе». «Шлецеру принадлежит первый разумный взгляд на русскую историю», — писал он.107 Соловьев расценивал отношение Шлецера к его историографическим предшественникам и современным ему историкам как пример достаточно беспристрастной характеристики. Отметив ошибочность утверждения Шлецера о том, что русская историография второй половины XVIII в. сделала шаг назад, Соловьев писал: «...несмотря на то, Шлецер все же умеет найти достоинства и в Татищеве, и в Щербатове, и в Болтине, его отзывы о них далеко не так неблагосклонны, как отзывы, которые мы встречаем во второй четверти XIX в., отзывы людей, не почет-ших за нужное перед произнесением суда над писателем познакомиться с его сочинением».108

П. Н. Милюков называл Шлецера реформатором русской науки.109 В. С. Иконников также преувеличивал значение Шлецера в истории русской исторической науки.

Глава, посвященная Шлецеру в курсе «Русской историографии» Н. Л. Рубинштейна, несмотря на некоторые недостатки, отмеченные в свое время в печати, в частности, связанные с преувеличенным утверждением о том, что Шлецер стоял впереди не только русской, но и западноевропейской науки в проведении требований научности исторического изучения, является наиболее полной характеристикой научных заслуг немецкого историка перед русской наукой.

Историки ГДР в последнее время поставили ряд интересных вопросов, связанных с историей русско-немецких культурных и историографических связей в XVIII в., предоставив одновременно в распоряжение исследователей неопубликованные архивные материалы, дающие возможность по-новому осветить проблему взаимоотношений Татищева, Ломоносова и Шлецера.

Э. Винтер закономерно поставил вопрос о необходимости пересмотра отношений между Шлецером и Ломоносовым, так как, «несмотря на все противоречия, недоразумения и интриги, которые серьезно омрачили эти отношения», их нельзя сводить к преходящему психологическому недоброжелательству. По его мнению, «высокоразвитые национальные чувства» Ломоносова не могли пойти на уступку претензиям Шлецера потому, что русский ученый считал себя «признанным первым создателем русской истории».110 Ломоносовская антипатия к Шлецеру сказывалась и на характере полемики между ними. Ломоносов, например, «ловко использовал» против Шлецера его неудачное объяснение некоторых слов в «Русской грамматике».111

Как нам кажется, Э. Винтер несколько односторонне объясняет возникновение норманской теории слабым знанием Байером и Миллером (в начале) русского языка и той политической обстановкой, которая сложилась в России во время правления Анны Ивановны. Но, по его мнению, первое серьезное противоречие между Шлецером и Ломоносовым возникло не по поводу значения варягов в русской истории (как известно, вначале Шлецер отстаивал хазарское происхождение руси). Только в дальнейшем Шлецер подчеркивал, что варяги — «торговцы и наемники» — основали русское государство.112 Отсюда преувеличение немецкого элемента в вопросе образования русского государства.

Немецкий историк считает, что Шлецер с уважением относился к Ломоносову, хотя и преувеличивал свои заслуги. Говоря о значении Шлецера, не надо впадать в крайность, как это делал, например, Бюшинг.113

Э. Винтер обоснованно критикует современную западногерманскую историографию (X. Бренер и К. Биттнер), унаследовавшую от шовинистически настроенных историков XIX—начала XX вв. преувеличение роли Шлецера в развитии исторической науки в России. Вместе с тем он справедливо считает, что нет оснований впадать в противоположную крайность, отрицая положительное значение многолетних изысканий Шлецера в области древнерусской истории. Антиплебейский, бюргерский демократизм и его личное самомнение привели Шлецера к ошибке в варяжском вопросе, серьезно помешали ему лучше ознакомиться с Россией и славянскими народами, — таково мнение Э. Винтера.

К. Грау выдвинул не менее важный вопрос: о месте трех виднейших историков — Татищева, Ломоносова и Шлецера в русской историографии. С их деятельностью, которая в основном развернулась в 40—70-х годах XVIII в., связан, по его мнению, «решающий этап в русском историописании» XVIII в. К. Грау в известной мере прав, когда считает, что деятельность Татищева, Ломоносова и Шлецера часто рассматривалась изолированно, тогда как этого делать нельзя, поскольку их творчество является звеньями одной историографической цепи.

Развитие историографии в XVIII в., по мнению Грау, в целом характеризуется переходом от летописного к прагматическому написанию истории. Определяющими факторами прагматического истолкования истории являются здравый смысл, опора на практику, рационализм в объяснении событий. В политическом отношении для историков прагматического направления, по его мнению, характерна поддержка абсолютизма; история всеми прагматиками, как правило, используется для решения злободневных проблем. Татищевский труд, по Грау, является по сути дела публикацией источников, ломоносовские же работы представляют прагматическое «изображение» истории, хотя, признает он, Ломоносов — превосходный знаток источников. К. Грау рассматривает Татищева и Ломоносова как своего рода соавторов, из которых первый, главным образом, собирал материалы, другой преимущественно обрабатывал. Татищев для него прежде всего практик, а Ломоносов, не историк-профессионал, понимая значение истории, занимался ею, уделяя главное внимание не методу, а цели. У Шлецера отношение к русской истории совсем другое, чем у Татищева и Ломоносова, так как, по мнению Грау, Шлецер ставил политические мотивы в своих трудах по истории, по крайней мере, в начале своей деятельности, на второй план, выдвигая на первый науку. Шлецер был прав, считает Грау, когда, видя отставание России в изучении источников, стремился поднять научный уровень критического изучения источников русской истории.

Грау полагает, что неверно видеть в столкновении Ломоносова и Шлецера только национальный момент. Немалую роль сыграли и разница возрастов — это люди двух поколений, и ненормальная обстановка в Академии наук. В научном плане Ломоносова и Шлецера разделяло прежде всего, по мненцю Грау, отношение к иностранным источникам по истории Руси. Он считает необходимым подчеркнуть, что критика Ломоносова была направлена не против трудов Шлецера, которые появились в основном после смерти русского ученого, а против его планов разработки древней русской истории и популяризации всеобщей истории и других знаний в России.

В итоге Грау делает вывод о том, что Татищев, Ломоносов и Шлецер — ступени в развитии русской истории. Труды Шлецера являются высшей ступенью, поскольку в них автор пытался синтезировать критику источников с научной разработкой истории. Намечая такую единую линию в развитии русской исторической мысли, Грау подчеркивает, что Ломоносов в большей степени, чем это раньше считалось, был связующим звеном между Татищевым и Шлецером. Однако, как нам представляется, следует более отчетливо подчеркнуть принципиальное различие в понимании Ломоносовым и Шлецером зрелости славянского общества в период образования древнерусского государства, а также то обстоятельство, что Шлецер не учитывал заслуг Ломоносова в разработке древнерусской истории.

А. А. Зимин, характеризуя Шлецера как одного из видных историков XVIII в., которые заложили основу научного источниковедения, пишет: «Исследования Шлецера по истории русской летописи имели большое значение как для развития методов исследования исторических источников, так и для разработки принципов издания летописи».114 По словам Зимина, критика текста летописи носила у Шлецера рационалистический характер или, по другой уточненной формулировке, субъективно-рационалистический.115 Как историк Древней Руси, Шле-цер намного слабее. Как правильно считает Зимин, в отличие от Г'рау, Шлецеру не удался синтез русской истории, поскольку в отношении принципиальных вопросов ее он повторял общие места современной ему академической историографии. Шлецер, деливший историков на три или на четыре категории (последнее в предисловии к книге Мабли): историк-собиратель (Ge-schichtssammler), историк-исследователь или историк-критик (Geschichtsforscher), историк-повествователь (Geschichtserzah-ler) или историописатель (Geschichtsschreiber) и, наконец, историк-художник (Geschichtsmaler),—не смог сочетать в себе всех этих качеств и подняться до научного обобщения древней истории России. Также нельзя не отметить, что Шлецер, обративший все свое внимание на изучение древнейшего периода русской истории, ограничил круг источников преимущественно летописными памятниками, недооценивая в какой-то степени актовый материал (по крайней мере, в 60-х годах).116

В целом, однако, нельзя не отметить, что деятельность Шлецера для русской исторической науки принесла много полезного и прежде всего в связи с ознакомлением русских историков с теми передовыми источниковедческими приемами, которые были выработаны в Западной Европе. Шлецер дал русской науке, как писал в свое время А. Е. Пресняков, то, чего больше всего ей не хватало, а именно: критический метод в изучении источников. Но заслуги его не исчерпывались этим. Обращаясь в 1768 г. в Академию наук, он писал о нескольких сторонах своей деятельности, идущей на пользу ей и России: руководство обучающимися в Геттингене русскими студентами, труды по изданию различных сочинений,распространение русской литературы и, наконец, «опровержение многих ложных слухов о русских делах и популяризации таких известий, которые бы содействовали славе России...»117 Хотя Шлецеру и не всегда было чуждо стремление несколько возвеличить собственные заслуги, на этот раз никак не скажешь, что он впал в преувеличение. Действительно, Шлецеру принадлежали первые конспективные обзоры русской истории, выпущенные на иностранных языках,118 которые содействовали ознакомлению с русской историей в России и за ее пределами. Недавно опубликованная переписка Шлецера содержит сведения о его статьях и заметках в «Геттингенских ученых ведомостях», которые некоторое время являлись единственным зарубежным органом, печатавшим серьезные отзывы о трудах русских ученых. В 1766—1770 гг. Шлецер поместил в них рецензии на 13 изданий, в том числе на книгу С. П. Крашенинникова «Описание земли. Камчатки» (тт. 1—2, СПб., 1755), работы П. И. Рычкова «Топографию Оренбургскую» (тт. 1—2, СПб., 1762), «Опыт Казанской истории древних и средних времен» (СПб., 1767), на «Календарь или Месяцеслов исторический на 1768 г.», а также на весь комплект научно-популярного журнала Академии наук «Ежемесячные сочинения» за 1755—1764 гг.

В тех же геттингенских «Ведомостях» были напечатаны, видимо, инспирированные самим Шлецером, недоброжелательные рецензии на труды Ломоносова.119 В этих рецензиях упоминается Шлецер, трудам которого автор рецензии отдает явное предпочтение перед работами русского ученого. Произведения Шле-цера также рецензировались на страницах геттингенского научного органа. Его «Опыт русских летописей» (1768) получил положительную оценку, хотя вызвал некоторые возражения.120

Шлецер не без основания отмечал недостатки трудов по истории России, вышедших за границей. Он писал, что в них встречаются одни глупости о России. Такое категорическое суждение Шлецер распространял на целый ряд авторов, в том числе, и на «Историю Российской империи при Петре Великом» Вольтера. Справедливости ради надо сказать, что он делал известное исключение в отношении работ Миллера, писавшего, конечно, не за границей, а в России, т. е. имеющего необходимые сведения для правдивого освещения русской истории, хотя и считал, как известно, что последний отстал лет на тридцать от современного уровня развития науки.

Особо интересны отзывы Шлецера на публикации важнейших источников русской истории, к которым он, как известно, был сам причастен, а именно на «Нестора» (1767) и «Судебник» Башилова.121 В этих своеобразных авторецензиях Шлецер не преминул похвалить самого себя,122 хотя не обошел и соиздателя Башилова.123 Наряду с этим Шлецер безжалостно критиковал неудачные произведения и издания. Он дал, например, уничтожающую оценку И. С. Баркову, впервые издавшему летопись Нестора по Кенигсбергскому списку. С еще большим пылом Шлецер выступал против поручения публикации «Судебника» А. Я. Поленову, которого считал совершенно не подготовленным к такой работе.124 Он писал: «Поленовский Судебник будет еще более позорной вещью, чем Барковский или Таубер-товский Нестор». Поэтому он предлагал передать издание Башилову, который сможет подготовить издание один, «поскольку четырехмесячные упражнения в таких вещах, как летописи, делают для него Судебник игрушкой».125 Шлецер при этом восклицал: «О если бы Россия имела еще шестерых Башиловых, вовсе не глубоких ученых, не выученных историков, но только таких честных, аккуратных, добросовестных Башиловых».126 Шлецер зло обрушивался на претенциозную «Российскую историю» Ф. Эмина, в которой автор путал хронологию, выдумывал писателей, неверно цитировал. «Позорная книга, равной которой не было во всей исторической литературе со времени изобретения книгопечатания», — писал Шлецер об Эмине.127 Он высказал сожаление по поводу того, что Академия «жестоко себя проституирует одним только тем, что позволяет печатать бессовестную книгу безумного злопыхателя».128

Видное место в истории русской исторической мысли середины 60-х годов XVIII в. принадлежит шлецеровским соображениям по разработке русской истории. В автобиографическом произведении «Частная и общественная жизнь. . .», написанном на пороге XIX в., Шлецер подробно вспоминал о своем пребывании в России в 1761 —1765 гг. Несмотря на 30-летний интервал, отделяющий события от их оценки, несмотря на субъективизм характеристик многих фактов и личностей, Шлецер оставил в этом произведении много интересных наблюдений, ценных выводов и соображений, имеющих непосредственное значение при изучении истории русской исторической мысли в России 60-х годов. Документы, относящиеся к планам и трудам Шлецера в области организации и разработки русской истории, представляют еще большую историографическую ценность. Впервые в опубликованном письме к Эпинусу от 6 марта 1764 г. Шлецер набросал обширную и подробную программу своих занятий историей России, рассчитанную на пятилетие.129 Три месяца спустя им был представлен в Конференцию Академии наук «План о способе обработки древней русской истории», содержащий большой материал для суждения об историографических принципах Шлецера.130 Неоднократно возвращаясь к этому сюжету в дальнейшем, ученый отстаивал свои взгляды на то, как надлежит писать исторические труды, как следует использовать источники, как их надо собирать и печатать.131 Особенно любопытно письмо к Штелину (декабрь 1767 г.), в котором Шлецер излагает свою точку зрения на задачи публикации исторического источника, требуя воспроизводить текст без всяких корректив, т. е. с дипломатической точностью.132

Шлецер одним из первых в 60—70-х годах XVIII в. познакомил русских историков с новейшими приемами «малой» и «большой» (т. е. внешней и внутренней) критики, что, в свою очередь, благотворно сказалось на издании первых источников русской истории. Шлецеровские планы организации разработки русской истории, несмотря на то, что они не были полностью реализованы Академией наук, положительно отразились на дальнейшем развитии исторической науки в России.

В упомянутом «Плане» 1764 г.,133 а также в предисловии к первому русскому печатному изданию летописи Нестора (1767),134 являющемуся в какой-то мере своеобразной второй редакцией или, точнее, вольным переложением «Плана» 1764 г., Шлецер формулировал знаменитый «критический метод». Если «План» долгое время опубликован не был, то его пересказ, появившийся в печати в середине 60-х годов XVIII в., сыграл значительную роль в распространении и развитии современных критических требований, столь необходимых для дальнейшего развития русской науки. Актуальность шлецеровского плана, в частности, видна из того, что Ф. Эмин сразу же объявил себя его сторонником.135

Существенным отличием подлинного «Плана» Шлецера от его переложения явилось то, что составители предисловия к изданию Кенигсбергского списка вытравили критический дух метода, отказавшись от буквального воспроизведения текста источника. Это, как известно, привело к резкому падению научной ценности издания, которое до сих пор считается образчиком некритического отношения к тексту летописи. Издатели, естественно, исключили и антиклерикальные выпады Шлецера. Было выброшено утверждение о том, что без критики источников «английские деисты не одержали бы победы над религией». Но вторая редакция или переложение «Плана» имела и свои положительные стороны. В нем была приведена краткая историографическая справка о развитии исторических знаний во многих странах Западной Европы, в которой содержались интересные сведения о первых публикациях источников — летописных и законодательных, об издании произведений по истории.

Впервые напечатанная Э. Винтером интереснейшая записка Шлецера об издании «Истории Российской» Татищева,136 свидетельствует, что выход в свет труда первого русского историка был ускорен не без влияния шлецеровского представления. Одновременно этот документ подтверждает положительное отношение немецкого ученого (который в письмах не раз говорил об использовании «Истории Российской») к Татищеву. «Татищев— русский, — писал Шлецер, — он отец русской истории, и мир должен знать, что русский, а не немец сломал лед в русской-истории». (В русском переводе публикации Э. Винтера в «Историческом архиве» эта фраза переведена не совсем точно: «... русский, а не немец явился первым творцом полного курса русской истории».) Шлецер высказал мысль, что одновременный выход в свет «Истории Российской» В. Н. Татищева, «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова и «Казанской истории» П. И. Рычкова произведет «счастливую революцию» в отношении неблагоприятных слухов, распространяемых за границей, якобы в России запрещено публиковать исторические труды, подобные вышеперечисленным. Шлецер считал, что «История» Татищева должна стать основой для научной разработки русской истории, которую должен будет осуществить он, Шлецер. Однако нужно признать, что немецкий ученый был не прав, когда полагал, что ему за три года удастся «объять русскую историю в целом».

Кратковременное пребывание Шлецера в России (он прибыл в конце 1761 г. и уехал окончательно в 1767 г., состоя на службе в Петербургской Академии наук до 1770 г.) оставило глубокий след в русской науке.

Не будем останавливаться на конфликте и спорах между Миллером и Шлецером, его столкновениях с Ломоносовым, которые имели принципиальный характер, а также на причинах, заставивших немецкого ученого покинуть навсегда Академию наук в Петербурге. Ограничимся только финалом. Профессора истории и древностей И. Э. Фишер, математики С. К. Котельников, анатомии А. П. Протасов, не говоря о М. В. Ломоносове и Г. Ф. Миллере, признавали необходимым осуществлять разработку русской истории только в России. К этому мнению присоединялся и И. А. Эйлер, который, однако, считал возможным продолжать переписку по этому поводу с «знаменитым человеком», т. е. с Шлецером. Последний же упорно настаивал разрешить ему работать над русской историей за границей. Академия наук, со своей стороны, с еще большей категоричностью не соглашалась. Академия пошла на отставку Шлецера, что явилось неожиданностью для геттингенского историка, потребовав от него предоставить библиотеке Академии все собранные им сведения и материалы по русской истории.

О том, что Шлецер был раздражен таким исходом дела, свидетельствует тон его ядовитого письма Эйлеру, официально уведомившему его об отставке. Вряд ли можно сказать, что Шле-церу была присуща скромность в оценке его собственных научных заслуг. Так, в этом письме он сообщал о материалах по русской истории, которые он собирал 15 лет, задолго до поступления на русскую службу. Он писал: «Обработана и напечатана лишь 1/50 часть их, так как я никогда ничего не обрабатываю, не будучи уверен, что оно пойдет в печать на следующей же неделе» (последнее вряд ли свидетельствует о научном сподвижничестве историка). Для обработки всего остального материала, находящегося «в таких черновиках, которые не прочесть ни одному смертному», Шлецер требовал 10 лет времени и наличия универсальной библиотеки. Правда, он великодушно соглашался предоставить любому, занимающемуся в Петербурге русской историей, необходимые сведения, но при непременном условии: упомянуть его имя при печатании и соблюдении «священного права собственности». Судя по этому же письму, Шлецер предполагал заняться кардинальными вопросами русской литературы: он думал самостоятельно работать над русскими летописями, или взяться за «сравнительное изучение всех славянских диалектов», или представить подробный «план изучения русской истории в последующие 20 лет». Однако вскоре было принято компромиссное решение: Шлецер мог не возвращать Академии наук собранные им материалы по русской истории, но статьи, написанные на основании их, он должен был присылать в Петербург.

В нашей исторической литературе правильно отмечено, что как Шлецер не мог обойтись без Академии наук для продолжения русских исследований, так в нем в то же время нуждалась и Академия. Поэтому они довольно быстро договорились об издании летописи в 8 частях и о написании популярной русской истории в карманном формате.

Решение об отставке Шлецера вступало в силу с 1 января 1770 г., а еще задолго до этого, в апреле 1769 г., Эйлер в письме к Миллеру признавал, что отставка Шлецера — большая потеря для Академии.137 Сам Шлецер в 1770 г. писал в Академию, что перерыв в занятиях по русской истории особо недопустим, так как за границей начинают хвалить Академию именно за этот вид научной деятельности, жаловался на препятствия, которые чинятся его историческим работам.

В 1772 г. Шлецер сообщил об окончании «Всеобщей северной истории» и возвращении к работе над русскими летописями. В этом письме к Эйлеру Шлецер вновь напоминал о большом интересе широкой публики в Европе к русской истории. Секретарь Академии ответил немецкому историку, что Академия наук приняла решение немедленно напечатать его критическое издание летописей, с особым вознаграждением. Но печатание Никоновской летописи шло медленно. Шлецер в 1775 г. опять жаловался на затяжку в работе над ней. Он доказывал ценность летописей как исторического источника и указывал на особую ценность Псковской и Новгородской летописей для обоснования исторических прав России на Польшу и Литву. История здесь перекликалась с политикой. Беспокойство Шлецер а за судьбу своих исторических трудов и его настойчивые обращения в Академию заставляли некоторых думать о том, нельзя ли его заменить более покладистым историком.

В данной главе мы остановились на некоторых аспектах деятельности наиболее видных иностранных ученых, работавших в России. Кроме Миллера и Шлецера, в разработке русской истории во второй половине XVIII в. принимали участие Ф. Г. Штрубе де Пирмонт, И. Э. Фишер, И. Г. Штриттер, Ф. Г. Дильтей и т. д. Одни из них действительно добросовестно и плодотворно трудились над русской историей, другие больше думали «о ловле счастья и чинов», чем о науке.

Деятельность Миллера и Шлецера, несмотря на порочность нсрманистской концепции, в целом должна быть расценена как большое положительное явление в русской исторической мысли. Дискуссии, проходившие с ними, также способствовали становлению науки русской истории.

Примечания

1 August Ludwig v. Schlozer und Russland. Berlin, Akademie Verlag, 1961; Lomonosov—Schlozer—Pallas. Berlin, Akademie Verlag, 1962.

2 А. И. Г ерцен. Собр. соч., т. VII. М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 149.

3 Н. Г. Чериышевский. Поли. собр. соч., т. XVI. М., ГИХЛ, 1953, стр. 74, 73.

4 Г. А. Князев. Герард Фридрих Миллер. К 150-летию со дня смерти. Вестник АН СССР, 1933, 11, стб. 29—40.

5 Новейший обстоятельный историографический обзор о Г. Ф. Миллере как историке Сибири с.м.: В. Г. Мирзоев. Г. Ф. Миллер как историк Сибири в оценке русской дореволюционной и советской историографии. Уч. зап. Кемеровск. пед. ин-та 1963, № 5. Кафедра истории, стр. 45—71.

6 С. М. Соловьев. Герард Фридрих Мюллер (Фридрих Иванович Миллер). «Современник», 1854, кн. 10, стр. 115—150; в собр. соч. не вошла; см. также: Н. Сазонов. Об исторических трудах и заслугах Миллера. Уч. зап. МГУ, ч. IX, 1835, стр. 130—148 и 306—324.

7 П. П. Пекарски й. История Академии наук, т. I. СПб., 1870, стр. 308—430.

8 П. Милюков. Главные течения русской исторической мысли. М.% 1898, стр. 81—82; см. еще стр. 74—80 и др.

9 С. В. Бахрушин. Г. Ф. Миллер как историк Сибири. В кн.: Г. Ф. Миллер. История Сибири, т. I.M.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 5—55.

10 А. И. Андреев. Труды Г. Ф. Миллера о Сибири. Там же, стр. 59—144.

11 Н. Л. Рубинштейн. Русская историография. М., ОГИЗ, 1941, стр. 114.

12 Очерки истории исторической науки в СССР, т. I. М., Изд. АН СССР, 1955, стр. 192—193.

13 Л. В. Черепнин. Русская историография до XIX века. Курс лекций. Мзд. МГУ, 1957, стр. 217.

14 Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., Соцэкгиз, 1961, стр. 93—94.

15 См.: В. Г. Мирзоев. Историография Сибири (XVIII век). Кеме-ровск. книжн. изд., 1963, стр. 163, 162, 143; см. также: Его ж е. Г. Ф. Миллер как историк Сибири в оценке русской дореволюционной советской историографии, стр. 71.

16 Примечания на Сибирскую историю тайного советника Василия Никитича Татищева (Замечания Татищева и ответы на них Г. Ф. Миллера). ЦГАДА, портфели Миллера, 150, ч. IV, № 26, лл. 1 —10, примеч. 18; копия ААН, ф. 95, оп. 5, № 21, лл. 1—6.

17 Э. Винтер. И. В. Паус о своей деятельности в качестве филолога и историка (1732 г.). XVIII век. Сб. статей и материалов, 4. М.—Л., Изд. АН СССР, 1959, стр. 313—322; см. также: Д. Е. Михальчи. И. В. Паузе и его славяно-русская грамматика. Известия АН СССР. Серия литературы и языка, т. XXIII, вып. 1, 1964, стр. 49—50.

18 Э. Винтер. И. В. Паус..., XVIII век. Сб. 4, стр. 315—316.

19 П. П. Пекарский. Переписка Лейбница с разными лицами о славянских наречиях и древностях. Зап. Академии паук, т. IV, 1864, стр. 13—15.

20 История Академии наук СССР, т. I. М.—Л. Изд. АН СССР, 1958, стр. 127.

21 См.: Н. Л. Рубинштейн. Русская историография, стр. 103.

22 См.: Материалы для истории Академии наук, т. VIII (1746—1747). СПб., 1895, стр. 186—187; Ср.: М. И. Радовский. М. В. Ломоносов и Петербургская Академия наук. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 70.

23 Ученая корреспонденция Академии наук XVIII века. Научное описание. 1766—1782 гг. М.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 165, 175.

24 Н. Л. Рубинштейн. Русская историография, стр. 105.

25 Архив ЛОИИ, ф. 36, № 642, лл. ЮОоб.— 101.

26 См.: Г. А. Гуковский. Русская литература в немецком журнале XVIII века. XVIII век. Сб. 3. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 412.

27 П. П. Пекарский. О переписке академика Штелина, хранящейся в имп. Публичной библиотеке. Зап. Академии наук, т. VII, 1864, стр. 128—129.

28 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. I, стр. 1 —16.

29 Там же, стр. 1.

30 Автографы татищевских росписей см. в ЦГАДА, портфели Миллера (ф. 199), 284, ч. I, № 15, на 5 лл. Таблицы II, III, IV и V (в новом издании их нет); см. также Л!> 16, 17, 18.

31 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. I, стр. 275—298.

32 Там же, стр. 277.

33 Там же, стр. 278.

34 Архив ЛОИИ. Собрание Преснякова, № 65.

35 Там же, лл. 9, 11.

36 «Ежемесячные сочинения», 1761, ч. I, стр. 3—63, 99—154 и 195—244. Это только 1-я часть немецкого текста работы.

37 Там же, стр. 6.

38 Там же, стр. 147.

39 «Опыт» первоначально был напечатан в «Sammlung Russischer Ge-schichte», 1760, Bd. V, Stiicke 1—4.

40 Быть может, речь идет о рукописи «История Российская от в. кн. Иоанна Васильевича 1450 г. до мира Столбовского... 1617 г.» (см.: Архив ЛОИИ, Коллекция рукописных книг (115), № 543).

41 «Ежемесячные сочинения», 1761, ч. I, стр. 13—19, 42, 54, 59, 129 и др.

42 См.: П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 89.

43 «Ежемесячные сочинения», 1761, ч. II, стр. 3—50, 92—158, 197—240 и 291—323.

44 Там же, стр. 11 —12.

45 В. А. Милютин. Очерки русской журналистики, преимущественно старой. «Ежемесячные сочинения». Журнал 1755—1764 гг. Ст. 2. «Современник», т. XXV, 1851, отд. II, стр. 160.

46 «Ежемесячные сочинения», 1761, ч. II, стр. 127—131.

47 Там же, стр. 137, 129.

48 Там же, стр. 309.

49 А. Н. Радищев. Избранные сочинения. М.—Л., ГИХЛ, 1949, стр. 645; ср. с главой «Путешествия из Петербурга в Москву» — «Новгород».

50 М. В. Ломоносов. Поля. собр. соч., т. 6, М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 42—79; см. также: М. М. Гуревич, К. И. Шафрановский. Об издании 1749 г. речи Г. Ф. Миллера «Происхождение русского народа и имени российского». «Книга». Исследования и материалы. Сб. 6, 1962, стр. 282—285.

51 ЦГАДА, ф. 199 (Портфели Миллера), 48, № 2. «Перевод (черный на российский язык) с рассуждения профессора Миллера ,,О начале имени рос-сиан и происхождении", читанного в чрезвычайных академических собраниях с возражениями на оное», на 81 лл. В действительности это журнал Г. Ф. Миллера, который он вел во время первых дней дискуссии и обрабатывал несколько позже. Некоторые места журнала даны в двух редакциях. Журнал начинается словами: «Известие о том, что чинилось в чрезвычайных академических собраниях при исследовании моей диссертации „О происхождении Российского народа и оного имени"». .

52 Там же, л. 18.

53 Там же, лл. 65, 42.

54 Там же, лл. 48, 25, 42об., 19об.

55 Там же, лл. 64, 41.

56 Например, когда Ломоносов, для того чтобы доказать, что варяги говорили славянским языком, прочел соответствующее место из Нестора, то Миллер попросил его сообщить в копии те места из летописи, на которые он ссылался. Однако, по словам Миллера, Ломоносов ничего не сделал и не отказал, но «книгу унес домой» (там же, л. 24 об.). Н. И. Попов и другие домогались, почему Миллер присвоил себе титул «императорского историографа». Не без ехидства Попов спрашивал, читал ли Миллер все «книги партикулярных библиотек» и т. д.

57 В «Летописи жизни и творчества М. В. Ломоносова» о его выступлении 23 октября не упомянуто.

58 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, л. 11.

59 С. П. Толстов. Среднеазиатские скифы в свете новейших археологических открытий. Вестник дрезней истории, 1963, № 2, стр. 23.

60 А. И. Робинсон. Историография славянского возрождения и Паи-сий Хнлендарский. М., Изд АН СССР, 1963, стр. 117.

61 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, лл. 16, 16об., 17, 38.

62 Там же, лл. 31, 35, 58 и др.

63 Там же, лл. 27об., 28.

64 Там же, лл. 52, 32.

65 Там же, лл. 55об., 32 об.

66 Там же, лл. 56, 33.

67 Там же.

68 Там же, лл. 57об., 34об.; ср.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 56—59.

69 Там же; ср.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, ctd. 55—56.

70 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, л. 59об. (39об.).

71 Там же, лл. 38об., 18об.

72 Там же, лл. 45, 24.

73 Там же, лл. 46, 23; см.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 36—37.

74 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, л. 51 об.

75 Там же, л. 34об.

78 Там же, л. З0об.

77 Там же, лл. 35об., 18об., а также лл. 42, 19 и сл.

78 Там же, лл. 35, 35об.

79 Там же, лл. 56об., 57, ЗЗоб., 34.

80 Там же, л. 42 и сл.

81 Там же, лл. 25—26об.

82 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 554—555. — М. В. Ломоносов неоднократно ссылается на авторитет так называемого «Новгородского летописца» (см. там же, стр. 38, 44 и др.), а также на «Синопсис» (см. там же, стр. 9—10, 23, 26, 30).

88 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, лл. 2, 27 и др.

84 Там же, лл. 43об., 20об.

85 Там же, лл. 44, 21.

86 Там же, лл. 42, 19.

87 Там же, лл. 42 об., 19об.

88 Там же, лл. 23, 40 об. — 41, 33.

89 Там же, лл. 47об., 24 об.; ср.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., г. G, стр. 23, 78.

99 ЦГАДА, ф. 199, 48, № 2, лл. 48, 25.

91 Там же; см.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 40.

92 В. А. Никонов. А. X. Востоков и сегодня нашей топонимики (150летне статьи А. X. Востокова). Известия АН СССР, т. XXII, 1963, отд. лит. и языка, вып. I, стр. 52.

93 г. Ф. Миллер. Известия о ландкартах, касающихся до Российского государства с пограничными землями, также и о морских картах тех морей, кои с Россией граничат. «Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие», 1761, ч. II, стр. 387—448, 483—527; см.: С. А. Клепиков. Сводный каталог русских географических атласов XVIII века. Советская библиография. Со. статей и материалов, 1963, ЛЬ 1, стр. 60—67.

94 Г. Блок. Пушкин в работе над историческими источниками. М.—Л., 11зд. АН СССР, 1949, стр. 101.

95 А. Попов. Шлецер. Рассуждение о русской историографии. Московский литературный и ученый сборник на 1847 год. М., 1847, стр. 397—483.

96 С. М. Соловьев. Август Людвиг Шлецер. «Русский вестник», 1856, ЛЬ 8, стр. 489—533, а также: Собр. соч. Изд. «Общественная польза», сто. 1539—1576; Его же. Шлецер и антиисторическое направление. Собр. соч., стб. 1577—1616.

97 П. Н. Милюков, ук. соч., стр. 82—95.

98 В. С. Иконников. Август Людвиг Шлецер. Историко-биографический очерк. Киев, 1911.

99 Н. Л. Рубинштейн. Русская историография, стр. 150—166.

100 Э. Винтер. Ломоносов и Шлецер. В кн.: Ломоносов. Сб. статей и материалов, т. IV. М.—Л., Изд. АН СССР, 1960, стр. 260—271;

101 Р. Hoffmann. Lomonosov Bedeutung fur die Erforschung der alten russischen Geschichte. Ebd., SS. 52—62; И. Гофман. Значение Ломоносова в изучении древней русской истории. В кн.: Ломоносов. Сб. статей и материалов, т. V. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 204—211.

102 С. Grаu. Zur Stellung Tatiscesv, Lomonosovs und Schlozers in der russischen Geschichtschreibung. Ebd., SS. 150—161.

103 G. Schi1feгt. Schlozer als Historiker des Fortschrltt. Ebd. SS. 115—131.

104 См.: В. В. Мавродин, С. Л. Пештич, В. А. Якубский. Ценная публикация по истории русско-немецких культурных связей второй половины XVIII в. «История СССР», 1963, № 3, стр. 225—230.

105 См., напр.: Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1961, стр. 16, 19, 93— 95 и др.

106 А. Попов, ук. соч., стр. 399—400; см. критику на выводы А. Попова у П. Н. Милюкова (ук. соч., стр. 144—145).

107 С. М. Соловьев. Собр. соч. Изд. «Общественная польза», сто. 1584, 1581.

108 Там же, стб. 1579.

109 П. Н. Милюков, ук. соч., стр. 82.

110 Schlozer und Russland, S. 5. m Там же, стр. 6.

112 Там же, стр. 8.

113 Там же, стр. 28.

114 A. A. Zimin. Schlozer unci die russische Cronistik. В сб.: Lomonosov—Schlozer—Pallas, S. 132.

115 Там же, стр. 135.

116 Ср.: П. Н. Милюков, ук. соч., стр. 54.

107 Schlozer und Rusland, SS. 221, 222; см. Nr 11,77, 79,80, 84,85, 88 и др.

118 Probe russischen Annalen, 1768; Tableau de 1’histoire Russie, 1769, переведенная тогда же на русский, итальянский и датский языки, и Geschichte von Russland, 1769.

119 Lomonosov—Schlozer—Pallas, SS. 181 —182.

120 Там же, стр. 182, 184.

121 Schlozer und Russland, Nr 71, 90, 94, 104, 108 и др.

122 Там же, № 54, 58, 59, 60, 87 и др.

123 С. Башилов, как писал В. П. Семенников (Материалы для истории русской литературы и для словаря писателей эпохи Екатерины II, Пг., 1915, стр. 12), «был одним из первых русских историков, понявших необходимость критического издания памятников старины».

124 Schlozer und Russland, Nr 60.

123 Там же, стр. 189, 188.

126 Там же, стр. 232.

127 Там же, № 71.

128 Там же.

129 Там же, Л? 1.

130 Там же, N° 2.

131 Там же, №71, 83 и др.

132 Там же, N° 67.

133 Его перевод опубликован: Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. Пер. с немецкого, с прим, и прилож. В. Кеневича. Сб. ОРЯС АН, т. 13, СПб., 1875, стр. 290—298: см. также, стр. 287—290, стр. 188—190. Подлинник в кн.: Schlozer und Russland, SS. 51—60.

134 См.: Библиотека Российская историческая, содержащая древния летописи, и всякня записки, способствующий к объяснению истории и географии российской древних и средних времен, ч. I. СПб., 1767, стр. 1—33.

135 ф. Эмин. Российская история, т. I. СПб., 1767, стр. XIII—XIV и сл.

136 Э. Винтер. Неизвестные материалы о А. Л. Шлецере. «Исторический архив», 1960, № 6, стр. 187—188; Schlozer und Russland, Nr 61.

137 Ученая корреспонденция Академии на\к XY’III века. стр. 400 404. 407—408, 134, 28, 112, 127. 266, 279: Schlozer und Russiand, Nr 119, 129, 130.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II