Карта сайта

ГЛАВА IV - РАБОТА М. В. ЛОМОНОСОВА НАД РУССКОЙ ИСТОРИЕЙ

Историографический раздел главы был изложен автором в статье «Русская историография о М. В. Ломоносове как историке».1 Тем не менее следует повторить высказывание М. В. Ломоносова о месте истории в его творческой биографии и привести справку о юбилейной литературе, вышедшей к 250-летию со дня рождения великого русского ученого.

История для Ломоносова была таким же делом всей его жизни и творчества, как физика, химия и литература. Равноправность истории с другими видами научной и литературной работы засвидетельствована самим Ломоносовым и подтверждается фактами. В письме к М. И. Воронцову от 30 декабря 1759 г., имеющем исключительное значение для определения места и роли исторических произведений в его творческой деятельности, он заявлял: «Через пятнадцать лет нес я на себе четыре профессии, то есть в обоем красноречии, в истории, в физике и в химии. И оные, (т. е. четыре профессии. — С. П.) отправлял не так, чтобы только как-нибудь препроводить время, но во всех показал знатные изобретения...»2

Конечно, надо учесть, что великие заслуги Ломоносова как естествоиспытателя все-таки не сопоставимы с его достижениями в области разработки русской истории. В условиях безраздельного господства идеализма в объяснении явлений общественной жизни, в период становления исторической науки Ломоносов практически не мог сделать в отечественной истории больше того, что ему удалось совершить.

К 250-летнему юбилею со дня рождения Ломоносова появилась сравнительно большая литература, требующая специального рассмотрения. Хотя бывает и так: когда наступает юбилей, отступает наука, однако в большинстве вышедших работ достаточно объективно рассматриваются заслуги Ломоносова.

Биография и творческий путь М. В. Ломоносова освещается в книгах А. А. Морозова, Б. Г. Кузнецова и М. И. Радовского.3 Мировоззрению Ломоносова посвящена монография Г. С. Ва-сецкого, несколько брошюр и статей.4 Проблемы: Ломоносов и история русской экономической мысли, Ломоносов и его государственно-правовые воззрения,5 Ломоносов и журналистика, Ломоносов и русская этнография, Ломоносов и русский язык, стиль и грамматика, Ломоносов в странах Востока — привлекли внимание исследователей различных специальностей. Не осталась без внимания деятельность Ломоносова по организации народного просвещения.6 Интересна и статья, посвященная изучению отражения произведений Ломоносова в народном творчестве XVIII в.7 Характеристика политических воззрений Ломоносова как родоначальника русского просветительства нашла место в работе В. П. Лысцова и др.8

Собственно историческим трудам Ломоносова посвящено всего лишь несколько статей и брошюр, из которых надо отметить уже упомянутую брошюру В. П. Лысцова, работы Г. Г. Фруменкова,9 М. Т. Белявского,10 Ф. И. Черняховского,* 11 П. В. Иванова,12 В. П. Глаголева 13 и некоторые другие.14 Нельзя пройти мимо интересных соображений Ю. К. Новожилова, относящихся к анализу представлений Ломоносова, связанных с вопросами перехода от античности к феодализму.15

Особо следует отметить статьи историков ГДР, имеющие большое значение при изучении творчества М. В. Ломоносова, В. Н. Татищева, А. Л. Шлецера и их взаимоотношений и влияний. Мы имеем в виду статьи Э. Винтера, П. Гофмана, К. Грау и некоторых других, которые мы широко используем в соответствующих главах данной работы. В частности, Гофман поставил вопрос о необходимости изучения методов работы Ломоносова как историка и об отношении к его трудам современных ему русских и иностранных историков.16 Добавим от себя, что мы до сих пор также не имеем ясного представления об отношении Ломоносова к историографическому наследству и к современным ему историкам.

Обобщающие выводы по изучению творчества Ломоносова были сделаны президентом Академии наук СССР М. В. Келдышем на торжественном заседании, посвященном 250-летию со дня рождения Ломоносова. «Трудно назвать какую-либо отрасль науки из существовавших в XVIII веке, — говорил он, — в которую бы Ломоносов не внес крупного творческого вклада. В физике, астрономии, метеорологии, химии, геологии, горном деле, металлургии, географии, истории, теории словесности и литературе он либо создавал капитальные труды, совершил выдающиеся научные открытия, либо выдвинул новые идеи, высказал гениальные прогнозы. Многие идеи Ломоносова на десятки лет и столетия опередили свое время». В перечне заслуг великого русского ученого достойное место занимает его деятельность по разработке русской истории: «Как историк, Ломоносов осуществил обширные исследования о происхождении славян, установил глубокую древность пребывания славян в Европе, высокий уровень их экономического, политического и культурного развития— в противоположность реакционным историкам, начинающим историю славян лишь с VI века».17

Несмотря на то, что о Ломоносове как историке написано сравнительно много, мы все еще не имеем сводной работы о его деятельности в области изучения отечественной истории.

Постараемся проследить, когда у Ломоносова проявился интерес к истории России, в чем он выразился, когда и над чем он работал. Знание фактов о работе Ломоносова над историей может убедительно показать степень его источниковедческой подготовленности и историографической зрелости.

В последнее время появились некоторые новые материалы, позволяющие рассмотреть работу Ломоносова над русской историей более систематически и подробно, чем, скажем, это было доступно лет 10—15 назад. Выход в свет последнего полного собрания сочинений М. В. Ломоносова в 10-ти томах (1950— 1957), «Летописи жизни и творчества М. В. Ломоносова» (1961), книги Г. М. Коровина, которая является опытом реконструкции «Библиотеки М. В. Ломоносова» (1961), и особенно ценные разыскания Г. Н. Моисеевой дают возможность исследователю восполнить пробел в изучении длительного и плодотворного пути Ломоносова как выдающегося историка нашей страны.18

Выяснить обстановку, в которой складывались первые представления Ломоносова об истории, проследить его ознакомление с источниками русской истории особенно важно, если вспомнить, что в старой литературе и в современной буржуазно-фальсификаторской недооценивалась степень подготовленности его к занятиям по отечественной истории. Начинать изучение надо не только с тех немногочисленных и не всегда убедительных свидетельств о его первоначальном знакомстве с историческими произведениями и источниками, а с той среды, в которой протекало его детство и юность. Это уже сделал А. А. Морозов. Былинный эпос, многочисленные собрания рукописных книг на русском Севере, Двинский летописец, которого не мог не знать Ломоносов, уже в 14 лет основательно грамотный, создавали благоприятные условия для пробуждения интереса и любви к отечественной истории.19

О пребывании Ломоносова в Славяно-греко-латинской академии в 1731 —1735 гг. сохранилось мало известий, однако новые данные существенно расширили наши представления о его интересе к русской истории в те годы. Ломоносов уже в 1731 — 1732 гг. занимался в монастырской библиотеке, где читал летописи, богословские и церковные сочинения, светские книги. Но Заиконоспасская библиотека не могла удовлетворить любознательности пытливого юноши.20 Тогда по его просьбе он был послан в Киев, где прожил около года (1733—1734). В библиотеке Киевской академии он упражнялся «в чтении древних летописцев и других книг, написанных на славянском, греческом и латинском языках», — свидетельствовал современник Ломоносова, один из первых добросовестных его биографов, М. И. Веревкин.21

Как установлено Г. Н. Моисеевой, Ломоносов еще до отъезда за границу смог ознакомиться со многими памятниками древнерусской литературы.

1736—1741 гг. Ломоносов провел за границей. И здесь не покидал его интерес к истории своей Родины. В Марбурге в феврале 1740 г. он получил книгу П. Петрея «Московская хроника». 7 апреля 1741 г., уехав оттуда, он просил своего студенческого товарища Виноградова переслать ему книги, в том числе Петрея.22

В июне 1741 г. Ломоносов вернулся в Петербург, в 1742 г. он был произведен в адъюнкты по физическому классу, а в 1745 г. назначен профессором химии. Вернувшись на родину, Ломоносов наряду с другими науками и литературой по-настоящему стал заниматься историей. Подготовительный период в жизни историка Ломоносова к этому времени был закончен.

Из недавно опубликованного «Описания живописных изображений настенных и блафонных», датированного 1742 г., являющегося руководством для росписи конференц-зала Академии наук, узнаем, что Ломоносов уже тогда хорошо понимал значение истории. Он писал, что тремя главными науками являются математика, физика и история. В «Описании» обращают внимание две детали. На одной картине изображалась «Похвала, от наук происходящая, так и Похвала, что от художеств рождается». Первая держала книгу с надписью: «Жизнь Петра Великого». На щите с гербом и эмблемой Академии наук три ангела символизировали «три главные науки», на которые «по учреждению Петра Великого Академия разделена, а именно, математику, физику и гисторию». Разрядка последних слов, сделанная Ломоносовым, свидетельствует не только о его интересе к Петру, но и показывает, какое важное место отводил он истории и ее роли в Академии наук, утвержденной «вовеки».23

В феврале 1746 г. Ломоносов согласился по просьбе Делил я при занятии русской историей выписывать из документов известия о необычайных небесных явлениях. В октябре 1746 г. Ломоносов прочел книгу Вольтера «Элементы философии Ньютона» и одновременно обработанную Г. Ф. Миллером рукопись митрополитов Киприана и Макария «Генеалогия великого князя».24

Когда в 1746 г. было приступлено к изготовлению серебряной раки для мощей Александра Невского, это явилось как бы толчком к собиранию материалов о жизни и деятельности выдающегося русского полководца и дипломата. Духовное ведомство и Миллер представили нужные материалы. В числе проектов надписи для раки был и ломоносовский. К работе над ней Ломоносов возвращался в 1750 и в 1751 гг. Оценка исторических заслуг Александра Ярославича Невского дана Ломоносовым достаточно правильно. Надпись содержит такие выразительные строки: «Александру россов храброму на земли защитнику... укротившему свирепое варварство на Востоке... поразившему продерзостную зависть на Западе...»25 В октябре 1751 г. Канцелярия вновь поручила Ломоносову, Штелину, Тредиаковскому и Фишеру сочинить надписи к раке Александра Невского, так как составленная ранее Ломоносовым надпись оказалась выгравированной на задней стороне раки и поэтому плохо была видна.26 Примечательно, что государственные деятели внимательно следили за составлением таких надписей на исторические сюжеты. Например, кабинет-секретарь И. А. Черкасов, просмотрев представленные Ломоносовым и другими тексты, предложил дополнить надписи на раке Александра Невского словами, что Александр Невский «был у царя Батыя.. .»27

Ломоносов уже в «Кратком руководстве к красноречию» (1748) указывал на сочинение античного географа Помпония Мелы как на образец достоверного описания. «Правдивые описания», по мнению Ломоносова, встречаются во многих «писателях подлинных историй и географических книгах».28 Следовательно, у Ломоносова еще до обсуждения миллеровских работ сложилось определенное представление об объективности в истории как необходимом качестве научного описания.

В. Н. Татищев через советника Канцелярии Академии Шумахера обратился с просьбой к Ломоносову написать посвящение великому князю Петру Федоровичу к его «Истории Российской». Интересно, что в ответном письме от 27 января 1749 г. Ломоносов, ознакомившись с «Предъизвесчением» (точнее с вступлением ко второй редакции) к «Истории Российской» и «Прочими примечаниями», целиком их одобрил, считая, что «что до- предызвещения надлежит, то оное весьма изрядно и во всем достаточно и поправления никакого не требует».29

Хотя взгляды Татищева и Ломоносова на задачи истории в ту пору были во многом близки, но все же они существенно отличались. Ломоносов в «Посвящении», написанном для Татищева, писал о необходимости включать в историческое описание как заслуги государей, так и деяния «древнего российского народа». При этом Ломоносов сделал только одно замечание по существу. Он тонко напомнил Татищеву, что тот отступил от своего правила — не касаться современности, в частности истории петровского времени, чтобы, «упоминая худые дела некоторых людей, не досадить бы их фамилии» (речь шла об известном эпизоде разговора Петра I с Долгоруким на пиру в 1717 г.).30 Татищев был доволен «Посвящением», составленным Ломоносовым, и благодарил его через Шумахера.31

Остановимся несколько подробнее на трех выступлениях Ломоносова во время дискуссий 1747—1751 гг., так как они имели большое значение для формирования его исторических взглядов и признания его авторитета как историка.

Первое выступление Ломоносова состоялось в 1747 г., когда он вместе с профессорами Ф. Г. Штрубе де Пирмонтом и В. К. Тредиаковским принял участие в рассмотрении спора между П. Н. Крекшиным и Г. Ф. Миллером.32 Петр Крекшин — историк-любитель, собиравший материалы о Петре Великом, подал в Сенат в 1746 г. составленное им «Родословие великих князей, царей и императоров»,33 написанное в подобострастном и угодническом тоне. Вопреки историческим фактам он силился доказать прямое происхождение династии Романовых от династии Рюриковичей, как писал он несколько позже, от «великого князя Гостомысла и Великого царя Владимира Святославича».

Чтобы понять всю остроту спора, нужно взвесить политическое и научное значение его. Генеалогические разыскания в историографии XVIII в. занимали особое место, так как они непосредственно обслуживали династические интересы самодержавной власти в России, потомственной и непотомственной аристократии. Нужно учесть и то, что этот генеалогический спор не случайно разгорелся между Крекшиным и Миллером. Последний начал составлять родословные таблицы «по должности историка», по его свидетельству, еще с 1730 г. и до отъезда в Сибирь передал в Академическую канцелярию «генеральную таблицу». Генеалогических разысканий Миллер не оставлял и находясь в экспедиции. Ко времени спора с Крекшиным он накопил новые материалы по родословию дома Рюриковичей, литовских, пришлых и удельных князей. В прошении на имя президента Академии наук Миллер подчеркивал свою личную инициативу в сборе генеалогических материалов, которые он черпал из родословных и разрядных книг и летописей.34 К этому надо добавить, что между Миллером и Крекшиным еще до спора сложились более чем недружественные отношения. Дело в том, что Крекшин взял у Миллера его выписки из иностранных писателей по русской истории и заявил, что «книгу выписок» не отдаст владельцу «за написанными Миллером в оной поносительными, ложными и укорительными делами, чего-де ему, Миллеру, ниже писать, но и мыслить не надлежало». Миллер вынужден был неоднократно обращаться к президенту Академии с просьбой вернуть выписки, присвоенные Крекшиным. Миллер, понимая, что отношение к нему русских ученых настороженное, оговаривал, что эти выписки ему нужны «не для публикации в народ», а для своих научных занятий».35 Но и это не помогло. Президент Академии наук К. Г. Разумовский приказал объявить, чтобы Миллер «ни в какие родословные исследования не токмо высочайшей фамилии ее и. в., но и партикулярных людей без особливого на то указу не вступал и никому таких родословий, под опасением штрафа, не подносил».36 Такой запрет мотивировался, в частности, опасением, что работа по составлению родословий отрывает Миллера от его непосредственных занятий, от «настоящей должности» по Историческому департаменту.37

Не будем вдаваться в подробности этого генеалогического спора, а только заметим, что еще Татищев опровергал домыслы Крекшина по поводу родословия дома Романовых,38 и остановимся на позиции Ломоносова в этой дискуссии.

Ученым Академии наук нужно было иметь большое гражданское мужество, чтобы выступить против демагогических и карьеристских писаний Крекшина. Ломоносов в этом споре поддержал Миллера. Ему удалось доказать, что Крекшин не смог обосновать своих выводов о том, что «все великие князи от Владимира до царя Ивана Васильевича были цари, венчаны венцом царским и помазаны».39 Но следует отметить, что Ломоносов, отказываясь признать Владимира Святославича царем, считал Владимира Всеволодовича Мономаха «первовенчанным царем», основываясь на авторитете устарелого «Синопсиса». Если на основании этого можно сделать вывод о недостаточной историографической подготовленности Ломоносова к тому времени, то источниковедческий авторитет его был бесспорным. Об этом свидетельствует следующий эпизод. Когда летом 1747 г. Сенат разбирал спор, то Ломоносову был поручен перевод выписки из Длугоша, принадлежавшей Миллеру, так как она, по доносу Крекшина, была объявлена клеветой на русских князей (речь шла об унизительном обычае для великого князя при приеме татарских послов).40 Никакого практического решения по этому спору Сенат, насколько известно, не принял.

Вторым выступлением Ломоносова на поприще исторической науки явилось его участие в рецензировании и обсуждении «Истории Сибирской» Г. Ф. Миллера. Ход обсуждения работы Миллера в рукописи и во время издания книги достаточно полно и обстоятельно изложен А. И. Андреевым.41 Поэтому остановимся только на существе выступления Ломоносова во время дис-скуссии.

Ломоносовские возражения шли по двум направлениям: по линии историко-политических оценок некоторых событий русской истории и по вопросу о роли подробностей в историческом исследовании. Один из спорных вопросов был связан с оценкой деятельности Ермака. Когда четыре члена собрания высказали несогласие с утверждением Миллера о том, что «Ермак грабежу и разбою, чинимого от людей своих в Сибири, не почитал за по-грешение»,42 то Ломоносов высказал свои соображения по этому поводу. Он не хотел, чтобы у читателей складывалось впечатление о разбойном характере деятельности Ермака («разбойничества не приписывать»).43 Миллер согласился с этим замечанием, однако на следующем заседании он вновь поставил вопрос о том, как освещать роль Ермака, заявив, что «умягчить свои изображения ему никак невозможно». На это Ломоносов ответил, что «подлинно неизвестно, для себя ли Ермак воевал на Сибирь или для всероссийского самодержца».44 В конечном итоге данное место из «Истории Сибири» было выброшено, так как, по мнению Ломоносова, с которым согласилось большинство, рассуждения Миллера о делах Ермака «с нескольким похулением написаны». В целом, «освидетельствовав» начало миллеров-ского труда, Ломоносов писал, что «помянутая книга напечатания достойна».45 Правда, несколько позже, во время горячих прений по поводу диссертации Миллера «Происхождение имени и народа российского», Ломоносов в отзыве на нее высказал отрицательное мнение о первой части «Истории Сибири», которая «едва ли меньше недостатков имеет, как настоящая диссертация».46 Такой категорический отзыв вряд ли свободен от преувеличения. На нем, несомненно, сказалась обстановка ожесточенной полемики 1749 г. Однако и впоследствии Ломоносов не изменил своего отношения к автору «Истории Сибири».47

Во время обсуждения второй части «Истории Сибири» конфликт между Ломоносовым и Миллером не утихал. В результате Ломоносов вынужден был просить Канцелярию освободить его от участия в работе Исторического собрания в связи с враждебным отношением к нему Миллера и загруженностью другими делами. Однако он не отказывался от рецензирования, но просил разрешить ему читать рукопись дома.48 Ломоносов добился освобождения от участия в работе Исторического собрания, но Канцелярия продолжала посылать ему на отзыв новые главы «Истории Сибири». Ломоносову так надоели споры в Историческом собрании, что он не хотел, чтобы его отзывы на работу Миллера попадали туда.49

Критика Ломоносовым второй части миллеровского труда, на первый взгляд, малопринципиальна. Как писал Ломоносов, он «свидетельствовал и приметил в ней следующие непристойности». Во-первых, Миллер много говорил о пушкаре Ворошилке, которого Ломоносов зачислил в разряд «подлых бездельников», и умалчивал о «знатных делах и приключениях», например о посольстве во время царя Михаила Романова к «Золотому царю», т. е. в Китай; во-вторых, по мнению Миллера, церкви строились для украшения города, тогда как, по словам Ломоносова, они создавались «для приношения славословия божия и молитвы»; в-третьих, надо говорить не «праздность всероссийского престола», а междуцарствование.50

Казалось бы, замечания Ломоносова носили по преимуществу политический характер и сочетали патриотизм с охранительным монархизмом и официальной религиозностью. Известная противоречивость общественно-политических убеждений Ломоносова не подлежит сомнению.51 Материалист в философии, демократ в жизни и по целям своей научно-литературной деятельности, он продолжал оставаться сторонником просвещенной монархии.

Однако приведенными выше замечаниями Ломоносов не исчерпал критику серьезных недостатков произведения Миллера.

На рукописной копии 6-й главы «Истории Сибирской», которой пользовался Ломоносов, имелась его пометка, раскрывающая главные претензии русского ученого к Миллеру. «Много Миллеров надобно и тысячи лет, чтобы все мелочи описать»,52 — заметил Ломоносов, требуя от историка излагать самое существенное и характерное, отбрасывая второстепенные подробности, тем более такие, которые задевают авторитет государственной власти, национальное самолюбие и патриотические чувства русских людей.

Ломоносовская оценка «Истории Сибири» была созвучна характеристике, данной Канцелярией Академии наук первому тому этого труда. В указе Канцелярии от 19 июня 1750 г. отмечалась перегруженность тома документальными материалами, приведшая к тому, что «большая часть книги не что иное есть, как только копия дел канцелярских».

Спор о месте подробностей в историческом труде имел большое значение для выработки приемов научного изучения. К вопросу о главном и второстепенном в исторических трудах неоднократно обращались историки XVIII в. (Ф. А. Эмин, И. Н. Болтин, М. М. Щербатов и др.), старающиеся провести отчетливую грань между летописной манерой исторического описания и научным исследованием.

Третьим по счету, но первым по глубине и значению выступлением Ломоносова по коренным вопросам русской истории явилось его участие в обсуждении в 1749—1750 гг. диссертации, точнее — подготовляемой торжественной речи Миллера «Происхождение имени и народа российского». Об этом сюжете много писалось в литературе, но всестороннего и объективного изучения вопроса мы все еще не имеем по целому ряду причин, главным образом благодаря наличию объективистской тенденциозности в старой литературе и своеобразной неославянофильской точке зрения, имевшей место в советской литературе в годы господства культа личности. Последнее обстоятельство вело к односторонней подборке источников.

В середине XVIII в. вопрос о происхождении древнерусского государства был научно и политически актуален. В период развития национальной историографии передовые русские люди ревниво относились к проблемному вопросу о начале отечественной истории. Патриотические побуждения прогрессивных историков не только придавали национальную заостренность их выступлениям, но и правильно в научном отношении обращали исследование вопроса не к внешним факторам, а к внутренним.53

По распоряжению президента Академии К. Г. Разумовского диссертацию Миллера, напечатанную на латинском и русском языках, должны были прорецензировать И. Э. Фишер, Ф. Г. Штрубе де Пирмонт, В. К. Тредиаковский, Н. И. Попов, С. П. Крашенинников и М. В. Ломоносов. Последний 16 сентября 1749 г. представил свой первый отзыв в Канцелярию Академии наук.54 В этом рапорте Ломоносов категорически утверждал, что речь Миллера «весьма недостойна, а российским слушателям и смешна и досадительна» и ни в коем случае «не может быть так исправлена, чтобы она когда к публичному действию годилась».

Этот документ показывает принципиальное отличие в подходе к оценке основных событий древней русской истории, а также ее источников у Ломоносова и Миллера. Ломоносов строго и рационально подходил к пониманию степени ценности исторического памятника для науки. Говоря о древнерусских летописях, справедливо считая их главным источником отечественной истории, он писал: «Правда, что и в наших летописях не без вымыслов меж правдою, как то у всех древних народов история сперва баснословна, однако правды с баснями вместе выбрасывать не должно, утверждаясь только на одних догадках».55 Миллер действовал иначе. Не отвергая целиком показания русских источников, он иногда отдавал предпочтение иностранным, считая, что отдаленная эпоха не освещается, как ему казалось, русскими летописцами. Это, естественно, вызвало возражения Ломоносова, который заметил: «Обещается он иностранных авторов тут приводить, где своих к тому недовольно (стр. 6); однако в противность того российских авторов не токмо просто, но нередко с поношением опровергает».56 Ломоносов считал Миллера малосведущим в русских источниках. «Из всего видно, — писал русский ученый, — что он весьма немного читал российских летописей, и для того напрасно жалуется, будто бы в России скудно было известиями о древних приключениях».57 Ломоносов отметил также, что Миллер с каким-то особым удовольствием описывал все неудачи славян.

Рапорту незамедлительно был дан ход. В тот же день его послали президенту Академии наук Разумовскому в Москву. Не прошло и недели, как Теплов выслал из Москвы указ Разумовского (21 сентября), который распорядился, чтобы диссертация Миллера была сдана в архив Исторического собрания, а печатные экземпляры ее «ни под каким видом, ни единого экземпляра» не были бы выпущены в свет. 28 сентября Канцелярия приняла решение уничтожить отпечатанную речь Миллера.58

Таким образом, на основании мнения Ломоносова и отзыва астронома Н. И. Попова (тоже отрицательного) Канцелярия Академии изъяла из обращения уже напечатанный труд Миллера.

Когда Миллер узнал об этом, он обратился к президенту Академии с просьбой обсудить его диссертацию на широком собрании. Просьба была удовлетворена, и чрезвычайное собрание академиков и адъюнктов на 29 заседаниях на протяжении пяти месяцев (с 23 октября 1749 г. по 8 марта 1750 г.) обсуждало диссертацию. 23, 24, 26, 27, 30 октября и 3, 9 ноября Ломоносов присутствовал на этих заседаниях. На первых трех заседаниях он зачитал свои «возражения» на диссертацию, а 3 ноября представил новый письменный отзыв о произведении Миллера.59 Во втором отзыве Ломоносов писал, что «указом ее величества, данными из Академии наук, повелено мне в собрании с прочими господами профессорами вторично исследовать сочиненную г. профессором Миллером диссертацию». При этом он подчеркивал, что пишет «не по пристрастию и не взирая на лицо, но как верному сыну отечества надлежит, по присяжной должности»60 поступает.

Так как Миллер задерживал ответы на замечания Ломоносова, а в Академии наук уже составилось отрицательное мнение о диссертации, то 29 ноября Канцелярия Академии наук постановила: «Профессорскому и Историческому собранию заниматься текущими делами, поскольку мнение о диссертации надобно ныне не в скорости». 4 декабря было принято решение ввиду болезни Миллера временно прекратить обсуждение его речи.61 Лишь в конце января 1750 г. Историческое собрание возобновило обсуждение диссертации. Споры, было затихшие, вновь возгорелись с прежней силой.62 1, 2, 5 и 6 марта 1750 г. на чрезвычайных заседаниях Академического собрания Миллер отвечал на «возражения» Ломоносова.63 После окончания заседаний в марте 1750 г. протоколы были посланы для обсуждения всем профессорам, в том числе и Ломоносову, который сделал свои замечания на полях протокола. Это третий документ Ломоносова.64

21 июня 1750 г. Крашенинников на чрезвычайном заседании Академического собрания предложил всем профессорам снова представить письменные мнения о речи Миллера, так как последний не согласился с оценкой его диссертации Ломоносовым. В тот же день Ломоносов представил четвертый документ на речь Миллера, в котором отметил, «что оной диссертации никоим образом в свет выпускать не надлежит», так как «вся она основана на вымысле и на ложно приведенном во свидетельство от господина Миллера Нестеровым тексте и что многие явные между собою борющиеся прекословные мнения и нескладные затеи Академии бесславие сделать могут».65 Но только 12 сентября 1750 г. на основании заключительного отзыва Ломоносова и отзывов других профессоров Канцелярия подтвердила свое решение об уничтожении тиража речи Миллера.66 24 сентября был издан указ об уничтожении диссертации Миллера, «так как она предосудительна России».67

Из анализа упомянутых четырех основных документов, вышедших из-под пера Ломоносова во время этой дискуссии, видно, что его возражения касались широкого круга вопросов, в частности отношения к источникам древнерусской истории, политического акцента в описании некоторых событий на заре русской истории. И, наконец, — и это, разумеется, самое главное— в дискуссии с Миллером 1749—1750 гг. Ломоносов выступил впервые с критикой лженаучной и реакционной «норманской теории». Он «положил начало антинорманскому направлению в русской исторической науке», — писал В. В. Мавродин.68

Было" бы упрощением сводить возникновение норманской теории исключительно к деятельности немецких ученых на службе в русской Академии наук в 30-х годах XVIII столетия, т. е. ко времени господства клики Бирона при русском дворе. Летописная легенда о призвании варяжских князей действительно была возведена в ранг теории благодаря работам Г. 3. Байера, Г. Ф. Миллера, А. Л. Шлецера и др.

Но она никогда бы не смогла стать официальной исторической доктриной для правящих кругов царской России, если бы ее не поддерживали и не разделяли реакционные крути русского общества, если бы, наконец, у нее не было прочной историографической традиции в средневековой отечественной литературе и летописании.

Лженаучность и реакционность «норманской теории» в наши годы не подлежит никакому сомнению. Ее социологическая или теоретическая несостоятельность доказана советской исторической наукой с исчерпывающей убедительностью, хотя важный, но все-таки частный вопрос о конкретной роли норманнов в создании древнерусской государственности все еще требует серьезных исторических разысканий.

Самым крупным и наиболее выдающимся трудом М. В. Ломоносова является «Древняя Российская история». Начало и ход работы над ней могут быть прослежены с достаточной полнотой. Следует напомнить, что в отчете о своих занятиях за 1751 —1756 гг. Ломоносов в равной степени останавливался на работах по химии, физике, истории и словесным наукам.69 На основании этого уникального документа, неоднократно использованного в литературе, в частности А. С. Пушкиным, и материалов, привлеченных только в последнее время, можно наметить этапы работы Ломоносова над этим произведением. Начало работы над составлением «Древней Российской истории» надо датировать 1751 г. В письме к И. И. Шувалову от 10 сентября Ломоносов сообщал: «Делаю план российской истории».70

Когда Ломоносов взялся за составление истории России, отечественная наука имела определенную положительную традицию, на которую он опирался в своих самостоятельных разысканиях. Источниковедческой и историографической основой для Ломоносова стали русские летописи (в первую очередь, Нестор) , корпус античных и средневековых авторов и первое обобщающее произведение по русской истории — рукопись «Истории Российской» В. Н. Татищева.71

В 1751 —1752 гг. Ломоносов «для собрания материй к сочинению „Российской истории"» читал, делал выписки и замечания из рукописных и печатных источников и первого тома «Истории» Татищева. Нельзя не заметить, что выбор источников Ломоносовым во многом был предопределен рукописной работой его предшественника. В 1751 г. он ознакомился с «Нестером» по копии Кенигсбергской летописи, положенной Татищевым в основу начала «Истории Российской», с законами Ярослава, т. е., по-видимому, с рукописью «Русской правды», подготовленной Татищевым,72 с лицевым царственным, или Остер-мановским, древним летописцем,73 а также с книгами Крамера, Вейсселя, Гельмолда, Арнольда 74 и другими сочинениями, какими— нам неизвестно. В 1752 г. Ломоносов продолжал чтение средневековых писателей — Кранца, Иордана, Прокопия, Павла Дьякона, Зонара, Феофана Исповедника, Леона Грамматика, писателей XVII—XVIII вв. — Претория и Муратория, а также других авторов,75 нам неизвестных. При всей своей занятости, он, по его словам, «по досугам делал разные приуготовления и примечания к сочинению „Российской истории"».76

Таким образом, в 1751—1752 гг. Ломоносов собирает необходимые материалы для составления «Древней Российской истории». Не ограничиваясь предшествующим историографическим опытом — «Историей» Татищева, он самостоятельно занялся изучением древних и средневековых источников. Источники по истории скифов, сарматов, готов, аланов, вендов, прибалтийских племен и других изучались им систематически и глубоко: в 1751 г. он сделал 653 выписки и написал примечания к прочитанному на 15 листах, а в 1752 г.—*161 выписку на 5 листах.

Второй этап работы М. В. Ломоносова над «Древней Российской историей» начинается, насколько можно судить, примерно с 1753 г. Как видно из отчета, Ломоносов начал систематизировать собранный в прежние годы материал («записки из сочиненных прежде авторов приводил под статьи числами»), а также знакомиться с летописями Академии наук (без конспектирования), чтобы «общее понятие иметь пространно о деяниях российских».77 Одновременно он продолжал изучение источников: «Всемирной географии» Птоломея и «Писем и панегирика» Плиния Младшего.78 В это же время он особенно заинтересовался Татищевым. В октябре 1753 г. Ломоносов повторно просит И. И. Шувалова прислать второй том «Истории» Татищева, мотивируя это тем, что его предшественник «в первом много на второй ссылается».79

Насколько правящие круги тогдашней России интересовались работами Ломоносова в области русской истории, свидетельствует оживленная переписка между ним и Шуваловым. Ломоносов в письме к последнему от 4 января 1753 г. сообщал о перспективах и трудностях своей работы над историей.80 В недошедшем до нас письме Шувалова к Ломоносову от 28 декабря предыдущего года он, по-видимому, предложил Ломоносову ускорить занятия по русской истории, прекратив на время физические и химические исследования. Ломоносов с этим не согласился, он ответил, что «от всего сердца желал бы иметь такие силы, чтобы оное великое дело совершением своим скоро могло охоту всех удовольствовать, однако оно само собою такого есть свойства, что требует времени. Коль великим счастьем я себе почесть могу, ежели моею возможною способностию древность российского народа и славные дела наших государей свету откроются, то весьма чувствую». Здесь же Ломоносов сообщал о своем намерении окончить в 1753 году первый том «Российской истории».

31 мая 1753 г. Ломоносов вновь сообщил Шувалову, что первый том «Российской истории» будет готов в рукописи к новому году.81 Но свое обещание, как говорят, по причинам, от него не зависящим, он не сдержал. Во-первых, он был занят «множеством других дел»: в 1753 г. «чинил наблюдения электрической силы на воздухе с великой опасностью», во время которых погиб профессор физики Г. Ф. Рихман, составлял проекты иллюминации и фейерверков и т. д. Во-вторых, следует учитывать, что Ломоносову тогда приходилось фактически одному трудиться над историей России.82 И, в-третьих, по нашему мнению, в 1753 г. он не обладал достаточной историографической и источниковедческой подготовкой, чтобы составить руководство по русской истории, стоявшее бы на уровне современных научных требований, с использованием всего корпуса известных источников. Отчеты и материалы о работе Ломоносова над историей в последующие годы служат убедительным подтверждением сказанному.

Спор, долго длившийся в нашей историографии по поводу в своем роде первопричины, заставившей Ломоносова взяться за якобы не свойственный и чуждый ученому труд по составлению русской истории, в работах последнего времени решался в пользу признания личной инициативы Ломоносова. В. Р. Свирепая считает, будто версия самого Ломоносова о правительственном поручении написать историю России противоречит действительности, поскольку он «занимался подготовкой „Российской истории" задолго до поручения двора и независимо от него».83 С этим нельзя не согласиться, но ее утверждение, что Ломоносов настаивал на такой версии «в своих практических интересах», не может быть принято.84 Великий русский ученый-энциклопедист, посвятивший всю жизнь борьбе за лучшее будущее России, не мог оставаться безразличным к изучению истории Отечества, тем более тогда, когда ее пытались монополизировать в своих руках иностранцы, находящиеся на службе русской Академии наук. Нет особой необходимости повторять, что Ломоносов в истории видел большую воспитательную силу и пр. К тому же стремления Ломоносова создать научную и общедоступную историю России совпали с желанием правительства получить столь необходимое руководство или пособие по отечественной истории.

Таким образом, при решении вопроса о причинах, заставивших Ломоносова взяться за исторический труд, нельзя не учитывать его патриотической инициативы, но нельзя и игнорировать роли правительственного поручения. Если в современной историографии справедливо подчеркивается противоречивость исторических взглядов Ломоносова, то и в этом вопросе будет правильным признать дуалистическую позицию Ломоносова. Он хотел привлечь правительство, направить его для общего блага и в деле разработки истории (не будем говорить об его утопических иллюзиях в этом отношении), а правительство, в свою очередь, желало использовать Ломоносова в собственных целях. Правительство намеревалось увидеть в «Истории» восхваление самодержавия, а Ломоносов стремился прославить «славные дела» государей и народа. В первом случае — цари, а во втором — правители и народ должны были стать персонажами «Древней Российской истории». Взгляды Ломоносова на содержание предмета истории выходили за пределы феодальной историографии.

Хронологическим сопоставлением известных фактов легко уничтожается легенда о том, что Ломоносов начал заниматься историей по приказанию свыше. Уже только после того, как Ломоносов более двух лет работал над историей и продвинулся настолько, что даже думал закончить первый том своего произведения (к концу 1753 г.), он получил официальное распоряжение работать над ней. Во время пребывания Ломоносова в Москве Шувалов, по-видимому, в марте 1753 г. доложил Елизавете Петровне о занятиях ученого русской историей. Императрица, по словам Ломоносова, «охотно бы желала видеть российскую историю, написанную его штилем».85 Данное известие подтверждается и другим современным источником. В письме к знаменитому математику Леонарду Эйлеру от 12 февраля 1754 г. Ломоносов писал: «Императрица, удостоив меня милостивейшей беседы, заявила, между прочим, что ей приятно будет, если я напишу моим слогом отечественную историю. Итак, вернувшись в Петербург и составляя недавнюю мою речь, я часто за самой работой ловил себя на том, что душой я блуждаю в древностях Российских».86

В 1754 г. Ломоносов энергично продолжал изучение источников и литературы для «Древней Российской истории». В январе, феврале и марте он взял из библиотеки Академии наук около двух десятков различных книг, которые были использованы в первых главах первого тома. Он ознакомился с «Историей датчан» Саксона Грамматика, «Языческой религией кимров» Арнкила, двухтомной «Сокращенной историей» Кедрина, «Хронографией» Феофана Исповедника, с двумя томами «Истории о северных королях» Снорре Стурлезона, двумя томами сборников «Писатели венгерской истории», с «Анналами» Зонара, томами исторических сочинений Альбрехта Кранца, книгой Кромера «Тридцать книг о происхождении и деяниях поляков», сборником Линденброга «Писатели северной истории германцев и соседних с ними народов», с работой Иордана «История о происхождении и деяниях гетов или готов», с «Северной историей», Л. Паулина, с «Деяниями и следами датчан вне Дании» Понтопидано, «Готическим миром» Претория, «Историей Норвегии» Торфеуса, а в мае — с двухтомником «Представление о древних или полная география, разъясняющая лик земного круга от начала Рима до времен Константина» Целлариуса и с книгой Реенхельма «Сага об Олафе Трюгвазоне».87

В 1754 г. Ломоносов, по его словам, написал «Опыт истории словенского народа до Рурика: Дедикция, вступление, глава 1, 0 старобытных жителях в России; глава 2, о величестве и поколениях славенского народа; глава 3, о древности славенского народа, всего 8 листов». Это составляло по объему примерно 1 /4 первой части первого тома.

Работе Ломоносова мешала та обстановка, которая сложилась в результате борьбы против него Шумахера, Тауберта, Теплова и Миллера. Русский ученый вынужден был даже просить Шувалова либо поставить его в независимое положение в Академии наук, либо перевести его служить в другое учреждение, чтобы избавиться от бесконечных склок и преследований. В письме от 30 декабря 1754 г., говоря о возможности перехода в Иностранную коллегию, он надеялся принести там не меньше «пользы и чести отечеству», так как рассчитывал «употреблять вспоможение архивы к продолжению „Российской истории"».88

Таким образом, можно предположить, что Ломоносов не ранее середины 1754 г. закончил первый вариант начала первой части первого тома «Опыта истории словенского народа до Ру-рика», а именно «Дедикцию» и «Вступление», а также три первых главы, соответствующие в основном по названию известным в печатном издании.89 (В печатном издании всего 10 глав.)

В 1754, 1755 и 1756 гг. Ломоносов продолжал работу над «Российской историей». Он собрал 15 исторических манускриптов, которые «сличал между собою для наблюдения сходств в деяниях российских».90 О чем шла речь, трудно сказать: то ли Ломоносов сопоставлял известия древней русской истории по различным летописным источникам для первого тома произведения, то ли занимался работой над продолжением труда. Скорее всего, он завершал первый том и, быть может, трудился над сбором материалов для продолжения истории. Уже в эти годы Ломоносов успешно изучал и византийские источники. Позднее он писал: «Что же надлежит до исторических изысканий из византийского корпуса, то на сей конец уже несколько лет изыскано мною не токмо все, что до славенских и с ними сплетенных народов надлежит в константинопольских писателях, но и в древнейших греческих, как в Геродоте, Страбоне, Птоломее и в других, мною приискано для примечаний на древнюю часть российский истории».91

К концу 1755 г. у Ломоносова был готов опыт описания «владения первых великих князей российских Рурика, Олега, Игоря», что совпадало с первыми тремя главами второй части «Древней Российской истории». (В печатном издании всего 11 глав.)

12 марта 1757 г. Ломоносов подвел итог своей работы над историей за время с 1753 по 1756 гг. В этот период, по его словам, он упражнялся «в собирании и чтении надлежащих к тому документов, оные разобрав по главам, и первого тому семь глав привел в порядок, при том сочинил вступление и дедикцию». Уже в январе 1757 г. появилась возможность выпустить в свет первый том «Древней Российской истории».92 Намерение сдать в печать свой труд в 1757 г. Ломоносов подтвердил и в марте, присутствуя в Канцелярии.93 Тогда же в январе началось переписывание набело предисловия к «Российской истории».94

Ломоносов обратился в Синод с просьбой представить в Академию копии с хранящихся в монастырях исторических документов о времени их постройки, мотивируя свою просьбу тем, что это необходимо для составления истории России.95 Ломоносов по-прежнему продолжал изучение рукописи «Истории Российской» Татищева.96 Обращает внимание, что Ломоносов тогда же заинтересовался «Рисовальными портретами российских государей и великих князей» И. Штенглина, сброшюрованными в библиотеке Академии наук.97

Первый том «Древней Российской истории» был закончен только к середине 1758 г. 22 июля рукопись была отдана для переписывания набело.98 Распоряжение о напечатании в академической типографии труда Ломоносова последовало 9 сентября. Было решено выпустить книгу большим для того времени тиражом— 2400 экземпляров. В октябре 1758 г. типография приступила к печатанию первого тома «Древней Российской истории».99 Однако после того как было отпечатано всего 3 печатных листа, 8 марта 1759 г. Ломоносов взял рукопись из типографии для переработки примечаний. Печатание его труда было приостановлено, а напечатанные листы уничтожены.100 Только в 1763 г. возобновилось печатание книги.

Спрашивается, почему потребовался столь большой срок для продолжения набора? На этот историографически важный вопрос обычно отвечают следующим образом. Как известно, Ломоносов уделял большое внимание оформлению книги. Академия в этом шла ему навстречу. Но Ломоносова не удовлетворяла избранная им форма «примечаний», что и явилось причиной невыхода книги.101 К сожалению, мы располагаем очень немногочисленными документами, относящимися к этому еще не совсем ясному эпизоду. Можно только сказать, что практика издания книг в то время была действительно несовершенна. Например, диссертация Миллера 1749 г. печаталась по очень громоздкой системе, т. е. ссылки на источники делались на полях, с примечаниями и изъяснениями под основным текстом. Но так или иначе, объяснять столь длительную задержку выхода книги Ломоносова одними «техническими причинами» вряд ли можно. Небезынтересен отзыв Я. Я. Штелина о той обстановке, в которой происходила подготовка к изданию «Древней Российской истории» в 1758 г. «История русского государства была отдана тиснению при Академии осенью 1758 года, без всякого предварительного прочтения и одобрения, — писан он. — Даже историческая конференция при Академии не знала ни слова более тех, которые видели это сочинение и печатали его. Один потаенный приказ президента Академии утвердил его печатание».102

Можно высказать еще одно предположение. Вероятно, прекращение печатания «Древней Российской истории» в 1758 г. связано не только с тем, что Ломоносов не был удовлетворен формой издания, но и содержанием. Работа Ломоносова над материалами для Вольтера, стремящегося к самому широкому описанию экономической и культурной жизни Российской империи при Петре I, возможно, заставила Ломоносова подумать о доработке своего труда.

Данных о продолжении Ломоносовым работы над «Древней Российской историей» после того, как он взял рукопись книги из типографии (т. е. с 1758 по 1763 гг.), почти нет. В 1760 г. он готовил к изданию «Краткий Российский летописец» и вряд ли имел возможность серьезно заняться своим главным трудом по истории России. Известно только, что в 1761 г. Ломоносов взял из Академической библиотеки книгу «Московская хроника» Петрея, а из книжной лавки Академии «Рисовальную книгу князей» Штенг-лина. В начале 1762 г. он получил в библиотеке первый том «Генеалогических таблиц» Гюбнера.103

В феврале 1763 г. Ломоносов представил в Канцелярию Академии наук записку о печатании первого тома «Российской истории» и рукопись своего труда, которая заключала «российские деяния от самой древности даже до кончины великого князя Ярослава Первого, т. е. до первого главного разделения самодержавства Российского».104 В этой же записке Ломоносов не совсем ясно для нас писал еще о двух частях «сего ж тома», из них «первая до Батыева нашествия, то есть до порабощения Российского татарами, вторая до великого князя московского Ивана Васильевича, когда Россия вовсе освободилась от татарского насильства». Однако вряд ли эти две последние части первого тома к 1763 г. были написаны.

Академическая канцелярия дала указание типографии напечатать «с крайней поспешностью» первый том «Древней Российской истории» в количестве 2425 экземпляров. К работе было приступлено уже 11 марта, но книга увидела свет после смерти великого Ломоносова только в 1766 г.105

Сдав в типографию второй вариант первой книги, отличавшийся, наверняка, от первоначального текста, Ломоносов, по-видимому, усиленно взялся за работу над продолжением «Древней Российской истории». В 1764 г. он получил из библиотеки Академии «Летописец большой», т. е. «Степенную книгу», рукопись «Хроники» Стрыйковского.106 В том же году он предложил послать в Старую Руссу вместе с профессором химии И. Г. Леманом студента Шпынева, который должен был собрать некоторые исторические сведения, касающиеся «древностей» этого города.107

Итоговым документом о результатах работы Ломоносова в области истории до начала 1764 г. является известная «Роспись сочинениями и другим трудам советника Ломоносова», приложенная, по-видимому, к его письму М. И. Воронцову от 19 января 1764 г. Из нее узнаем, что, кроме «Краткого летописца Российского» и первого тома «Российской истории», он собрал «многие рукописные известия, до российских дел надлежащий, собственным коштом» и прочел «многия книги домашних и внешних писателей; из них выписаны всякие надобности в продолжении ,,Российской истории4*».108 Других материалов о продолжении ломоносовского труда мы не имеем.

Необходимость .заменить давным-давно устаревший «Синопсис» была понятна многим. Ломоносов, хотя неоднократно и ссылался на авторитет этого исторического произведения, не мог не видеть его недостатков.

В «Росписи упражнений» за 1759 г. Ломоносов отметил, что он: «1. Сделал самый краткий перечень российской истории. 2. Сочинил таблицу российской императорской фамилии».109 Это значило, что Ломоносов подготовил две части из трех «Краткого Российского летописца». Произведение было напечатано к осени 1760 г. Считают, что с 1760 по 1775 г. вышло три издания «Краткого Российского летописца» большим для того времени общим тиражом — 4200 экземпляров.110 Кроме того, произведение получило довольно широкое распространение в списках, часто встречающихся в различных библиотеках.111

«Краткий Российский летописец» был написан М. В. Ломоносовым при участии помощника библиотекаря библиотеки Академии наук А. И. Богданова — библиографа и историка. В автобиографии, известной благодаря П. П. Пекарскому,112 Богданов, в частности, сообщил, что «краткий экстракт о державных российских князьях и с славными их делами написал, которая и напечатана... Ломоносовым».113 Все исследователи долгое время относили это показание Богданова к третьей части книги. Только Л. Б. Модзалевский считал, что речь идет о второй, т. е. основной части «Краткого Российского летописца».1,14 Однако не. менее основательно соображение, что Ломоносов подверг собранный Богдановым материал редакторской обработке. Его почерк чувствуется в нескольких местах, например в статье о Петре Великом.

В «Кратком Российском летописце» имеется совершенно определенное показание Ломоносова о том, что это произведение есть не что иное, как «сокращение из сочиняющейся пространной истории», т. е. «Древней Российской истории». Материал, изложенный Ломоносовым в шести параграфах «Показания Российской древности», с которого начинается «Краткий Российский летописец», не только по объему, но и по характеру значительно разнится с его выводами десяти глав первой части «Древней Российской истории». Основное соображение Ломоносова о варягах-россах, одноплеменных пруссам, т. е. мысль о славянском происхождении варяго-руссов, вышедших из Пруссии, в «Кратком Российском летописце» проведена куда менее отчетливо, чем в «Древней Российской истории», хотя, в первом случае, говоря об успехах России в Семилетней войне, он уже считал прусскую землю отчиной «первоначальных российских государей».

В связи с признанием самого Ломоносова о том, что в 1760 г. он еще «сочинял пространную историю», а также в результате сопоставления выводов двух его произведений можно заключить, что «Краткий Российский летописец» является более ранним произведением, чем «Древняя Российская история». Эволюция взглядов Ломоносова может быть прослежена на этих произведениях достаточно убедительно. Поэтому, если Шлецер в предисловии к «Древней Российской истории», озаглавленном «К читателю», тенденциозно создавал впечатление, что Ломоносов только после «Краткого Российского летописца» взялся за составление «пространной истории российского народа», то современные исследователи, поместив «Древнюю Российскую историю» прежде «Краткого Российского летописца», допустили большую ошибку. «Краткий летописец» не является шагом вперед по сравнению с «Древней Российской историей». Сам Ломоносов, перечисляя свои труды по истории (1764 г.), хронологически на первое место поставил «Летописец».115

Не следует преувеличивать историографического значения «Краткого Российского летописца». Если он стал на короткое время пособием по изучению отечественной истории, то на последующее развитие русской исторической мысли «Краткий Российский летописец» серьезного влияния оказать, конечно, не мог. Его первая часть была конспективна, вторая — главная часть — давала только самые сжатые справочные данные о князьях и царях (хронологию правления, важнейшие события и иногда характеристику князя или царя), а третья, хотя и была актуальна, как генеалогическая справка, но только расширяла и уточняла работу Татищева и «Родословные таблицы» Иоганна Гюбнера, хорошо известные в России. Тем не менее появление даже такого упрощенного в историографическом смысле пособия по русской истории было столь своевременно и необходимо, что Ломоносов, выпуская в свет первое издание, думал об исправлении и дополнении «Краткого Российского летописца». Сознавая недостатки своей книги, Ломоносов в примечании на последней странице «Летописца» писал: «При втором издании сея книжицы все, что еще в летописцах и известиях сыскаться может, присовокуплено будет; и если что по другим надежнейшим известиям инако найдется, без поправления не останется».116

В октябре 1760 г. Ломоносов, собираясь продолжать работу над третьей частью «Краткого Российского летописца», где должны были быть помещены гравированные портреты всех русских князей и царей, обратился в Канцелярию с просьбой послать в Новгород, Тверь, Москву, Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Нижний Новгород, Муром, Суздаль, Владимир, Переславль-Рязанский, Чернигов, Киев, Смоленск и Псков, «в древние столичные государственные и владетельных князей городы», «способного живописца», «для собрания российской иконологии бывших в России государей обоего пола и всякого возраста», т. е. для снятия копий в церквах и монастырях с изображений русских князей и царей и надгробных надписей.117 Ломоносов также проявлял интерес к надгробным надписям в городе Брно в Моравии.118 В январе 1761 г. Академия наук получила от Синода разрешение снимать копии с надгробий и «парт-ретов» князей и царей в церквах и монастырях (для этого думали послать художника Андрея Грекова).119 Целью данного мероприятия являлось составление «полного родословия российских государей», которое предпринималось Академией. Известно, что Ломоносов был неудовлетворен «родословными гры-дорованными таблицами», изданными Академией наук в начале 40-х годов в исполнении И. Штенглина,120 так как они давали изображения только некоторых правителей, причем исполненные без всякого сходства с оригиналом.

Следует напомнить, что история в картинах или изображениях правителей привлекала внимание не только Ломоносова. Изучение серии татищевских портретов князей, «рисовальных портретов» Штенглина, ломоносовских характеристик к «Идеям для живописных картин российской истории» и «Медалической истории» М. М. Щербатова может дать очень ценный материал не только для истории искусства в России, но и истории исторической мысли. Наблюдения И. И. Полосина над портретными характеристиками холопов по кабальным книгам XVI — XVII вв.121 позволяют сделать вывод об устойчивой традиции «словесного портрета» в русском быту и несомненном влиянии ее на творческие интересы и приемы историков XVIII в.

Предложение Ломоносова встретило поддержку, но по ряду причин выполнено не было,122 хотя Ломоносов считал сохранение памятников старины важным не только для «позднейших потомков», но и для того, «чтобы показать и в других государствах российские древности».

Работа над составлением родословной таблицы русских царей, однако, не остановилась. В начале 1762 г. президент Академии К. Г. Разумовский через Ломоносова приказал «для поднесения е. и. в. (Петру III. — С. Я.) написать при Академии всей государской фамилии родословную таблицу в лицах живописною искусною работою...» Никаких следов конкретных результатов этого распоряжения мы не находим.123

Для полного обзора деятельности Ломоносова как историка следует представить его работу над различными сюжетами русской истории в 50—60-х годах. Имея в виду, что все его творчество проникнуто глубоким и серьезным историзмом, перечислим, однако, только те труды Ломоносова, в которых он непосредственно касался отечественной истории.

Нельзя пройти мимо выступления Ломоносова по поводу статьи переводчика Синода Г. А. Полетики «О начале, возобновлении и распространении учения и училищ в России и о нынешнем состоянии», предназначенной для помещения в журнале «Ежемесячные сочинения» в 1757 г. Не вдаваясь в оценку напряженной борьбы Ломоносова с его противниками, которая вновь накалилась, укажем, что главное возражение русского ученого автору статьи по истории просвещения в России заключалось в замалчивании Полетикой деятельности школ в X—XVII вв.124 Ломоносов, в объяснении истории русской культуры, как и Татищев, исходил из признания наличия школ, ремесел и законодательства на Руси с древнейших времен. Поэтому он писал, что «пиэ< су» Полетики по причине «разных непристойностей» печатать не следует.125

Борьба «с неприятелями русских наук» занимала большое место в жизни и творчестве "Ломоносова. В «Краткой истории о поведении Академической канцелярии в рассуждении ученых людей и дел с начала сего корпуса до нынешнего времени» Ломоносов подверг резкой критике администраторов Академии наук, тормозивших развитие науки и просвещения в России.126 В письме Л. Эйлеру, написанном в феврале 1765 г., незадолго до смерти, Ломоносов, как бы обозревая свой тернистый путь в науке, писал о препятствиях, чинимых ему Шумахером, Миллером, Таубертом и Разумовским.127

Особое место в научной биографии Ломоносова и в историографической литературе занимает вопрос об его отношении к А. Л. Шлецеру. Почти весь 1764 г. Ломоносов неоднократно выступал против Шлецера. 10 мая 1764 г. последний подал в Канцелярию рапорт с просьбой присвоить ему звание профессора. К рапорту был приложен сборник исторических и филологических этюдов, объединенных под названием «Опыт изучения русской древности в свете греческих источников». Ломоносов не замедлил написать отзыв на сборник Шлецера, в котором весьма резко осуждал положения шлецеровской работы.128

Когда Шлецер подал свой план научных работ, достоинство которого было несомненным, Ломоносов написал отрицательный отзыв.129 Он был очень обеспокоен, чтобы Шлецер не использовал копии неизданных рукописей в ущерб авторитету России, боясь злоупотреблений с его стороны.130 В этом новом конфликте Сенат поддержал Ломоносова и направил указ президенту Академии наук, требуя произвести расследования по поводу того, собирается или нет Шлецер увезти с собой за границу неопубликованные материалы по русской истории.131

Когда Шлецер подал в Академическое собрание записку об отъезде на родину и представил новый план научных занятий, намеченный им для работы за границей, то Ломоносов сразу же не без удовольствия написал, что он не думает его задерживать в России, а что касается отзыва на план Шлецера, то он вновь не одобрил его.132

После того как Шлецер был назначен ординарным профессором истории и получил особо выгодные условия для работы, в частности, право представлять свои труды Екатерине II, минуя Академическое собрание и Канцелярию, Ломоносов в январе 1765 г. написал записку о своем отрицательном отношении к этому назначению.133

Еще раньше он написал отзыв на «Русскую грамматику» Шлецера. Это был наиболее резкий документ, вышедший из-под пера русского ученого и направленный против немецкого автора.134 Тогда же Ломоносов высказался по поводу шлецеровского перевода маньчжурского сочинения «Обстоятельное описание происхождения и состояния маньджурского народа и войска, в осьми знаменах состоящего».135

Тема Петра I в русской историографии XVIII в. была одной из проблемных. Историческая оценка эпохи, связанной с деятельностью Петра I, органически сочеталась с общественно-политической значимостью ее. Идеализация Петра и его политики в 40—60-х годах XVIII в., мало сказать, имела политический смысл, но носила порой оппозиционный характер. Требование передовых общественных деятелей следовать по пути, проложенному Петром, отнюдь не означало возврата к пройденному этапу исторического развития России. По их представлению, только Петр смог обеспечить все необходимое для развития страны. А поскольку царский престол замещали тогда далеко не авторитетные персоны, то преемникам Петра I следовало идти по его пути во что бы то ни стало. Такое категорическое утверждение, исходившее от передовых кругов русского общества, если субъективно звучало как панегирик, то объективно означало рекомендацию действовать не так, как практически поступали правящие верхи царской России.136

Петровская тема в первой половине XVIII столетия, точнее до 70-х годов, естественно, не достигла такой остроты как, скажем, в 80-х годах того же века. 1782 год является значительной вехой в развитии русской исторической мысли. Открытие непревзойденного монумента Петру I — «Медного всадника» — вызвало горячие выступления А. Н. Радищева, М. М. Щербатова, И. И. Голикова и др. Если представитель дворянской историографии князь М. М. Щербатов критиковал преобразования Петра Великого справа, т. е. с реакционных позиций, то великий русский революционер и республиканец А. Н. Радищев впервые в историографии выступил с критикой слева, т. е. с революционных позиций. Он осуждал самовластье и деспотизм Петра, который «истребил последние признаки дикой вольности своего отечества». Но больше всего он осуждал преобразователя за то, что Петр мог бы еще решительнее возвысить себя и отечество, если бы утвердил «вольность частную».

До радищевской оценки Петра Ломоносов еще подняться не смог. Потребовался опыт Крестьянской войны и Великой французской революции, чтобы можно было окончательно убедиться в реакционной природе самодержавной власти в России.

Интерес к Петру I у Ломоносова не угасал на протяжении всей его жизни. Как мы могли убедиться выше, Ломоносов уже в 1742 г. думал о написании книги «Жизнь Петра Великого». В речи 1749 г., посвященной Елизавете Петровне, он вложил в уста императрицы призыв к изучению истории и прославлению Петра. «Не описанны еще дела Моих предков, и не воспета по достоинству Петрова великая слава», — заявлял Ломоносов.137 Он считал Петра одним из самых великих государей, идеалом, к которому должны стремиться другие правители. Там, где он говорил о Петре, он показывал его героем, характеризовал лишь положительные стороны его деятельности и эпохи.

Известно, что в своей практической деятельности Ломоносов постоянно обращался к Петру. Летом 1754 г. он демонстрировал в Академическом собрании разработанные им проекты медалей в память Петра I.138 В конце этого же года он начал писать «Слово похвальное Петру Великому», которое было напечатано и прочтено им в публичном собрании Академии наук 26 апреля 1755 г.139 В этом произведении Ломоносов писал о победах и заслугах Петра, идеализируя его, уподобляя богу: «Итак, ежели человека, Богу подобного, по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великого не обретаю». Надо отметить, что об этом выступлении Ломоносова через два дня появилось довольно об-широе сообщение в «Санкт-Петербургских ведомостях». В мае 1755 г. под наблюдением Ломоносова велась работа над мозаичным портретом Петра I.140 В 1756 г. Ломоносов начал писать героическую поэму «Петр Великий», в первых двух песнях которой описывал путешествие императора на север, битвы со шведами и опасности, которым подвергался Петр. В отчете о трудах своих в 1756 г. Ломоносов писал: «Сочиняю героическую поэму, именуемую „Петр Великий”».141

Обращаясь к петровской теме от случая к случаю, хотя и неизменно, Ломоносов смог заняться этой эпохой достаточно систематически в связи с поручением Вольтеру написать историю Петра.

Полемика ученых Петербургской Академии наук с Вольтером — автором «Истории Российской империи при Петре Великом», не прошла бесследно в историографии, хотя из-за неполноты материала не может считаться изученной до конца. Исследования Е. Ф. Шмурло,142 комментарии к шестому тому «Полного собрания сочинений» Ломоносова,143 статья Ф. Я. Приймы 144 и некоторые другие работы последнего времени позволяют вкратце представить ее себе так.145

В нашей литературе давно покончено с представлением о своекорыстной заинтересованности Вольтера в работе над историей Петра I. М. П. Алексеев, разрушивший эту легенду, считает, что идея взяться за труд «вовсе не была внушена ему из России, а выросла вполне органически из его собственных историко-философских исканий и литературных интересов».146

Вольтер получил предложение написать историю Петра I в начале 1757 г. Уже в августе он сообщил И. И. Шувалову (которого, напомним, Вольтер называл «вице-императором всея Руси») о высылаемых ему первых восьми главах начатого труда, которые Вольтер считал «легким наброском». В самом начале сентября Ломоносов высказал свое мнение о перспективах работы Вольтера. В письме к Шувалову от 2 сентября 1757 г., которое является основным документом, дающим материал для суждения Ломоносова о Вольтере как историке, он одобрил поручение Вольтеру написать историю России при Петре.147 Ломсн носов, хотя и относил Вольтера к числу бесспорных классиков французской литературы,148 но не разделял его радикального свободомыслия.148 «К сему делу, по правде, Вольтера никто не может быть способнее, только о двух обстоятельствах несколько подумать должно»,150 — начинал Ломоносов и, сразу переходя к критическим соображениям, писал: «Первое, что он человек опасный и подал в рассуждении высоких особ худые примеры своего характера. Второе, хотя довольно может он получить ог нас записок, однако перевод их на язык, ему знаемый, великого труда и времени требует». Поэтому для того чтобы поставить работу Вольтера под известный контроль, Ломоносов внес не* сколько существенных предложений. Во-первых, Вольтеру следовало составить краткий план, который должен был исходить из его, Ломоносова, материалов: «из сокращенного описания дел государственных» и «панегирика» Петру, т. е. из «Похвального слова Петру Великому». Что касается «сокращенного описания», то оно нам неизвестно, но можно предположить, что речь шла не о работе Ломоносова, до нас не дошедшей, а об одной из многочисленных в ту пору компиляций, составленных на основе «Гистории Свейской войны». Во-вторых, по идее Ломоносова, после того как Вольтер составит план, он должен будет прислать его в Петербург, и только после этого ему следовало сообщить «переводы с записок по частям» в соответствии с порядком плана.

Но письмо Ломоносова к Шувалову практического значения иметь уже не могло, так как Вольтер написал начало произведения. А успел или нет Ломоносов ознакомиться с первыми восьмью вольтеровскими главами, прежде чем написал это письмо, судить трудно. Скорее всего нет. Это подтверждается тем, что Ломоносов не смог поставить под контроль работу Вольтера над историей Петра, а вынужден был ограничиться отдельными, пусть даже весьма существенными замечаниями и посылкой некоторых материалов для его произведения. Что касается «Слова похвального Петру Великому», которое Ломоносов рассматривал как своего рода программный документ для произведения Вольтера, то оно, несмотря на настойчивые предложения Ломоносова Шувалову о скорейшем переводе его,151 дошло до автора «Российской империи при Петре Великом» примерно через два года.152

Легко понять настороженное отношение Ломоносова к правительственному поручению написать историю России при Петре I иностранцу — пусть даже Вольтеру. Недоверие Ломоносова к трудам иностранных ученых по русской истории проистекало не только из национальной тенденциозности, и не только объяснялось порой откровенной враждебностью «многих внешних писателей». Оно имело более глубокие корни. В эпоху бурного развития национальной историографии во всех странах Европы, в том числе и в России, история часто использовалась в качестве вспомогательной дисциплины в политике, как внешней, так и внутренней. История, можно сказать, перефразируя известное выражение, во многом стала служанкой политики. Само понимание истории как суммы нравоучительных случаев, полезных или вредных примеров, которыми следует руководствоваться, также превращало ее в практическое руководство по воспитанию морали в определенных политических классовых целях. Ломоносов, прекрасно понимая общественно-политическое и государственное, воспитательное и патриотическое значение истории, справедливо считал, что подлинная отечественная история может быть создана только настоящим русским ученым, хорошо ориентирующимся во всей совокупности русских источников, которых не могут заменить даже первоклассные переводы, требующие к тому же много времени и труда.

В свою очередь правительство, естественно, было заинтересовано, чтобы труд Вольтера был написан в благожелательном для ' России духе. Поэтому подготовка необходимых материалов для «Истории Российской империи при Петре Великом» была возложена на Я. Я. Штелина, Г. Ф. Миллера, М. В. Ломоносова и других. Материалы, присланные из России Вольтеру, хранятся до сих пор в Вольтеровской библиотеке в Ленинграде и состоят из отдельных исторических документов и замечаний на первые восемь глав вольтеровской книги.153

Вольтер наотрез отказался признать какое бы то ни было методологическое значение рекомендаций Ломоносова для его исторического произведения. Он неохотно писал о достоинствах «Слова похвального», даже не упомянув имени автора, тогда как несколько позже (1771 г.) «Слово» тверского архиепископа Платона Любарского встретило у него восторженный прием: Вольтер сравнивал русского словописца с древнегреческим философом Платоном. .

Вольтер заподозрил Ломоносова в панегирическом отношении к Петру, якобы заменившем автору правильную историческую оценку. Вольтер не без едкости писал по этому поводу: «То, что есть одна только похвала, часто служит к единственному показанию сочиннтелева разума. Одно наименование заставляет читателя быть в осторожности (Вольтер имеет в виду заглавие произведения — „Похвальное слово”. — С. Я.); одни истины истории могут заставить рассудок верить и удивляться». Поэтому Вольтер, знакомый с «камер-фурьерскнм журналом» Петра, т. е. с «Журналом или поденной запиской Петра Великого», отдал предпочтение историческому труду перед историко-литературным. Он продолжал: «Прекраснейшее слово похвальное Петру Великому есть, по моему мнению, дневные его записки, в которых всегда видят его среди войны, занимающегося мирными художествами и науками, и, яко законодателя, пробегающего области свои, между тем он, как герой, защищал их от Карла XII».154 Вольтер тогда, по-видимому, мало знал Ломоносова как ученого и, естественно, еще меньше или, вернее, совсем не представлял Ломоносова в роли историка. Правда, несколько позднее, познакомившись с ломоносовскими материалами, присылаемыми ему из Петербурга, и с его «Кратким Российским летописцем», он смог, как полагает М. П. Алексеев, составить мнение о Ломоносове как историке.

Ф. Я- Прийма, сделавший попытку проанализировать отношения между Ломоносовым и Вольтером, объяснял их чисто психологически. Требование составить план «Истории» и желание Ломоносова идейно воздействовать на французского автора Вольтер, по его мнению, «мог оценить как посягательство на свою авторскую самостоятельность, как претензию члена Петербургской академии на соавторство с ним, Вольтером. Только уязвленное авторское самолюбие Вольтера могло продиктовать. . . такие оценки».155 Но дело, конечно, не в авторском само-л юбии.

Однако если для историографии вопрос об отношении Ломоносова к Петру I или Ломоносова к Миллеру нуждается только в уточнении подробностей, то взаимоотношения великого русского ученого и великого французского просветителя в историографическом плане требуют самостоятельного изучения. К сожалению, мы опять-таки располагаем слишком малым количеством материалов для суждения об этом.156 Мы не сможем останавливаться на ходе обсуждения рукописей вольтеровского труда и откликов на два тома «Истории Российской империи при Петре Великом», а отошлем к работам Е. Ф. Шмурло. По его подсчетам, русские критики труда Вольтера сделали 1091 замечание (он имел в виду соображения Ломоносова, Миллера и, отчасти, Бюшинга). Учитывая, что многие замечания были идентичны или очень близки между собой, Шмурло сгруппировал их в 490 примечаний, которыми снабдил соответствующие места текста книги Вольтера.1Г,? И хотя Шмурло интересовало не столько то, «как критиковали книгу Вольтера», сколько как «воспринял сам Вольтер указания критики»,158 его «Сводку» следует признать основным материалом для изучения полемики между двумя направлениями в историографии 50—60-х годов XVIII в.

Замечания оппонентов Вольтера из России носили различный характер. Одни имели принципиальное значение, другие затрагивали отдельные важные вопросы русской истории, третьи касались подробностей, четвертые — транскрибирования русских слов, типографских погрешностей и т. п. Руководящая роль Ломоносова в рецензировании произведения Вольтера видна из того, что он, прочитав еще в рукописи первые 8 глав первого тома, послал замечания автору, который в какой-то мере их использовал при подготовке книги.159

Русский ученый упорно стремился воздействовать на характер вольтеровского труда. Он подбирал, редактировал и готовил материалы для французского просветителя. Ломоносов, располагавший значительным фондом источников о Петре, уже при письме Шувалову от 10 октября 1757 г.160 препроводил для перевода на французский язык и пересылки Вольтеру «Сокращенное описание самозванцев и стрелецких бунтов». Упоминаемое в письме «Сокращение о житии государей царей Михаила, Алексея и Федора» Ломоносовым тогда еще окончено не было. Этот экстракт нам до сих пор неизвестен; скорее всего, он был составлен на основании рукописей продолжения «Истории Российской» В. И. Татищева, попавших позже в известные портфели Миллера и имевшиеся тогда в Академии наук. Ломоносов продолжал заботиться о материалах для исторической работы Вольтера и их переводах в 1759 г., рекомендуя переводчиком профессора Мо-дераха.161 Участвовал Ломоносов и в подготовке для Вольтера «Краткого описания России», и в составлении экстракта из «Описания земли Камчатки» С. П. Крашенинникова.162

Замечания Ломоносова шли по двум направлениям: по линии исправления общей оценки деятельности Петра и истории России и уточнения некоторых событий и фактов, искаженных или утрированных Вольтером. Уже первое замечание Ломоносова свидетельствовало о разных с Вольтером оценках Карла XII и Петра I. Автор «Истории Карла XII» (1730) и «Века Людовика XIV» (1751), приступив к работе над историей Петра, еще, пожалуй, не освободился от обаяния личности шведского короля. Вольтер, начиная труд о Петре в старом духе прославления шведского полководца, писал: «В первые 18 лет нынешнего столетия никакой герой в Севере не был известен, кроме Карла второго на-десять». М. В. Ломоносов, цитируя сказанное, отвечал французскому автору: «Геройские дела Петровы, великие предприятия и труды славны учинились еще прежде Левенгауптской и Полтавской батальм. Карл 12 показал бегством своим больше себя героя в Петре Великом задолго до 1718 года».163

Как видно, поправка Ломоносова касалась не только национального самолюбия, но прежде всего требования принципиальной оценки важнейших исторических событий начала XVIII в., связанных не только с персональным участием Карла XII и Петра I. В дальнейшем Вольтер, как известно, внес небольшую, но важную поправку: вместо точного указания на «первые 18 лет», т. е. время до смерти Карла XII, он дипломатично исправил: «В первые годы». Вызвала замечание Ломоносова и недостаточно верна, по его мнению, характеристика Москвы. У Вольтера в рукописи Москва была названа «нарочитым городом»; в «Примечаниях» к этому месту Ломоносов написал: «Москва великий город, первого рангу во всей Европе»; в печатном издании Вольтер назвал Москву столицей империи. Из 40 различных замечаний Ломоносова Вольтер принял не все, но некоторые вынужден был учесть при переработке первоначального текста книги.164

Ломоносов настаивал на показе положительных сторон русской жизни в истории страны, считая неуместным в книге, рассчитанной на широкие круги иностранных читателей, выдвигать на первый план недостатки. В этом сказался не так называемый консерватизм русского гения в общественно-политической деятельности, а его стремление пропагандировать лучшее в целях прогрессивного развития России. Поэтому нельзя согласиться не только с Е. Ф. Шмурло, который считал, что Ломоносов в своих критических замечаниях на работу Вольтера уступает место объективного историка горячему патриоту,165 но и со всеми теми историками, которые полагают, что патриотизм в XVIII в. являлся тормозом для науки.

Когда Вольтер упорно отказывался принять замечания Ломоносова, а затем Миллера насчет, скажем, того, что Киев не был построен византийскими императорами, а татарское иго было свергнуто не Иваном IV, а ранее, то здесь мы встречаемся не только с уязвленным национальным самолюбием, но и с негодованием историков, для которых исторический факт является незыблемой основой научного изучения.

Спор между Ломоносовым и Вольтером об истории России времени правления Петра I имел, конечно, не личное, а историографическое значение. Вольтер, как Дидро и многие другие французские просветители, выступал против «варварской древности», а Ломоносов требовал предыстории к эпохе, связанной с именем Петра Великого. Вольтер недооценивал древность славянской культуры и ее сравнительно высокий уровень, а Ломоносов добивался от европейского историка верной картины общественной и культурной жизни России. Вольтер явно переоценивал роль иностранцев при Петре I, недооценивал силы русской армии в битве при Нарве в 1700 г. и т. д. Ломоносов стремился помочь Вольтеру в правильном понимании многих сложных явлений русской истории. И в некоторых случаях, как известно, ему это вполне удавалось. Вольтер вынужден был, например, переделать главу о стрелецких бунтах в соответствии с ломоносовскими материалами.

Вольтер, не игнорируя значения личности в истории, как представитель нового историографического направления буржуазной исторической мысли, отказывался сводить историю к биографии даже такого великого человека, каким, по его мнению, бесспорно, был Петр Великий. Поэтому тематика, характерная для феодальной историографии, с ее подробнейшими описаниями битв, придворных интриг, церковных событий, частной жизни правительствующих особ, его не устраивала.

Однако непоследовательность буржуазной исторической мысли не позволила Вольтеру, да и не только ему (вспомним более поздние времена, — например, С. М. Соловьева), до конца порвать со старыми представлениями. Для него народ олицетворялся в государстве, а государство в правителе. В лице Петра I он видел воплощение всех лучших сил русской нации. Поэтому, повествуя о «цветущем состоянии Российской империи», он искренне полагал, что все успехи были делом рук одного человека, и таким человеком мог быть только Петр Великий. Культ личности для буржуазной историографии являлся одним из характернейших признаков, так как он вытекал из идеалистического понимания истории, преувеличивающего значение идей и роли отдельных носителей их.

Но тем не менее Вольтер в историографическом отношении далеко ушел вперед по сравнению с многими современниками. Он не только применил философию к истории, но и изменил содержание ее, повернув центр тяжести изучения в область внутренней, гражданской истории. Новая тематика у Вольтера требовала новых источников и новых сведений. Ему понадобились для написания истории России данные о приросте населения страны, сведения о соотношении дворянства и духовенства к числу крестьян, численность регулярного войска, цифры и факты о торговле, справка о заведении морского дела, сведения о промышленности, финансах, нравах и т. д. и т. п. Его интересовал и такой методологически важный вопрос: что было заимствовано из-за границы и что развивалось на отечественной почве.

Когда в первой половине 1760 г. в Петербурге, наконец, появилось первое издание I тома книги, вышедшей в Женеве в 1759 г., то Ломоносов и Миллер вновь отправили Вольтеру свыше двухсот «примечаний».160

Материалы по рецензированию второго тома вольтеровской «Истории» также свидетельствуют о том, что в Петербурге критика продолжения работы Вольтера началась еще в рукописи. Миллер сделал «Примечания» (всего около 200 замечаний) по всему тому, за исключением небольшой 7 главы.167 Шестнадцать новых замечаний, сделанных Ломоносовым, Вольтер не принял, хотя они вносили ряд ценных поправок. Так, например, в пункте третьем Ломоносов писал: «Петра Великого скифом называет. Что отнюдь неправда, затем, что славяне скифами никогда не назывались, не токмо что не бывали». Он заметил также, что «описание Санкт-Петербурга весьма дурно» и т. д.

Новые замечания и соображения ученых русской Академии наук были встречены Вольтером недружелюбно. Он отказался от последовательного разбора критики, ставя под сомнение ее научную ценность. Особый гнев Вольтера вызвало «Показание Российской древности, сокращенное из сочиняющейся пространной истории». Французский-перевод этой книги был направлен ему в начале 1760 г. Как показал Ф. Я. Прийма, это произведение— первая часть «Краткого Российского летописца». Вольтер был в какой-то мере прав, когда язвил по поводу этого труда Ломоносова: «Подобным образом у нас писали историю лет тысячу тому назад; подобным образом через Гектора выводили наше происхождение от Франкуса, и, по-видимому, из-за этого хотят восстать против моего предисловия, в котором я указываю, как следует думать об этих жалких вымыслах».168

Первая реакция на вольтеровский труд в России была вполне благоприятна для автора.169 Хотя «История России» Вольтера действительно является образцом «философской истории»,170 читатель все же не получил достаточно полного и верного представления о Петре I. Труд Вольтера носил на себе явные признаки «крайне ограниченного представления о России, русском народе и культуре», а также страдал отсутствием необходимых источников.171

В книге Вольтера Петр потерял черты реально существовавшего правителя и человека. Петр I у Вольтера не столько история, сколько идеал «государя-созидателя», того представителя «просвещенного абсолютизма», которого просветители Запада и России тщетно искали.

Если Вольтер мог заподозрить Ломоносова в приукрашивании личности и деятельности Петра I, то обвинение такого рода с не меньшим основанием можно отнести и к самому автору «Истории Российской империи при Петре Великом». Он настойчиво обходил щекотливые для русского правительства эпизоды из жизни и деятельности Петра, фактически сбиваясь на путь такого же панегирика. Только смерть царевича Алексея он не мог замолчать. Но вспомним, что еще правительство Петра I дало огласку этому делу, которое стало известно в Европе и вызвало бесконечные толки. Все произведения о Петре I волей-неволей возвращались к этому драматическому эпизоду.

В итоге нужно признать, как сделал К. Н. Державин, что «История Российской империи при Петре Великом» Вольтера имела совершенно ясное политическое и дипломатическое значение. Эта книга Вольтера «явилась поворотным пунктом в отношении европейской исторической науки к русскому историческому процессу». Поэтому Вольтер может быть назван «основателем европейского изучения русской истории и первым из популяризаторов одной из самых великих ее эпох».172

Неправильно было бы думать, что русский читатель еще не дорос до понимания произведения Вольтера. Конечно, философия истории великого французского просветителя была доступна далеко не всем, но передовые люди того времени уже понимали смысл истории, приближаясь к Вольтеру. Когда он, говоря о «Истории Российской империи при Петре Великом», писал: «История эта посвящена государственной жизни царя, которая была полезной, а не его частной жизни, о которой существует лишь несколько анекдотов, к тому же достаточно известных. Тайны его кабинета, его постели, его стола не могут быть хорошо раскрыты иностранцем, да и не должны быть раскрываемы»,173 — то с этим объективно соглашался и Ломоносов. Его «Похвальное слово Петру Великому» и в особенности «Древняя Российская история» являлись ярким доказательством того, что философия истории, так блестяще сформулированная Вольтером, не только не была чужда русской историографической мысли, но и привела к созданию выдающихся исторических произведений.

Как известно, многие гипотезы Ломоносова были приняты в литературе XIX в. и признаны советской историографией. Методология исторического исследования Ломоносова была более научной, чем его оппонентов из норманистского лагеря. Его историографическая концепция базировалась на признании внутренних закономерностей исторического развития славянских и неславянских народов Восточной Европы. В этом ома выгодно отличалась от норманистской схемы образования древнерусского государства, исходящей из утверждения о решающей роли в истории влияний извне. Однако было бы неверно считать, что Ломоносов стоял на диалектических позициях в объяснении истории. Речь может идти только об элементах стихийной диалектики в объяснении истории, не выходящих за пределы идеалистического истолкования ее. Механистический материализм Ломоносова не позволял порвать с идеализмом в изучении общественной жизни и истории, а также полностью признать примат внутренних закономерностей над внешними при исследовании исторических событий. Но тем не менее Ломоносов высказал соображения о прогрессивном и скачкообразном развитии в истории. Например, в «Слове о пользе химии» он писал о «внезапных нашествиях», превращающих в дым и пепел великие и славные города, села и целые народы.174

Научная обоснованность историографических выводов Ломоносова обеспечивалась широким использованием различных источников. Высокий уровень экономического, политического и культурного развития славян в древности он доказывал, ссылаясь на летописи, которые изучал долгие годы, как установлено Г. Н. Моисеевой. Не ограничиваясь летописями и другими письменными источниками, русскими и иностранными, а также литературой вопроса, Ломоносов, как известно, пользовался археологическими данными, которые для того времени были еще очень скудны. Однако Ломоносов, как и Татищев, не привлек «Русской правды» как источника для характеристики социальноэкономического быта Древней Руси, но этого не сделали и другие историки XVIII в., хотя уже кое-кто и стал понимать важность этого законодательного памятника как исторического источника. Летописи по-прежнему для Ломоносова являлись фундаментом исторического исследования.

Как Ломоносов относился к источникам, известно достаточно. Для него характерно стремление извлечь из источника любую крупицу исторической правды. Он очень осторожно подходил к показаниям многих источников, но не отбрасывал их. Говоря о данных, относящихся к применению металлов в древности, Ломоносов отмечал ненадежность свидетельств некоторых историков ввиду того, что «честолюбие и хвастовство древних народов умаляет вероятность» их. Даже показания священного писания Ломоносов использовал для доказательства своей точки зрения. Он справедливо считал, что их нельзя понимать в прямом смысле, но следует согласовывать с реальными фактами. В этом мы видим не только и не столько уступку церковному мировоззрению, сколько желание привлечь авторитет различных источников для научного обоснования своих наблюдений и выводов. Ломоносов считал, что священное писание «нельзя принимать в литературном грамматическом разуме», а необходимо следовать Василию Великому, которого он называл «глубоким философом», показавшим примеры, «как содружить спорные, по-видимому, со священным писанием натуральные правды».175

Как отмечалось в нашей литературе, Ломоносов привлекал и широко использовал народное творчество в своих исторических произведениях. Его отношение к фольклору было в значительной степени иным по сравнению с В. Н. Татищевым, В. К. Тредиа-ковским, А. П. Сумароковым и другими, не говоря, конечно, об И. Н. Болтине. Если Татищев привлекал народное творчество преимущественно как исторический и этнографический источник, а литераторы, занимающиеся историей, смотрели на него исключительно с точки зрения поэзии, то Ломоносов изучал «народное творчество как этнограф, историк, теоретик литературы и лингвист».176 Этнографические наблюдения Ломоносова привлекают своей новизной. Его суждения о народе, принципы изучения быта, культуры, устной поэзии, по словам современного исследователя, «дают все основания рассматривать Ломоносова как зачинателя демократического направления в русской этнографии и фольклористике».177 Часто- использовал Ломоносов и данные сравнительного языкознания. Но он остерегался от скоропалительных выводов, сделанных на основе произвольного истолкования происхождения того или иного понятия. «Филологические перевертки» в объяснении собственных имен и названий городов, рек и т. п., столь характерные для начальной стадии сравнительного языкознания, были ему чужды. Ломоносов писал: «От знаменования имени неспоримых доводов составлять не можно, кроме однех догадок или мнений, но хотя они и неосновательны, однако от сочинителей слова иногда не без пользы употреблены бывают».178 Как видно, Ломоносов, требуя строго критического подхода к филологическому анализу, не отрицал необходимости его, а наоборот, подчеркивал результативность такого изучения предмета. Надежность лингвистического исследования обеспечивалась, по его мнению, устойчивостью русского языка.179

Достаточно критически Ломоносов относился и к хронологии библейской истории. Если ознакомиться с его рассуждениями о хронологии, находящимися, как ни странно, в книге «Первые основания металлургии или рудных дел», то можно прийти к интереснейшим наблюдениям. Ломоносов, например, не соглашался с христианской хронологией в определении начала истории, отмечал ее противоречия, но признавал хронологические выкладки древних авторов и китайских современных историков. Акцентируя внимание читателя на правомерности выводов их, Ломоносов считал, что отвергать эти мнения нельзя, как недопустимо «за ложь и за басни поставить все древние исторические известия».180

Однако не будем преувеличивать зрелости критического подхода Ломоносова к источникам отечественной истории. Он в ходе дискуссий 1749—1751 гг. очень часто опирался на авторитет историографически устаревшего «Синопсиса»181 и поздние летописи, в том числе на пресловутый «Новгородский летописец» П. Н. Крекшина. Не освободился Ломоносов вполне от влияния историографических построений XVII в. и в «Кратком Российском летописце», но использовал показания новгородского произведения более осторожно. Говоря о первых князьях в «пределах российских»—Кие, Щеке и Хореве, а также Славяне и Русе, он опирался на Нестора и крекшинский летописец, но сопроводил ссылку на последний источник существенной оговоркой: «И хотя в оном летописце сначала много есть известий невероятных, однако всего откинуть невозможно».182

Конечно, надо учитывать ту обстановку, в которой работал тогда Ломоносов. Многие сюжеты отечественной истории в своих произведениях, приготовленных для печати, он вынужден был излагать в соответствии с догмами официальной историографии, освященными авторитетом феодального государства и православной церкви (басня о Мосохе, прародителе славян; легенда об апостоле Андрее; версия о родстве Рюрика с римскими императорами). Ему оставалось даже в «Древней Российской истории», в которой он отказался от сомнительных источников, только дипломатически заявлять: «Ни положить, ни отрещи не нахожу основания», — или: «Вероятности отрещись не могу; достоверности не вижу».183

В то время, когда историко-сравнительный метод только прокладывал путь в русской историографии, Ломоносов достаточно широко пользовался им, правда, еще не окончательно овладев этим приемом при изучении русской истории. Его аналогии древнерусской истории с римской в отношении совпадения или, как он говорил, «уравнения» и «некоторого подобия в порядке деяний российских с римскими», вызывавшие долгое время насмешки, не только выглядят чисто внешне, но и могут быть объяснены указанной выше обязательной или дипломатической данью казенной идеологии. Но совершенно другое значение имеет его сопоставление истории славян с историей других народов Европы. Оно свидетельствует уже о сознательном и научно обоснованном методе исторического сравнения. Ломоносов был, например, прав, когда сопоставлял религию Древней Руси с античной религией.184 Такое сравнение сказалось на трудах многих историков XVIII в. и сохранило значение вплоть до нашего времени.

Проблемы этногенеза, труднейшие даже для науки нашего времени, были поставлены на научную почву только со времени деятельности первого русского историка — Татищева. Несравненно больше своего предшественника и наставника в этом вопросе сделал Ломоносов. Его выводы о происхождении славян нашли признание в работах известного слависта XIX в. П. И. Ша-фарика, историков С. М. Соловьева, П. П. Пекарского и др.г а также советских: Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Л. В. Черепнина и др. «Вступление» и глава «О дальнейшей древности славянского народа» в книге «Древняя Российская история от начала русского народа» являются основными источниками и для суждения о взглядах зрелого историка Ломоносова на проблему этногенеза народов.

Если суммировать те построения, наблюдения, выводы и гипотезы Ломоносова, которые приняты нашей наукой в отношении древнейшей и древней русской истории, то необходимо отметить следующее. Ломоносов, опираясь в историографии на Татищева, а в источниках— на русские летописи и свидетельства античных и средневековых писателей, сформулировал для своего времени целостное представление о происхождении славян, русского народа и древнерусского государства. Положение Ломоносова о древности славян в Европе, о сложном составе русского народа, /образовавшегося за счет смешения «старобытных в России обитателей» — славянства и чуди (финно-угорские племена) при преобладании славянского элемента, в общем, теоретическом плане не отвергается нашей наукой. Также принята в науке последних десятилетий точка зрения Ломоносова о происхождении термина «Русь», который, по его словам, значительно древнее варяжских князей и связан географически с Югом — т. е. с Причерноморьем и Приазовьем, но не с варягами.185 Нет необходимости говорить о мнении Ломоносова о великом историческом значении славянских народов в истории Европы. Стоит, быть может, только напомнить, что его суждение о роли славян в разрушении Восточно-Римской империи также прочно утвердилось в историографии нашего времени.

Татищевско-ломоносовское представление о высоком культурном уровне Древней Руси оказалось такой плодотворной гипотезой, которая содействовала успешному развитию наших современных представлений о Киевском государстве, обладающем сравнительно высокоразвитой хозяйственной жизнью, с распространенной торговлей и ремеслом, городами, с более широким применением письменности и летописания, чем это можно было предположить полвека назад.

Соображения Ломоносова о варягах как дружинниках, а не особом народе, разделяются историками самых различных направлений и школ.

Что касается вопроса о происхождении древнерусского государства, наиболее трудного для национальной историографии того времени, то в нем наиболее отчетливо сказалась противоречивость социологических позиций Ломоносова. Мы уже отмечали дуалистичность точки зрения Ломоносова в вопросе о роли народа и государственных деятелей в истории.186 Отстаивая идею о древнем происхождении государственности у славян Восточной Европы (что, разумеется, подтверждается источниками в наше время), Ломоносов в духе национальной историографии периода «Синопсиса» и Татищева исходил из признания завещания Гостомысла и славянства князей рюриковской династии. Если Татищев был умеренным оппонентом норманистской теории, считая, что Рюрик с братией прибыл не из Швеции, а из Финляндии, то Ломоносов, как основоположник антинорманизма в русской историографии, пошел дальше и доказывал славянское происхождение Рюрика, Трувора, Синеуса. Призвание варяжских князей Ломоносов объяснял необходимостью прекращения междоусобиц и защиты страны от «недоброхотов». Его заключение о причинах призвания варяжских князей свидетельствует о примирении в духе теории «просвещенного абсолютизма» двух историографических концепций — просветительской, с одной стороны, и феодально-дворянской — с другой. Ломоносов, напомним, писал следующее: «Таким образом, по единой крови и по общей пользе согласные между собою государи, в разных местах утвердясь, шатающиеся разномысленных народов члены крепким союзом единодушного правления связали».187

Антинорманистские построения Ломоносова приняты нашей наукой. Однако его вывод о славянстве варяжских князей, опирающийся на русскую национальную историографическую традицию XVII в. («История еже о начале Русския земли» и, разумеется, «Синопсис»),188 а также на мнение историка и филолога второй половины XVII в. Претория, не выдержал научной проверки. Представление Ломоносова о славянстве пруссов обладало не столько научной обоснованностью, сколько проистекало из политической ситуации времени Семилетней войны, когда Восточная Пруссия входила в состав Российской империи. Русский историк, подобно Вольтеру, рассматривая историю как политику, опрокинутую в прошлое, искал в истории 189 подтверждение прав России на завоеванную территорию.

Главной историографической заслугой Ломоносова, как он сам хорошо понимал, является научное обоснование «глубокой древности российского народа». Его историческая концепция Древней Руси была построена на признании внутренних закономерностей самостоятельного исторического развития славянства, а не внешних, как считали норманисты. Ломоносов, вслед за Татищевым, исходил из глубокой древности славянской истории, сравнительно высокого уровня хозяйственного и культурного развития славян Восточной Европы еще до пресловутого призвания варяжских князей.

Ломоносова нужно считать не только зачинателем демократического направления в этнографии и фольклористике и основоположником антинорманизма в русской науке. Его можно признать родоначальником демократической концепции русской истории, поскольку он начинал «Древнюю Российскую историю» не с призвания варяжских князей, а с выяснения происхождения русского народа, чему он посвятил целую часть своей книги. Однако дуализм Ломоносова в понимании истории как истории правителей, с одной стороны, и народа — с другой, свидетельствует о противоречивости его историографической позиции.

Ломоносов, во многом опиравшийся на «Историю Российскую» Татищева в историографическом и источниковедческом отношении, сделал значительный шаг вперед по сравнению со своим предшественником в разработке русской истории, в первую очередь в разработке целостного представления о древнейшей русской истории до середины XI в. Однако Ломоносова нельзя представлять сразу сложившимся ученым-историком. Его взгляды претерпели серьезную эволюцию, выражающуюся в усилении критического подхода к источникам отечественной истории. В спорах-дискуссиях 1747—1751 гг. Ломоносов часто опирался на позднейшую компиляцию — баснословный «Новгородский летописец» и историографически устаревший «Синопсис». Но, работая над «Древней Российской историей», он проанализировал все иностранные источники по русской истории, введенные в научный оборот к тому времени, а также отказался от ссылок на сомнительные русские нелетописные произведения.

Примечания

1 С. Л. Пештич. Русская историография о М. В. Ломоносове как историке. Вестник ЛГУ, 1961, № 20, серия истории, языка и лит., вып. 4, стр. 60— 74; см. также: А. М. Сахаров. Ломоносов — историк в русской историографии. Вестник МГУ, серия 9, «История», 1961, № 5, стр. 3—18.

2 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10. М.—Л., Изд. АН СССР, 1957, стр. 535.

3 А. Морозов. Ломоносов (сокращ. изд.). М., «Молодая гвардия», 1961; Б. Г. Кузнецов. Творческий путь Ломоносова (изд. 2). М., Изд. АН СССР, 1961; М. И. Р а д о в с к и й. М. В. Ломоносов и Петербургская академия наук. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961.

4 Г. С. Васецкий. Мировоззрение М. В. Ломоносова. Изд. МГУ, 1961; Л. Барулина. Великий философ-материалист. М., Госполитиздат, 1961; И. Д. Глазунов. М. В. Ломоносов — основоположник русской материалистической философии. М., изд. «Знание», 1961.

5 И. Д. Марты се вич. Вопросы государства и права в трудах М. В. Ломоносова. Изд. МГУ, 1961; Г. Б. Гальперин. Государственноправовые воззрения М. В. Ломоносова (К 250-летию со дня рождения). Вестник ЛГУ, серия экономики, философии и права, № 23, 1961.

6 Н. А. Пенчко. Создатель Московского университета (к 250-летию со дня рождения М. В. Ломоносова). Вестник высшей школы, 1961, № 11, стр. 71—76; С. И. Зиновьев. Основоположник отечественной высшей школы. К 250-летию со дня рождения М. В. Ломоносова. Там же, стр. 66—70; А. В. Предтеченский. М. В. Ломоносов и Академия наук. Там же, стр. 77—80; И. И. Л их о летов. Педагогические взгляды и деятельность М. В. Ломоносова. «Советская педагогика», 1961, № 11, стр. 128—136; Н. Р ы-к о в. Великий просветитель народа (О роли М. В. Ломоносова в организации народного просвещения в России). «Народное образование», 1961, № 11, стр. 107—108.

7 А. В. Позднеев. Произведения М. В. Ломоносова в рукописных песенниках XVIII века. Тр. Московск. пед. ин-та, вып. 7, 1961, стр. 119—138.

8 В. П. Лысцов. М. В. Ломоносов — родоначальник русского просветительства (1711—1961). Изд. Воронежск. ун-та, 1961; П. В. Иванов. К вопросу о политических взглядах М. В. Ломоносова. Уч. зап. Курск, пед. пн-та, вып. 13, 1961, стр. 165—194; Ю. М. Лотман. Ломоносов и русское просветительство (Доклад на юбилейной сессии в Институте русской литературы); см. информацию: К. Давлетов, В. Степанов. Юбилейная сессия в Институте русской литературы. Известия АН СССР, отд. литер, и языка, т. XXI, вып. 2, 1962, стр. 176—179. — А. Галактионов и П. Никандров (История русской философии. М., Изд. соц.-экон. лит., 1961, стр. 71) считают М. В. Ломоносова наиболее выдающимся просветителем в России XVIII в.

9 Г. Г. Фруменков. «Древняя Российская история» М. В. Ломоносова. В кн.: М. В. Ломоносов. 1711—1961 (Сб. статей). Архангельск, 1961, стр. 45— 71; Его же. Михаил Васильевич Ломоносов—основоположник русской исторической науки. Архангельск, 1960.

10 М. Т. Белявский. История России XII—XVII веков в литературных произведениях М. В. Ломоносова. Вестник МГУ, 1961, № 5, серия 9, «История», стр. 19—33; Его же. М. В. Ломоносов и русская история. «Вопросы истории», 1961, № 11, стр. 91 —106.
11 Ф. И. Черняховский. Михайло Васильевич Ломоносов. 1711 — 1961. Архангельск, 1961 (см. также издания 1953 и 1954 гг.).

12 П. В. Иванов. М. В. Ломоносов — выдающийся историк своего времени. Уч. зап. Курск, пед. ин-та, т. 14, 1962, стр. 7—22; Его же.

М. В. Ломоносов о роли народа в истории. Курск, 1961.

13 В. П. Глаголев. Борьба М. В. Ломоносова против норманизма и разработка им антинорманской теории. Тр. Московск. заочного пед. ин-та, 1961, вып. 7, стр. 71—98.

14 К. Рахманов. М. В. Ломоносов и русская историческая наука. Известия АН Туркм. ССР, 1961, № 6, серия обществ, наук, стр. 12—17; Р. Б. Сулейманов. Исторические взгляды М. В. Ломоносова. Вестник АН Каз. ССР, 1961, № 11, стр. 64—72. — Автор не имел, к сожалению, возможности ознакомиться с неопубликованными работами И. И. Полосина о Ломоносове, которым Л. В. Черепнин дал высокую оценку (см.: Л. В. Черепнин. И. И. Полосин как историк. В кн.: И. И. Полосин. Социальнополитическая история России XVI — начала XVII в. Сб. статей. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 28).

15 Ю. К. Новожилов. М. В. Ломоносов о переходной эпохе от античности к феодализму. Уч. зап. Архангельск, пед. ин-та, вып. 12, 1962, стр. 145—155.

16 П. Гофман. Значение Ломоносова в изучении древней русской истории. В кн.: Ломоносов. Сб. статей и материалов, т. V. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 206. Этот пробел восполняет книга: М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. Сб. Состав. Г. Е. Павлова. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962.

17 М. Келдыш. Великий пример служения народу. «Правда», 22 ноября, 1961.

18 Летопись жизни и творчества М. В. Ломоносова. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961 (далее: Летопись); Г. М. Коровин. Библиотека Ломоносова. Материалы для характеристики литературы, использованной Ломоносовым в его трудах и каталог его личной библиотеки. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961; Г. Моисеева. Ломоносов в работе над древними рукописями (По материалам Ленинградских рукописных собраний). «Русская литература», 1962, JMb 1, стр. 184—185; Ее же. К вопросу об источниках трагедии М. В. Ломоносова «Тамира и Селим». В кн.: Литературное творчество М. В. Ломоносова. Исследования и материалы. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 253—257; Ее же. М. В. Ломоносов на Украине. В кн.: Русская литература XVIII века и славянские литературы. М.—Л., Изд. АН СССР, 1963, стр. 79—101; Ееже. М. В. Ломоносов и польские историки. Там же, стр. 140—157. Отсылая читателя к исследованиям Г. Н. Моисеевой, разыскавшей большое количество исторических и литературных памятников древнерусской письменности, над которыми работал в различные годы М. В. Ломоносов, автор данной книги ограничился по преимуществу опубликованными источниками, считая, что даже они позволяют сделать обоснованный вывод о степени источниковедческой и историографической подготовки автора «Древней Российской истории».

19 Напомним, что об этом писал В. И. Ламанский, обративший внимание на благоприятные условия Двинской земли для формирования исторического сознания юного М. В. Ломоносова (Вл. Ламанский. Михаил Васильевич" Ломоносов. Биографический очерк. «Отечественные записки», 1863, т. 146, кн. 1, отд. 1, стр. 277 и др.).

20 А. А. Куник. Сборник материалов для истории Академии наук в XVIII в., ч. II. СПб., 1865, стр. 391; П. П. Пекарский. История Академии наук в Петербурге, т. II. СПб., 1873, стр. 284.

21 А. А. Куник. Сборник материалов.., ч. II, стр. 392; П. П. Пекарский. История Академии наук.., т. II, стр. 284. — Спор о том, был или не был М. В. Ломоносов в Киеве, разрешен удачными находками Г. Н. Моисеевой.

22 Летопись, стр. 51, 58; см. там же, стр. 350; см. также: М. В. Ломоносов. Соч., т. VIII, 1948, стр. 66. — Речь шла о книге шведского посланника, выпустившего в 1620 г. в Лейпциге книгу на немецком языке под названием «История и известия о великом княжестве Московском».

23 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 391—400 и 815.

24 Летопись, стр. 98, 106. Это произведение было издано Г. Ф. Миллером в 1775 г. под названием «Книга степенная царского родословия».

25 П. П. Пекарский. История Академии наук, т. П, стр. 460—461, 479—480 и 907—908.

26 Летопись, стр. 187—188.

27 Там же, стр. 189.

28 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 347.

29 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 461—462.

30 В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 87.

31 П. П. Пекарский. Дополнительные известия для биографии Ломоносова, стр. 38. — Любопытна подробность: Ломоносов в свою очередь благодарил через Шумахера Татищева, который сделал ему «подарок в 10 рублей». Эта деталь свидетельствует о том, что принцип буржуазного гонорара начал входить в практику литературной работы.

32 Об этом споре см.: А. И. Андрееви В. Р. Свирская. Примечания к замечаниям М. В. Ломоносова на 6 и 7 главы «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера. В кн.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 541— 545.

33 См.: ЦГИА СССР, ф. 1341, оп. 303, № 578; см. также: П. Н. Крек-ш и н. Родословие высочайшей фамилии государыни императрицы Елизаветы Петровны... СПб., 1883.

34 ДАН СССР, ф. 21, on. 1, № 18, л. 82.

зз Там же, л. 85.

36 К. С. Веселовский. Запрещение историографу Миллеру заниматься генеалогией. «Русская старина», 1896, № 9, стр. 626.

37 ААН СССР, ф. 21, on. 1, № 18, л. 82.

38 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 371.

39 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 7—12.

40 Там же, стр. 543; П. Пекарский. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. СПб., 1865, стр. 22—24; см. также: Летопись, стр. 111.

41 А. И. Андреев. Труды Г. Ф. Миллера о Сибири. В кн.: Г. Ф. Миллер. История Сибири, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 78—101; А. И. Андреев и В. Р. Свирская. Примечания к замечаниям М. В. Ломоносова на 6 и 7 главы «Сибирской истории» Г. Ф. Миллера. В кн.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 559—568.

42 Протоколы Исторического собрания от 3 и 6 июня 1748 г. (см.: Библиографические записки, 1862, т. III, стр. 515—517).

43 Летопись, стр. 121.

44 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 560—561.

43 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 620.

48 М. В. Ломоносов. Полы. собр. соч., т. б, стр. 24.

47 М. В. Ломоносов. Соч., т. VIII, 1948, стр. 223.

48 М. В. Л о м о и о с о в. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 347—348.

49 Летопись, стр. 185.

50 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 83—84.

51 Л. В. Черепнин. Русская историография до XIX века, стр. 192, 211 и др.

52 Л. Б. Модзалевский. Рукописи Ломоносова. М.—Л., 1937, стр. 110—116.

53 Ход обсуждения произведения Миллера наиболее подробно изложен В. Р. Свирской в «Примечаниях» к шестому тому полного собрания сочинения М. В. Ломоносова, вышедшему в 1952 г. (М. В. Ломоносов. Поли, собр. соч., т. 6, стр. 546—559).

54 Там же, стр. 19—25; см.: П. С. Билярский. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865, стр. 130—132, 755 и сл.

55 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 20.

56 Там же, стр. 19. — Ломоносов ссылается на печатный текст «Происхождения имени и народа российского». Корректурный экземпляр в ААН СССР, ф. 3, on. 1, д. 817, лл. 347—374 об.; латинский рукописный текст см. там же, ф. 21, оп. 6, № 19; ср. также: ГПБ, Эрмитажное собрание, № 541/2, лл. 3—38 об.; см. также в кн.: Торжество Академии наук... празднование публичным собранием октября 6 дня 1749 года. СПб., 1749.

57 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 20.

58 Летопись, стр. 149.

59 М. В. Ломоносов. Поли. coop, соч., т. 6, стр. 25—42.

60 Летопись, стр. 152—153; М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 25.

61 Летопись, стр. 156.

62 Имеются данные, что прерванные 4 декабря 1749 г. чрезвычайные заседания Академического собрания были возобновлены 20 января 1750 г. (Поли. собр. соч., т. 6, стр. 549), однако неизвестно, сколько было таких заседаний и присутствовал ли на них Ломоносов. — Летопись, стр. 158.

63 Летопись, стр. 158; М. В. Ломоносо в. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 550.

64 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. б, стр. 550; текст там же, стр. 42—79.

65 Там же, стр. 550, 80.

66 Летопись, стр. 164.

67 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 550.

68 В. В. Мавроди и. Борьба с норманизмом в русской исторической литературе. Л., 1949, стр. 11.

69 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 388—393. — «Рапорт» впервые был напечатан в «Московском телеграфе» (1827, № 22), оттуда его заимствовал А. С. Пушкин, поместив в «Путешествии из Москвы в Петербург».

70 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 471, 472. — Сохранились два наброска плана истории, точнее — ее периодизации (см.: Поли. собр. соч., т. 6, стр. 87).

71 Это следует подчеркнуть, поскольку новейший исследователь — Г. Н. Моисеева (М. В. Ломоносов и польские историки, стр. 144 и 156), по-в.идимому, переоценивает значение влияния приемов и методов работы М. Стрыйковского на Ломоносова. Между тем ей удалось убедительно доказать, что Ломоносов знал рукописи двух редакций «Истории» Татищева.

72 Архив ЛОИИ АН СССР, к. 115, № 434.

73 БАН, 31. 7. 30.

74 См.: Г. М. Коровин. Библиотека Ломоносова, стр. 236—239, 238, 228, 249—250, 289—290, 258—259, 242—243.

75 Там же, стр. 262—265, 274—275, 268—269, 261—262, 275—276, 271, 291,

287, 266. .

76 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 387.

77 Там же, стр. .391.

78 Летопись, стр. 206, 210; Г. М. Коровин, ук. соч., стр. 276—277, 361.

79 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 490.

80 Там же, стр. 474—476.

81 Там же, стр. 482—483.

82 В 1754 г. Ломоносов просил определить ему в помощь для работы над «Российской историей» кого-либо из студентов. В марте 1757 г. Ломоносов добивался, чтобы ему был выделен студент в качестве помощника. Ему определили С. Введенского. И. С. Барков, переписывавший для Ломоносова в апреле 1756 г. копию Кенигсбергской летописи, видимо, делал это только для ее издания (см.: Летопись, стр. 232, 265, 268, 256 и Поли. собр. соч., т. 9, стр. 403—404). Только в феврале 1758 г. Баркову дано было указание приходить к Ломоносову для переписывания набело «Древней Российской истории» и выполнения других поручений.

83 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 573—574.

84 Кстати, П. П. Пекарский считал, что И. И. Шувалов «сбил» Ломоносова с правильного научного пути, побуждая его взяться за разработку истории, «до того времени ему посторонней». М. Ломоносов, мол, пошел на это, желая «улучшить материальное существование» (История Академии наук, т. II, стр. 505—506).

85 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 285—286.

86 Там же, етр. 503.

87 Летопись, стр. 228—229, 230, 231, 232, 235; см.: Г. М. Коровин, ук. соч., стр. 279, 241—242, 247, 287, 281—283, 281, 290—291, 264—265, 249—250, 266; 262—263, 271, 273—274, 274—275, 288, 247—248, 277—278.

88 М. В. Ломоносов. Полы. собр. соч., т. 10, стр. 519.

89 Первая глава в 1754 г., как сказано в «Отчете», называлась «О старобытных жителях в России», а в печатном издании 1766 г. к этому было прибавлено «и о происхождении российского народа вообще».

90 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 393.

91 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 428—429.

92 Летопись, стр. 261.

93 Там же, стр. 264 и 263.

94 Там же.

95 Там же, стр. 311—312.

96 Там же, стр. 262.

97- Там же. — В марте 1761 г. Ломоносов вновь взял в книжной лавке Академии эту «рисовальную книгу» (там же, стр. 354).

98 Летопись, стр. 295; М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 575—576. — Распоряжение о переплете экземпляра, предназначенного для поднесения Елизавете, было сделано еще 4 сентября.

99 Летопись, стр. 297—298.

100 См.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 575—576.

101 Там же, стр. 576. — 28 февраля 1763 г. Ломоносов писал в Канцелярию: «Сию книгу не намерен я печатать, как она начата с примечаниями и с сокращениями на поле, но токмо с однеми цитациями авторов, а примечания просовокуплю назаде» (Поли. собр. соч., т. 9, стр. 409).

102 А. Куник. Сборник материалов.., ч. II, стр. 389; см.: П. С. Билярский, ук. соч., стр. 373, 375.

103 Летопись, стр. 350, 354, 372.

104 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 408—409.

105 Летопись, стр. 386, 387.

106 Там же, стр. 399.

107 Там же, стр. 410.

108 М. В. Ломоносов, Полн. собр. соч., т. 10, стр. 401.

109 Там же, стр. 395.

110 Д. Д. Шамрай. О тиражах «Краткого Российского летописца с родословием». В кн.: Литературное творчество М. В. Ломоносова. Исследования и материалы. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 282—284; ср.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 588—591; Летопись, стр. 343 и 355; см. также стр. 348.

111 Например, в Библиотеке им. В. И. Ленина, в Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и др.

102 П. П. Пекарский. История Академии наук.., т. II, стр. 198—200.

113 См.: М. В. Ломоносов. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 589.

114 Л. Б. Модзалевский. Об участии А. И. Богданова в составлении «Краткого Российского летописца» М. В. Ломоносова. В кн.: М. В. Ломоносов. Сборник статей и материалов. II. М.—Л., Изд. АН СССР, 1946, стр. 267; см. еще: И. Н. Кобленц. Андрей Иванович Богданов. 1692—1766. М., Изд. АН СССР, 1958, стр. 65—75.

115 м. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 401.

116 м. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 358.

117 Там же, т. 9, стр. 406—407; Летопись, стр. 342.

118 Летопись, стр. 343.

119 Там же, стр. 346, 349.

120 м. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 590.

121 И. И. Полосин. Древнерусский литературный портрет. В кн.: И. И. Полосин. Социально-политическая история России XVI — начала XVII в. Сб. статей. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 261, 323 и др.

122 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 822.

123 Там же, стр. 407—408, 822; Летопись, стр. 372.

124 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 191 —194 и 645— 646; Летопись, стр. 265.

125 См.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 191—192.

126 Там же, стр. 267—316.

127 Там же, стр. 597—598.

128 М. В. Ломоносо в. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 824, 409.

129 Там же, стр. 414—416 и 827—831; Летопись, стр. 407—408.

130 Там же, стр. 416—417 и 831—834.

131 П. П. Пекарский. История Академии наук, т. II, стр. 830—831.

132 М. В. Ломоносов. Полн. собр. соч., т. 9, стр. 429—433, 844—846.

133 Там же, стр. 433—434, 846—847.

134 Там же, стр. 426—427, 838—842.

135 Там же, стр. 423—425, 836—838.

136 См., напр.: П. В. Иванов. К вопросу о политических взглядах М. В. Ломоносова. Уч. зап. Курск, пед. ин-та, 1961, вып. 13, стр. 188.

137 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, 1959, стр. 254.

138 Летопись, стр. 237.

139 Там же, стр. 241—242, 247.

140 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 102.

141 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 393; П. В. Иванов. Политические идеи в поэме М. В. Ломоносова «Петр Великий» (К 250-летию со дня рождения великого русского ученого и мыслителя). Науч. докл. Высшей школы. Филологич. науки, 1961, № 4, стр. 3—11; М. И. Радев-ский. Известия о трудах М. В. Ломоносова в переписке русского дипломата XVIII в. «Исторический архив», 1962, Ле 5, стр. 219—220.

142 Е. Шмурло. Вольтер и его книга о Петре Великом. Прага, 1929, стр. 1 —13, 54—87, 241—249; Его же. Петр Великий в оценке современников и потомства, вып. I (XVIII век). СПб., 1912, стр. 58—60 и 72—79 примеч. (далее: Е. Шмурло. Вольтер; Его же. Петр Великий).

143 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 563—568 и 592—594.

144 Ф. Я. Прийма. Ломоносов и «История Российской империи при Петре Великом» Вольтера. XVIII век. Сб. 3. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 171 — 186.

145 См.: Vaclav Сегnу. Prazsky nalez neznamych spisii M. V. Lomonosova. V: Studie о rukopisech 1963. Praha ceskoslokenska akademieved komise pro soupis rukopisu, str. 11 —175; В. Степанов. О пражской находке проф. В. Черного. «Русская литература», 1964, № 2, стр. 214—216; Р. Белоусов. Находка профессора Вацлава Черного. «Наука и жизнь», 1964, № 4, стр. 133—135.

146 М. П. Алексеев. Вольтер и русская культура XVIII века. В кн.: Вольтер. Статьи и материалы. Л., Изд. ЛГУ, 1947, стр. 20—21.

147 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 524—526, 839— 840.

148 Там же, стр. 811; т. 9, стр. 495.

149 См.: Письмо к И. И. Шувалову от 3 октября 1752 г. Там же, т. 10> стр. 473—474, 810—811.

150 М. И. Радовский привел это высказывание неполностью (М. В. Ломоносов и Петербургская Академия Наук. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 90) и тем самым исказил отношение Ломоносова к Вольтеру. См.: Е г-о же. Ломоносов и Вольтер. «Огонек», 1961, № 47, стр. 12—13.

151 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 524—526, 839.

152 Перевод на французский язык был издан в Петербурге .только в июле 1759 г. и дошел до Вольтера в сентябре (см.: Ф. Я. Прийма, ук. соч.. стр. 171, 173). .

153 Ф. Я. Прийма ук. соч., стр. 173—174; ГПБ, библиотека Вольтера, № 242, тт. 1—5. Это собрание материалов открывается «экстрактом из журнала Петра Великого» (во французском переводе), т. е. извлечением из «Журнала или поденной записки Петра Великого» (ср., т. 1, стр. 1—412).

154 М. В. Ломоносов. Соч., т. VIII, 1948, стр. 167, 142—143, § 2; Ср.: Поли. еобр. соч., т. 10, стр. 839—840.

155 Ф. Я. Прийма, ук. соч., стр. 175; см. также стр. 183, где читаем, что в критике Вольтера нашли отражение не столько его убеждения, «сколько его раздражение, угнетенное состояние духа».

156 М. В. Ломоносов Соч., т. VIII, 1948, стр. 167, 142 -143 втор, наг.; ср.: Поли. собр. соч., т. 10, стр. 811.

157 Е. Шмурло. Вольтер, стр. 249. Сводку замечаний на I и 2 тома ем. здесь же, приложение VI, стр. 255—471.

158 Там же, стр. 248.

159 Е. Ill м у р л о. Вольтер, стр. 5—6, 240, 241, 243; Е. Шмурло. Петр Великий, стр. 58, 72, 75 примем.; см.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 564.

160 м. В. Ломоносов. Полн. собр. соч., т. 10, стр. 527.

161 См. письмо к И. И. Шувалову от 8 июля 1759 г. В кн.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 533—534.

162 Там же, стр. 540; т. 6, стр. 566.

163 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 91, 565.

164 Там же, стр. 564—568.

165 Е. Ф. Шмурло. Вольтер, стр. 241.

166 Е. Шмурло. Вольтер, стр. 243; Его же. Петр Великий, стр. 74, прнмеч.; см.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. еоч., т. б, стр. 592.

167 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 361—364 и 592— 594.

168 Цит. по: Ф. Я. Прийма, ук. соч., стр. 181.

169 И. И. Шувалов писал: «Вы возвели великолепное здание из простых кирпичей. Петр Великий создал грозную империю, руководимый лишь собственным гением. Вы изложили историю этого государя... располагая лишь недостаточными материалами». — Цит. по: Н. С. Платнова. Вольтер в работе над «Историей России при Петре Великом». Литературное наследство, т. 33-34. М., 1939, стр. 18.

170 К. Н. Державин. Вольтер. М., Изд. АН СССР, 1946, стр. 201; ср.: История Академии наук СССР, т. I, 1958, стр. 284, где сказано о холодном приеме в России книги Вольтера.

171 Ф. Я. Прийма, ук. соч., стр. 172.

172 К. Н, Державин, ук. соч., стр. 206.

173 Цит. по: К. Н. Державин, ук. соч., стр. 203.

174 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 2, 1951, стр. 365—366; см.: И. Д. Ковальченко. О предмете и содержании университетского курса историографии истории СССР. «Вопросы истории», 1963, № 8, стр. 72.

175 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 5, стр. 616—617.

176 Г. И. Бомштейн. Роль Ломоносова в истории русской этнографии и фольклористике. В кн.: Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии, вып. I, М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 88.

177 Там же, стр. ПО. — Культурный уровень народа Ломоносов определял, по мнению автора цитируемой статьи, существенными элементами материальной и духовной жизни общества (орудия труда, одежда, оружие, представления о природе, религии, мышление, язык) (Там же, стр. 91).

178 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 159.

179 Ломоносов, подмечая устойчивость грамматического строя и словарного запаса русского языка, считал, что «российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семисот лет, не столько отменился, чтобы старого разуметь не можно было. ..» (Там же, стр. 590; см. также, стр. 763).

180 Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 5, стр. 617—618.

181 М. В. Ломоносов ссылался на «Синопсис»; см., напр.: Поли. собр. соч., т. 6, стр. 9, 10, 23, 26, 30, 46.

182 Там же, стр. 296.

183 Там же, стр. 180, 216.

184 Там же, стр. 253; см.: Очерки истории исторической науки в СССР,, т. 1, стр. 203.

185 Б. Д. Греков. Избранные труды, т. Ill, М., Изд. АН СССР, 1960, стр. 348—349.

186 О противоречивости историографических представлений М. В. Ломоносова см., напр.: В. Лысцов, ук. соч., стр. 65—69.

187 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 218. — Нельзя согласиться с утверждением И. Д. Ковальченко (см.: О предмете и содержании университетского курса историографии истории СССР. «Вопросы истории», 1963, № 8, стр. 72), что Ломоносов главную роль в истории отводил самодержавному государству.

188 Ср.: В. Б. Вилинбахов. Об одном аспекте историографии варяжской проблемы. В кн.: Скандинавский сборник, VII. М.—Л., Изд. АН СССР, 1963, стр. 334.

189 Советская историческая паука не признает, как известно, славянства пруссов. Однако И. В. Сталин на Тегеранской конференции 1943 г., говоря о необходимости для СССР иметь незамерзающие порты на берегах Балтийского моря, счел необходимым добавить: «Тем более, что исторически — это исконные славянские земли» (см.: Тегеранская конференция руководителей трех великих держав. «Международная жизнь», 1961, 8, стр. 158).

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II