Карта сайта

ГЛАВА III - ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ «ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ» В. Н. ТАТИЩЕВА

В обширной литературе о В. Н. Татищеве накопилось много ценного материала, характеризующего его жизнь и деятельность. Но тем не менее нельзя сказать, что мы имеем научную биографию выдающегося человека первой половины XVIII столетия. Работы Н. А. Попова и других, написанные сто лет назад, устарели в методологическом и фактическом отношении. В науку все еще не введены документы, собранные к 200-летнему юбилею со дня рождения В. Н. Татищева (комиссия А. А. Куника, Н. В. Калачова и Н. А. Попова)1 и в наше время (А. И. Андреевым идр.). Между тем, как показали разыскания последнего времени, биография Татищева подлежит уточнению даже с фактической стороны.2

Для научной биографии Татищева, кроме известных работ прошлого века,3 большое значение имеют статьи А. И. Андреева, посвященные работам Татищева по географии и истории России.4 Высокую оценку в советской литературе получила книга Конрада Грау «Организатор хозяйства, государственный деятель и ученый Василий Н. Татищев (1786—1750)», в которой впервые после работы Нила Попова была предпринята попытка проанализировать его деятельность по организации горнозаводской промышленности, его общественно-политические, экономические, философские и исторические взгляды.5 6 Автору удалось существенно уточнить и дополнить сведения о пребывании Татищева в Берлине в 1713— 1714 гг., что позволило прийти к выводу о том, что интерес к истории у Татищева достаточно определился уже в это время, а также по-новому охарактеризовать отношение долгоруковской группировки к нему в 1728 г. Уделяя большое место рассмотрению экономических представлений Татищева, К- Грау сравнительно много страниц посвятил анализу его заслуг в области изучения русской истории. Считая Татищева «открывателем новых путей в русской историографии», он разделяет мнение тех, кто называет Татищева историком в научном смысле этого слова, но отказывается считать его «Историю Российскую» источником, поскольку Татищев, хотя уже и писал историю, но, в духе историографии своего времени, составлял ее в форме нового своеобразного летописного свода.

Хотя философские, общественно-политические и экономические взгляды выдающегося деятеля русской науки первой половины XVIII в. достаточно изучены в наше время (работы М. Т. Иовчука, Л. А. Петрова, П. К- Алефиренко и некоторых других), но они нуждаются в конкретизации применительно к задачам историографического изучения Татищева. Сказать, как это обычно и делается, что Татищев монархист и крепостник, и ограничиться этим—значит не учитывать серьезных социально-экономических изменений в России во второй четверти XVIII в., оказавших влияние на эволюцию его общественно-политических настроений и определявших не только исторические построения автора, но и истолкование фактов и текстов источников.

Для характеристики общественно-политических взглядов Татищева представляет интерес исследование П. К. Алефиренко/3 Выводы автора не вызвали существенных возражений, но требуют некоторых уточнений применительно к интересующим нас проблемам: во-первых, был или не был крестьянский вопрос главным в общественно-политической жизни России во времена Татищева или он стал таким несколько позже и, во-вторых, какова социально-экономическая программа Татищева.

Уместно напомнить высказывание В. И. Ленина о том, когда крестьянский вопрос стал коренным вопросом общественной жизни на Западе и в России: «Нельзя забывать, что в ту пору, когда писали просветители XVIII века (которых общепризнанное мнение относит к вожакам буржуазии), когда писали наши просветители от 40-х до 60-х годов, все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками».7 Из этой формулировки можно сделать вывод, что при Татищеве и Ломоносове крестьянский вопрос только становился центральной проблемой общественной жизни России. Дальнейшее социально-экономическое развитие страны, Крестьянская война под руководством Пугачева, Великая французская революция и проповедь А. Н. Радищева сделали его окончательно таковым.

Поэтому, говоря о Татищеве как идеологе феодальной России, нужно подчеркивать не столько его крепостнические симпатии, сколько то новое, что несло социально-экономическое развитие страны уже во второй четверти XVIII в. Алефиренко справедливо считала, что основной целью многочисленных записок Татищева являлось стремление «вернуть преемников Петра I к политике великого реформатора».8 Однако, не ограничиваясь такой констатацией, она сделала шаг вперед в изучении деятельности и творчества Татищева, считая, что последний не только хотел возвращения к старой экономической политике петровского правительства, но стремился к учету всего того нового, что принесла жизнь в 30—40-х годах XVIII в. Но, думается, этого мало. Для правильного понимания социально-экономической программы Татищева следует более отчетливо подчеркнуть противоречивость деятельности и творчества дворянского идеолога.9 Алефиренко убедительно показала новизну взглядов Татищева, считавшего основой богатства России не сельское хозяйство, как, казалось, следовало бы дворянскому теоретику, а промышленность и торговлю. Что это действительно так, наиболее ярко, пожалуй, свидетельствует разысканное Е. X. Пархом татищевское «Доношение о худом состоянии астраханского торгу и пошлинном сборе, особливо в портовом порядке», датированное автором 19 октября 1743 г.10 Как и обычно, Татищев, составляя служебные документы, начал и на этот раз с исторической справки. Уже волжские болгары, по его мнению, были настолько «пребогатым народом», что «во времена голода в Руси» привозили туда жито «не токмо в продажу, но в доброхотную соседственную ссуду или дар». Богатство волжских болгар, как писал Татищев, «ни от чего иного произойти могло, как от торга и фабрик». Не меньший интерес в этом «Доношении» имеет показание Татищева о его беседе с Петром I в 1723 г., в которой царь высказал свои соображения об условиях экономического могущества некоторых европейских стран. Петр, по словам Татищева, рассуждая «о силе аглинского и галанского государств», считал, что «оное все зависит на едином несравненном другим богатстве». Богатство «ни от чего иного как от купечества и ремесл происходит. И токмо, что они серые припасы во многих государствах дешево покупая, а переделав их же обратно весьма высокою ценою продают, яко от Испании шерсть овечью, от Персии шелк, от шведов железо, от нас пеньку, лен, кожи и протчая; а особливо о железе, что агличане великое множество железных мелочей делая, по деревням во весь свет развозя, с великою прибылью продают...» Суть своих экономических взглядов Татищев резюмировал в «Доношении» следующим образом: «Известно всем знающим не токмо по правилам гражданским, но и по искусству благоразсудным и в гражданских делах знание имеющим, что: 1-е, всякого государства сила^ честь и слава рождается от богатства и умножения людей; 2-е, богатство единственно происходит от рукоделей и торгов порядочных; 3-е, торг и рукоделие умножаются от благоразсудной в том свободы и вольности, помощию, содержанием в добром порядке от высочайшей власти. И сии три правила подобно цепи связаны так, что одна без другой никак совершенна быть не может».

Все вышесказанное весьма симптоматично. Оно свидетельствует об успехах развития капитализма уже к середине XVIII в., пожалуй, не меньше, чем соответствующие статистические данные о мануфактурах и пр. Под влиянием развития буржуазных отношений в России даже идеологи дворянского класса вынуждены были ратовать за развитие промышленности и торговли, хотя и под контролем крепостнического государства и с привилегиями для дворян. -

Татищев, являясь убежденным сторонником абсолютизма петровского типа, считал государственную власть решающей силой в жизни России: в развитии промышленности, торговли, культуры и пр. Но, как известно, наряду с этим он допускал применение вольнонаемного труда в промышленности и выступал за вольное книгопечатание.11

Несмотря на определенную противоречивость взглядов Татищева, отразившую противоречия эпохи, трудно согласиться с утверждением Алефиренко о том, что Татищев «стал, по-видимому, сомневаться в пользе для помещичьего хозяйства дальнейшего существования в настоящем виде крепостного права».12 Сам факт признания пороков крепостничества еще не является достаточным основанием для суждения о политической платформе того или иного лица. Хорошо известны высказывания Николая I и Бенкендорфа, которые лет через сто после Татищева признавали всю опасность крепостного состояния для господства помещиков и самодержавия, но не переставали оставаться крепостниками. Татищев, высказывая свои соображения о крепостном строе, так же был далек от практического применения их, как, скажем, рассуждая о пригодности республики для территориально небольших государств, от допущения республиканского строя в России.

Говорить о монархизме Татищева — это значит повторять давным-давно известные истины. Но уместно поставить вопрос об эволюции политических взглядов историка во второй четверти XVIII в. Участие Татищева в событиях 1730 г. отмечено в литературе. Представители шляхетских кругов, выступая против вер-ховников, были сторонниками монархии, однако они не останавливались перед тем, чтобы в какой-то степени ограничить самодержавие, придав ему новые вспомогательные околоконституционные (скажем мы) учреждения. Татищев, исходя из сложившейся ситуации, объясняя необходимость нововведений в системе государственного управления, как сторонник теории естественного права, считал, что если «несмысленный государь случится, что ни сам пользы не разумеет, ни совета мудрых не принимает и вред производит», то его нужно рассматривать как божье наказанье, как нарушителя естественного договора, а посему его следует заменить благоразумным правителем. Буржуазную теорию естественного права Татищев использовал как обоснование для правомерности дворцовых переворотов. Отпустив в «Рассуждении о правлении государственном» положенное количество комплиментов в адрес Анны Ивановны, он переходил к существу дела. «Однакож, — писал Татищев о новой императрице, — как есть персона женская, к так многим трудам неудобна; паче же ей знания законов не достает; для того на время, доколе нам всевышний мужескую персону на престол дарует, потребно нечто для помощи ее величеству вновь учредить».13

Что Татищев, как и некоторые представители господствующего класса из лагеря и верховников и шляхетства, действительно стоял за ограничение самодержавия, также свидетельствует его подпись под основным проектом дворянства, поданным в Верховный тайный совет 5 февраля 1730 г.14

Выводы современного исследователя, заставляющие отбросить традиционное представление о «Записке» Татищева, как документе, составленном в ходе событий 1730 г., и признать ее результатом «позднейшего осмысливания автором записки планов дворянства», позволяет прийти к заключению о том, что Татищев стоял за ограничение самодержавия не только во время воцарения Анны Ивановны. Строго говоря, следуя за Г. А. Протасовым, «Записка» Татищева является одним из первых исторических очерков, посвященных дворцовому перевороту 1730 г., написанным тенденциозно и не без практической цели реабилитации Татищева перед монархом. Правда, нельзя согласиться с датировкой татищевского произведения, данной в статье (тот же 1730 г., хотя и позже событий), так как по смыслу и форме рассуждений, связанных с историей самодержавия в России, нужно признать, что «Записка» стоит ближе к окончательной редакции «Истории Российской», чем даже ко второй редакции (1736) «Примечаний» Татищева на книгу Страленберга.15 В «Примечаниях» Татищев не считал возможным говорить о периоде «беспорядочной аристократии». В 34-м примечании он писал: «О самовластии же равно от тех времян видим, что было непресекаемо и хотя на многие княжения государство было разделено, но всегда един великим князем всея Руссии писались, а протчие князи того титула ни един не употреблял? но именовались просто по уделам...»16 Такое «непресекаемое и наследственное самовластие» продолжалось до Федора Ивановича. По мнению Татищева, даже Борис Годунов, «хотя вольными голосами за пресечением прежних царей рода выбран был», но «без всяких обязательств и договоров, которые бы самодержавство нарушали». Первая попытка ограничить самодержавную власть была сделана только «по убиении ростриги, как люди своевольство при-шед, оставя надлежащее к пользе отечества рассуждение, умыслили Шуйскому правила правления предписать и его присягою обязать. . .»

Опираясь на материалы и соображения Г. А. Протасова, зная, что почти все труды Татищева имели по крайней мере две редакции,17 можно с большей вероятностью отнести разбираемую «Записку» опального автора в том виде, в котором она до нас сохранилась, ко второй половине 40-х годов, разумеется, до окончательного оформления «Истории Российской».

Таким образом, оставаясь сторонником абсолютистской монархии, Татищев дважды — в начале 30-х и во второй половине 40-х годов — практически отходил от принципа неограниченного монархизма. Во время правления Елизаветы Петровны он, как и многие его современники, обратился к изучению истории Петра, деятельность которого Татищев ставил в пример незадачливым преемникам императора. Хотя Татищев и не сводил историю России конца XVII — первой четверти XVIII в. исключительно к личности Петра Великого, признавал значение «совета мудрых» — сподвижников и помощников Петра I (например, в черновике письма конца 40-х годов, как и в других многочисленных случаях), но идеализировал царя, сравнивая его с всевластным дирижером оркестра. Так, Татищев спрашивал неизвестного нам адресата: «. . . сие я тебе всех людей тех показал, с кем сей великий государь и судеб возблагодаримую России пользу и преудивительную честь вечно незабвенную славу себе и своему отечеству принес. Скажи, кто оными его советникам и помосчникам или ему самому та честь слава и благодарение надлежит? Кто бы был безумец, чтобы органы за согласие играемого на них концерта хвалил, а не игрателя искусного, рассуди, что они токмо бы ревели каждая своим голосом, а мудрый игрец управляет всех голосы как ему потребно; если которая труба беспорядочно или надлежащего голоса не дает, он может поправить и, негодную выкинув, годную и согласную вставить».18

Историографические представления Татищева складывались на протяжении нескольких десятилетий и отразились в его самых различных произведениях. 30 лет потребовалось ему, чтобы составить многотомную историю России. В ходе работы над ней Татищеву пришлось неоднократно обращаться к разработке смежных вопросов отечественной истории: исторической географии и этнографии, хронологии и генеалогии. Он составлял также различные исторические справки о государственном устройстве России, ее законодательстве, постановке монетного дела в стране, по геральдике, истории взаимоотношения с многочисленными народами, населяющими Россию, истории просвещения и т. д. Поэтому, характеризуя исторические взгляды Татищева, надо принимать во внимание не только «Историю Российскую» и другие его исторические труды, но и многие произведения, написанные на неисторические темы, но изобилующие историческими сюжетами. Например, такое энциклопедическое произведение Татищева как «Разговор о пользе наук и училищ» интересно и в историографическом отношении. В нем мы находим ценные соображения автора по философии истории или социологии, а также наблюдения и выводы по поводу отдельных важнейших событий русской истории: о крестьянских восстаниях, расколе и пр.

Истоки философских и историографических взглядов Татищева впервые и наиболее исчерпывающе были рассмотрены Н. А. Поповым. Прямым философским наставником Татищева он считал «Философский лексикон» И. Г. Вальха. По его мнению, целый ряд положений Татищев заимствовал игленно из него.19 Также широко использовал он известные лексиконы Буддея, Морери, Пьера Бейля, Мартиньера и Иохера. В своих философских взглядах Татищев, по мнению Попова, был последователем Декарта и Томазия, а в политических убеждениях — Христиана Вольфа, Пуфендорфа и Гуго Гроция.20

Н. А. Фирсов в юбилейной речи (1886), посвященной взглядам Татищева на историю, доказывал решающее влияние Петра I и эпохи преобразований на всю его деятельность, в том числе и па занятия историей. Программа истории Татищева, по мнению Фирсова, сводилась к созданию политической истории России, т. е. такой, при которой главным объектом изображения должны были стать князья и цари, их ближайшие приближенные. Другим еще более важным фактором, сыгравшим большую роль в формировании Татищева как общественно-политического деятеля и историка, по мнению Фирсова, являлось влияние западноевропейской культуры.21

П. Н. Милюков отказался признать за «Историей Российской» право называться историей. По этому поводу он в свое время писал: «Татищев представил нам в своей истории не историю, и даже не предварительную ученую разработку материала для будущей истории, а ту же летопись в новом татищев-ском своде»22 Поэтому Милюков не счел нужным особо останавливаться на выяснении историографических истоков тати-щевских представлений.

Наиболее полный историографический разбор «Истории Российской» был сделан Б. И. Сыромятниковым.23 Для него, как и для Милюкова, труд Татищева являлся не чем иным, как «сводной летописью», «татищевс.ким сводом». Все события в истории, по мнению Сыромятникова, Татищев объяснял с точки зрения прагматической историографии, т. е. с психологической точки зрения. Сыромятников считал Татищева приверженцем просветительской философии XVIII столетия, сочетавшейся у него с русской летописной традицией. Политические и исторические взгляды Татищева, по его мнению, сложились под влиянием Гоббса, Гуго Гроция, Пуфендорфа, Вольфа и Лейбница. Сравнивая историческую философию Татищева со взглядами немецких историков первой половины XVIII в., Сыромятников пришел к выводу об общности их историографических представлений: прагматическое понимание истории, стремление к исторической правде, история — «учительница жизни», морализирование и национальный патриотизм. Он имел основание считать, что историческая схема Татищева заимствована им «в основных своих чертах» из древнего летописца и его продолжателей эпохи Московского государства. Вывод об определенной близости концепции Татищева к средневековой историографии принят в нашей литературе.

Историографическому значению «Истории Российской» значительно меньше уделили внимания и советские историки, которых, как правило, больше интересовало источниковедческое значение этого труда.

Н. Л. Рубинштейн проследил за влиянием философской и исторической концепций европейского рационализма на развитие русской исторической мысли в XVIII в.21 Он показал прямое воздействие взглядов Вольфа и Лейбница на Татищева. В новом учебном пособии по историографии, говоря о характерных чертах рационалистической государственной концепции русской истории, развитой дворянской исторической наукой XVIIГ в., Рубинштейн отметил присущую для нее идейную ограниченность, связанную с абстрактностью и подчинением реальной действительности намеченной схеме. Критикуя психологическое понимание Татищевым причинности, он подчеркивал прогрессивность прагматического понимания истории, окончательно преодолевшего средневековый провиденциализм.25

Проблематика татищевских трудов обусловливалась общественно-политическими и научными запросами того времени. Хотя Татищев и не оставил сводной работы, по которой можно было бы систематически проследить за его отношением к главным вопросам и событиям русской истории, но, если хронологически и тематически сгруппировать его высказывания о них, то нужно прийти к выводу, что все или почти все проблемы русской историографии XVIII в. были им сформулированы — одни поставлены, другие так или иначе разрешены.

Все произведения Татищева в историографическом отношении можно условно разделить, примерно следуя Л. В. Черепнину, на 4 группы: 1) труды обобщающего характера; 2) комментарии к текстам исторических памятников и произведений; 3) исторические справки или обзоры в трудах политического, экономического и энциклопедического характера и 4) исследования по исторической географии.26 К первой группе относится фундаментальная «История Российская», которая является не только результатом многолетних трудов Татищева, но и итогом развития русской исторической мысли второй четверти XVIII в.; ко второй — комментарии к «Русской правде», «Судебнику» Ивана IV, «Книге Большого чертежа», «Примечания» на Стра-ленберга и некоторые другие; к третьей — исторические справки в записке «Произвольное и согласное рассуждение и мнение собравшегося шляхетства русского» (в рукописи оно называется именно так. — С. Я.), в «Представлении о купечестве и ремеслах», исторические статьи в «Лексиконе историческом, географическом и политическом» и др.; к четвертой — цикл работ по географии и исторической географии России.

Первостепенное значение для характеристики исторических взглядов Татищева имеют его многочисленные примечания ко второй и третьей книгам «Истории Российской», а также к «Судебнику» и «Русской правде». Кроме того, не менее важны для оценки представлений Татищева об основных событиях и проблемах отечественной истории его опубликованные и неопубликованные письма, доклады и другие материалы. Для исчерпывающего изучения взглядов историка нельзя обойти так называемых татищевских известий, т. е. таких, которые встречаются только в его труде, но не подтверждаются источниками.

Изучение процесса формирования Татищева как историка должно помочь выяснению эволюции его исторических представлений, а также определению источниковедческой ценности и историографического значения двух редакций «Истории Российской». Для этого автор настоящей работы счел возможным остановиться на малоисследованных и неопубликованных произведениях Татищева, например, на его «Примечаниях» на книгу Страленберга и некоторых других, а также на долго остававшейся в рукописи первой редакции «Истории Российской».

Впервые общий взгляд на ход отечественной истории, как истории самодержавной власти, Татищев изложил в 1730 г. в уже упомянутом «Рассуждении о правлении государственном».

Развитие Татищева как историка связано с его напряженной работой над историей России в первой половине 30-х годов. Не будет преувеличением, если мы скажем, что произведение Страленберга «Северная и Восточная части Европы и Азии» (1730)27 сыграло значительную роль в формировании взглядов Татищева как историка. Уже в 1730—1731 гг. он написал первую редакцию «Примечаний» на нее.28 В «Примечаниях на книгу, учиненную господином Страленбергом, имянуемую северной и восточной страны Европы и Азии, напечатанной 1730-м году в Стокгольме» Татищев высоко оценивал труд шведского автора.29 В 1736—1737 гг. (во второй редакции «Примечаний») он писал: «Сей господин издатель по его любопытству и трудам весьма похвалы достоен и подлинно можно сказать, что он другим подал немалую причину о происхождении и переселениях народов, обретающихся в сих странах, далее истины искать и древние бытности изъяснить, которым он во многих обстоятельствах света окно отворил...» Одновременно Татищев заметил, что «некоторые погрешности» Страленберга происходили «наиболее от недостатка подлинных ему известий и знания руского и татарского языков». Отметил Татищев также и то, что положение Страленберга в качестве пленного не позволяло ему привлечь необходимые материалы. В итоге он писал: «...и тако по истине ему тех погрешностей в поношение никаких почитать не могу, но что я приметил неисправно или сумнительно, оное хощу равным образом без всякого пристрастия представить и рассуждению искуснейших предать, да либо кто обоя лучше расмотря и мою погрешность исправить».

Следовательно, по мнению Татищева, Страленберг плохо знал языки, совершенно необходимые для изучения истории и географии России. К их числу он относил арабский, персидский, турецкий, латинский и другие «тому подобные дальние языки». Правда, Страленберг, по Татищеву, «лучше нежели других разумел» русский, татарский и финский, но знания русского языка у автора книги о Сибири оставляли желать много лучшего. Поэтому Татищеву пришлось сделать десятки исправлений погрешностей в русском языке, в «неправильном изречении имян»* воспроизводимых Страленбергом в латинской транскрипции, а также 125 примечаний к «неисправным мнениям». Однако методологически важное положение Страленберга о языке как надежнейшем средстве для исследования вопроса о происхождении народов, общее для всей историографии XVIII в., Татищев целиком разделял. «Что оной издатель о происшествии народов тщился доказывать языками, — писал он, — оное есть междо всеми наилучший способ, а особливо в случае недостатка дееписаний».

Татищев не соглашался со Страленбергом, производившим название славян от латинского слова «невольник» (sclaves). Русский историк писал: «Ни по какой гистории доказать неможно, чтоб сей народ когда-либо от кого завоеван и в неволе содержан был, но паче всегда хотя под разными имянами, яко волгары, венды, истры и протчие в делех военных и мужествах славимы были и от того имя себе приобрели». В подтверждение правильности такого вывода он ссылался на Стрыйковского, историографический авторитет которого признавался многими историками XVIII в.

При сопоставлении книги Страленберга с «Историей Российской» Татищева невольно обращает внимание некоторое совпадение тематики, которое не обязательно является результатом прямого заимствования русского историка у шведского, но так или иначе свидетельствует о близости научных интересов двух ученых первой половины XVIII в. В основной части книги Страленберга имеются такие, например, главы: о старом и новом разделении Русского государства... (глава III); о старых и новых резидентах и резиденциях в России (глава IV); о различии между титулами «царь» и «великий князь»; о русском гербе (глава VII); о духовном правлении в России (глава IX) и некоторые другие, соответствующие и по названию и в какой-то мере по содержанию 43—48-й главам «Истории» Татищева.

Если Татищев, подвергнув критическому разбору труд Страленберга, признал полезность его, то некоторые историки XVIII в. считали его вредным. И. И. Голиков в своем «Опровержении страленберговых нареканий на Петра Великого» назвал шведского историка «злобным клеветником». Г. Ф. Миллер также указывал на неточность и сомнительность некоторых сведений у Страленберга,30 признавая, однако, что без его книги некоторые данные были бы долго неизвестны науке.31

Татищев в момент написания «Примечаний» на книгу Страленберга, видимо, не имел еще текста «Русской правды», но, опровергая мнения иностранного автора, считавшего, что в России не было письменных законов до Ивана Грозного, утверждал: «Оное написал от недовольного известия; законы бо были в Руси письменные от Ярослава или Владимира Мономаха, которые до днесь еще в некоторых руках находятся; но общие ль оные всем были, или каждой князь собственные имел, о том известия не видно, кроме что новгородцы, псковичи и полочане, хотя вместе не сбиранные, но по разнице записанные, собственные законы имели, о чем в гисториях оных княжений упоминается».

В «Истории Российской» Татищев только кратко и глухо упомянул о «Русской правде». Он считал, что этот законодательный свод «в гисторию вносить неудобно». Такое невнимание к замечательному памятнику древнерусского законодательства, как заметил С. Н. Валк, не должно удивлять, поскольку Татищев, исходя из дворянско-монархического понимания истории, не касался внутренней жизни народа, а описывал «почти исключительно только военные и дипломатические деяния государей, рассматривавшихся в качестве основных двигателей исторического развития».32

Сравнение «Примечаний» Татищева на книгу Страленберга с его «Историей Российской» в первой редакции дает интересный дополнительный материал для изучения эволюции исторических взглядов первого русского историка.

В «Примечаниях» (1736) Татищев еще не решался достаточно определенно подвергнуть критике версию о Мосохе как прародителе россов. Он, вслед за Стрыйковским, воспроизвел мнения различных историков по этому вопросу и, ссылаясь на отсутствие многих источников на латинском и греческом языках, опасаясь довериться немецкому переводу библии, только заметил: «Сие все оставляю другим более о древностях известным ко изследованию. . .», — обещая вернуться к этой проблеме пространно в «гистории русской». В рукописи первой редакции «Истории» он вновь остановился на вопросе о Мосохе. Татищев внимательно изучил тексты пяти немецких переводов библии, один французский и один польский и доказал, что толкования «Степенной книги» и Стрыйковского о Мосохе — «князе роском» основаны на неверном переводе соответствующего места библейского текста. Татищев показал, что славянский переводчик еврейское слово «рос», означающее «главу или верховность», ошибочно принял за имя народа. В результате Мосох стал князем роским, или праотцом славян.33 Однако Татищев свое рассуждение, опровергающее каноническую версию о Мосохе, сопроводил таким дипломатическим оборотом: «Сие я ни в какое сумнение привести и опровергать мудрейших мнения намерения не имею и нужды мне нет, но токмо то к разсмотрению полагаю, что в других обретаю».34

В некоторых случаях предположения, сделанные Татищевым в «Примечаниях» 1736 г., были пространно развернуты во время работы над «Историей Российской». Если в рукописи первой редакции этого труда историк еще, например, не решил, на каких болгар (волжских или дунайских) ходил войной Владимир I в 985 г., то в «Примечаниях» на Страленберга и. во второй редакции «Истории Российской» Татищев определенно говорил о дунайских болгарах.35

В середине 30-х годов Татищев только пополнял свой фонд летописей, который лег в основу его «Собрания из древних русских летописей». В 1735 г., уже получив от Академии наук для работы над русской историей три летописи, он просил выслать в Екатеринбург «старого киевского летописца, именуемого Феодосиева».36 По этому можно судить, что Татищев, повторяя ошибку И. В. Пауса и Е. Ф. Миллера, неправильно называвших летопись Нестора летописцем Феодосия, еще не был достаточно ознакомлен с историей русского летописания. С другой стороны, письмо Татищева к В. К. Тредиаковскому из Екатеринбурга от 18 февраля 1736 г., опубликованное не полностью,37 свидетельствовало о большой исторической эрудиции автора «Истории Российской» уже к этому времени. В небольшой исторической справке о переводе библии и исправлении церковных книг Татищев высказывал много интересных соображений, небесполезных для изучения истории и истории культуры в России. Перевод библии на церковнославянский язык, по мнению Татищева, был сделан неудовлетворительно, ввиду того, что в нем много было выпущено или прибавлено, «иное весьма в другом разумении положено, некоторое же так смятно в речении или странными словами наполнено, что на многих местах сущей силы разуметь не можно». Кроме того, в библии были оставлены слова «иноязычные без нужды». Татищев старался систематически проследить историю исправления церковных книг и языка. Попытка царя Ивана Васильевича вместе с русскими духовными иерархами «о исправлении языка и книг», по его мнению, была «малоуспешна» из-за недостатка ученых людей. Греческие епископы, привезшие канонические богослужебные книги в Москву, хотя, как писал Татищев, «Собор учинили, но ничто полезное сделали, тем что греческие русского, а русские греческого языка не знали, через переводчиков же говорить и толковать было трудно». В свою очередь Борис Годунов, «как неумеющий грамоте, мало о неисправлении книг думать причину имел, а паче готовя себе путь к престолу», свергнув митрополита, добился избрания угодного ему иерарха и на этом закончил, по мнению Татищева, свою церковно-реформаторскую деятельность. Когда началось «великое смятение и разорение русское», ни о каком исправлении языка и книг не было разговора, так как даже многие «знатных людей дети читать и писать учиться не могли и остались безграмотны». Осуждая патриарха Никона за неумеренное любочестие и стремление «искать власть над государем», Татищев положительно отнесся к его намерению исправить церковные книги, но решительно осуждал его диктаторские методы проведения церковной реформы. «Как он неразсудно самовластием, а не советом и довольным разсуждением, не истолковав перво неправостей, начал, — того ради великой вред нанес тем, — писал Татищев, — что многие неразсудные начали оное за применение веры почитать, а он яко властолюбивый, не кротостью и учением, но мечом и огнем стал принуждать, и тем новой ереси или расколу Капитонов — они же и пустосвяты — укрепляться и умножаться причину подал».

В «Предложении о сочинении истории и географии российской» (1737) Татищев кратко сформулировал свое понимание задач, стоящих перед историей. В произведении 1739 г. «Руссиа или как ныне зовут Россиа» он, опираясь на свои разыскания в отечественных древностях, конспективно изложил взгляд на периодизацию всей истории России, которую он рассматривал шире, чем вопрос о периодизации государственности в нашей стране.38

Первоначальная редакция «Истории Российской» 1739 г., сохранившаяся в немецком переводе (рукопись ЦГАДА, портфели Миллера, 42, № 6), и первая редакция в рукописи 1746 г. (БАН 17. 17. 11) имеют самостоятельное научно-литературное значение. Как уже говорилось в первой части «Русской историографии XVIII века», эти рукописи по характеру изложения и использованным материалам следует отнести к одной редакции, которую мы называем первой. Окончательный вариант первой редакции по Академической рукописи отражает в целом уровень развития исторической мысли в России 30-х годов, тогда как вторая редакция— 40-х. Первую редакцию нельзя игнорировать при изучении исторических взглядов Татищева не только потому, что она является определенным этапом в их развитии, но и потому, что в ней есть много интересных и ценных материалов и выводов, не вошедших по разным причинам во вторую редакцию «Истории Российской». Первая часть «Истории Российской», названная Татищевым в первой редакции «Предъизвесчением», состояла из 40 глав или параграфов, большинство из которых и по названию и в значительной степени по содержанию совпадали с текстом второй редакции, но отличались объемом, характером аргументации, использованными источниками и привлеченной литературой. (Листаж первой книги в печатном издании в несколько раз превышает текст первой части в первой редакции.)

В первой редакции отсутствуют те теоретические соображения Татищева о задачах истории, которые были изложены в в «Предисловии» или «Предъизвесчении» ко второй редакции, не нашли в ней места и социологические соображения автора, которые Татищев включил как отдельную — 45-ю главу во вторую редакцию. В первой редакции, например, в главе о хронологии нет четкого вывода, сделанного им уже во второй редакции «Истории Российской», о роли хронологии в истории: «Басни или романы хронологии не требуют, для того и сущая история без разделения лет за басни почесться может». В ней нет и главы «О варягах» (глава 32-я печатного издания). В главе «О географии русской» в первой редакции отсутствует широкое теоретическое обоснование географии как самостоятельной научной дисциплины, но зато имеется ряд интересных данных из биографии Татищева, из истории географического изучения России, не перешедших во вторую редакцию, например об окончании дополнения «Книги Большого чертежа» к 1680 г., о помощи Татищеву в его первоначальных географических разысканиях со стороны не только Брюса, но и Феофана Прокоповича и математика Фар-варсона.

Если можно говорить, что критицизм Татищева возрастал от середины 30-х к началу 40-х годов, то в последние годы жизни в болдинском уединении, когда он заканчивал оформление рукописи первой редакции и усиленно работал над второй, историк стал отходить от выработанных им же принципов научной критики при подготовке к печати источников и их использования в историческом труде. Такая эволюция взглядов Татищева должна быть объяснена рядом причин. Вместо того, чтобы следовать первоначальному плану и составлять «Сводную летопись» («Собрание из древних русских летописцев»), строго придерживаясь текста летописных источников, оговаривая каждое слово своего толкования, комментируя и объясняя исторические события и чтения летописей в «Примечаниях», как он обещал, Татищев стал писать историю в форме летописного свода. Отказ от подготовки научного свода летописных известий и замена его историей в форме летописного свода имели печальные для русской науки последствия. Татищев стал перерабатывать первоначальную редакцию своего летописного свода, в результате чего появилась рукопись БАН 17. 17. 11—рукопись первой редакции, уже отошедшая от первоначального текста 1739—1740 гг. и поэтому в значительной степени утратившая свое значение первоисточника. С другой стороны, его «История Российская», являющаяся историей, а не летописным сводом, была уже в XVIII в. объявлена сводом источников, до нас не дошедших, и в связи с этим введена в ранг достоверного исторического источника. Правда, последний вывод был бы односторонним, если бы мы не сказали, что «История Российская» уже тогда признавалась крупнейшим событием в развитии русской исторической мысли XVIII в., поскольку она была первым опытом написания русской истории с древнейших времен. Для второй редакции татищевского труда отход от строгих принципов использования летописных источников облегчался тем, что Татищев, отказавшись от составления прокомментированного летописного свода, начал писать историю в форме летописного свода, широко используя нелетописные данные.

Хотя Татищев поместил Иоакимовскую летопись отдельно от основного текста «Истории Российской», но в его концепции идея преемственности государственной власти от Гостомысла Рюриком, заимствованная из «Степенной книги» и «Синопсиса», а также позже из Иоакима, получила полную поддержку. Он также отдавал предпочтение показаниям Иоакимовской летописи перед Несторовский в отношении характеристики Ярополка. Отход от Нестора к Иоакиму Татищев объяснял тем, что Нестор «не весьма хвально» описал житие и дела Ярополка, так как неверность и предательство вельмож киевского князя он приписал слабости и нерассудительности Ярополка, тогда как Иоаким представил этого же князя кротким, благоверным и христианолюбивым. Из этого видно, что к концу своего творческого труда Татищев еще более, чем в первой редакции, был озабочен реабилитацией деятельности князей, для чего, отказываясь от Нестора, обращался к источникам сомнительного происхождения.

Уже в первую редакцию Татищев включал тексты, которые заведомо нельзя отнести к древним летописным источникам. В этом отношении примечателен эпизод из истории римской католической церкви с папой Анной. Сюжет о женщине-папе, якобы занимавшей папский престол между смертью папы Льва IV (855 г.) и Бенедиктом III, был широко распространен, начиная с XI до XVIII в. включительно. В достоверности рассказа до этого времени никто не сомневался. Его в разных вариантах повторяли Боккаччо, Петрарка, Ян Гус и другие авторы, всего более двухсот человек. Впервые историк XVIII в. Давид Блон-дель доказал, что легенда о женщине в папской тиаре является одним из памфлетов, направленных против распущенности верхов католического духовенства.39 Татищев знал книгу Блонделя, но не преминул использовать эту версию для разоблачения духовных пастырей церкви.

Татищев не всегда правильно читал текст «Повести временных лет», правда ему приходилось пользоваться копией с Радзи-вилловского списка, наполненной многими ошибками и дефектами, как он сам хорошо видел. Так, объясняя ошибки и неясности исторической географии «Повести», он относил их за счет перемены или «угасания» древних названий, недостатка греческой образованности, которой следовал Нестор и, наконец, переписчиков, перепортивших текст. Татищев так и не смог объяснить, что такое вира (ни в «Истории», ни в комментариях к «Русской правде»).

«История Российская» (во второй редакции) Татищева, являясь закономерным итогом развития исторических знаний в России в первой половине XVIII в., одновременно была итогом многолетней деятельности самого первого русского историка.

Первая книга «Истории» Татищева имеет большое методологическое значение в историографии XVIII столетия. В ней впервые систематически были сформулированы основные теоретические положения исторической науки в России. Татищев не только остановился на определении предмета истории и ее содержании, но и попытался сформулировать общие закономерности исторического развития, выяснить изменение форм общественного и государственного устройства. Татищев не только выявил источники, необходимые для отечественной истории, но и заложил основы целого ряда вспомогательных дисциплин: хронологии, исторической географии, генеалогии и т. д. Наконец, он отвел целую книгу для изучения древнейших судеб нашей страны, введя в круг исторического исследования период истории народов России «до Рюрика». Таким образом, решительно порвав с провиденциальным воззрением на историю, Татищев впервые в русской историографии создал произведение по всеобщей истории России, написанное на уровне современной науки.

Первая часть, или первая книга, «Истории Российской» по содержанию распадается на несколько тем. Во-первых, Татищев останавливается на теоретических вопросах; во-вторых, на вспо-. могательных дисциплинах, органически необходимых для составления исторического труда; в-третьих, на истории народов, обитавших на территории России в древности, начиная со скифов и сарматов до соседей славян в IX столетии, и, в-четвертых, на вопросах разного содержания.

Татищев начал «Историю» с трех обычных еще в XVII в. сюжетов: о древности письма славян, об идолослужении, о крещении славян и Руси (главы 1,2 и 3-я). Сопоставление первых трех глав труда историка с Густынской летописью и «Синопсисом» неопровержимо свидетельствует о том, что исторические знания в XVIII в. далеко ушли по пути превращения в науку.

Главы источниковедческого характера, повященные истории русского летописания до начала XIII в. (5 и 6-я), описанию списков летописей, использованных автором (глава 7-я), и хронологии (глава 8-я), положили начало научной разработке истории русского летописания и созданию основ научной хронологии отечественной истории.

В 1747 г. Татищев включил в свой труд (во вторую редакцию «Истории Российской») главу «О истории Иоакима Новгородского епископа» (глава 4-я), произведшую огромный историографический резонанс, не затухающий вплоть до нашего времени.

Прежде чем приступить к изложению сведений о древнейших народах России, Татищев остановился на вопросах, имеющих большое теоретическое значение: «О происхождении, разделении и смешении народов» (глава 9-я) и «Причинах разности звании народов» (глава 10-я). Далее следовали главы, посвященные описанию древних народов, обитавших на территории России — скифов, сарматов и славян, которых Татищев считал «главными народами», и тех, которые произошли от них. Некоторые из глав являются сокращенными переводами или выдержками из лучших античных и современных авторов: Геродота, Страбона, Плиния, Птоломея (главы 12—15-я), Константина Порфирогенита и книг северных писателей (главы 16 и 17-я — перевод статей Г. 3. Байера). Главы И, 18—28-я отведены историческим справкам о древних и средневековых народах (включая болгар, печенегов, половцев и пр.). Руси и варягам посвящены главы 29—32-я, причем последняя является переводом статьи Байера «О варягах». Вопрос о славянах рассматривался в ряде глав (33—42-я). В заключительных главах Татищев остановился на общих и специальных вопросах исторической науки. Две главы (43, 44-я) отводились истории географических работ в России и исторической географии, социологии (глава 45-я), истории государственного герба (глава 46-я),40 родословию русских князей и церковной организации на Руси (главы 47 и 48-я). Заканчивалась книга этнографическим опытом — главой (49-я) «О чинах и суевериях древних».

Источниковедческая и историографическая база «Истории Российской» Татищева свидетельствовала о том, что ее автор стоял на уровне современной науки. Хотя Татищев и работал в то время, когда он не имел возможности ознакомиться с памятниками древней русской письменности многих центральных и местных архивохранилищ и библиотек (за исключением «архивы» Казанской, Астраханской, Сибирской, Библиотеки Академии наук, частных библиотек А. П. Волынского, Феофана Прокоповича, Д. М. Голицына и др.), но чутье талантливого источнкко-веда и наблюдательность большого историка позволили ему правильно отобрать важнейшие источники отечественной истории.41 Татищев впервые ввел в научный оборот «Русскую правду», «Судебник 1550 г.», «Книгу Большого чертежа» и, главное, летописи. Для своего труда он привлек те летописные источники, без которых и по сей день невозможно обойтись при изучении истории России: «Повесть временных лет» для событий до первого десятилетия XII в., Киевскую, или Галицко-Волынскую, летопись для XII столетия и Никоновскую для последующих. Правда, Татищев использовал не лучшие списки этих памятников. Так, мы уже указывали, что он использовал копию петровского времени Радзивилловской летописи и Ермолаевский список Ипатьевской. Однако нужно учесть, что Татищев употреблял не все то, что ему попадало под руки, а умело отбирал лучшие тексты. Если в начале своих исторических разысканий Татищев положил в основу своего труда «Собрания из древних русских летописцев» — Кабинетскую летопись (один из лицевых списков), то вскоре он переключился ша более надежный и древний текст — «Повесть временных лет» по Радзивилловской летописи. Также следует помнить, что историк еще до Н. М. Карамзина в основу описания событий XII в. положил текст Ипатьевской летописи по Ермолаевскому списку. Как видно, Татищев устоял перед соблазном использовать универсальный текст Никоновской летописи для изложения истории до XIII в., но вынужден был прибегнуть к ее тексту как основе «Истории Российской» после того, когда два указанных выше источника себя исчерпали.

Иностранные источники отечественной истории Татищев использовал с присущим для него размахом и основательностью.42 При написании «Истории Российской» он привлек важнейшие источники: произведения античных и византийских историков, средневековых писателей, авторов польских хроник и восточных историков. Он также хорошо был знаком с исторической литературой нового времени, трудами европейских историков XVI— XVII вв.

Вообще следует отметить, что русский исследователь был в курсе достижений новейшей исторической мысли своего времени. Литература XVIII в. — века энциклопедий — была представлена в библиотеке Татищева двумя десятками различных энциклопедий и лексиконов, начиная от всеобщего исторического лексикона Буддея, «Словаря исторического и критического» Пьера Бейля, исторического лексикона Морери, философского лексикона Вальха, географического лексикона Мартиньера до лексикона, посвященного поварским рекомендациям.

Корпус античных авторов в «Истории Российской» Татищева был представлен Геродотом (к которому он составил «алфабети-ческую роспись»), Страбоном, Плинием (два издания), Птоло-меем, Плутархом, Юлием Цезарем, Тацитом, Иосифом Флавием, Квинтом Курцием и др., которых он использовал в переводах, в большинстве своем сделанных специально для него в середине 30-х годов К. Кондратовичем; византийские писатели — Константином Порфирогенитом, Георгием Кедриным, Зонаром, Никитой Хониатским, Прокопием Кесарийским и Львом Грамматиком. Татищев знал многих авторов средневековых анналов: Иордана, Павла Диакона, Лиутпранда, Титмара Мерзебургского, Адама Бременского, Гельмольда, Снорре Стурлусона. Были известны ему описания путешествий Плано Карпини, Рубрука, Марко Поло и др. Татищев хорошо знал «Записки о Московских делах» Сигизмунда Герберштейна и пр.

Польские хроники систематически привлекались Татищевым. Знание русским историком польского языка существенно облегчало ему знакомство с произведениями Стрыйковского, Бельского, Кромера. Хорошо ориентировался Татищев и в произведениях Длугоша, Гвагвина, Меховия и некоторых других, изданных на латинском языке, но частично доступных ему в переводах и извлечениях, сравнительно распространенных в России уже в XVII в. ”

Историки нового времени занимали видное место в библиотеке Татищева. Не говоря о Баронии и некоторых других авторах, чьи произведения были переведены на русский язык и изданы в XVIII в., Татищев располагал в своей личной библиотеке «Исторической хроникой» немецкого историка Готфрида, специально приготовленным для него переводом К. Кондратовича произведения голландского филолога и философа Антония Да-лена «Об оракулах древних народов», «Военной книгой» Дилиха, известным произведением Страленберга, «Введением к моско-витской истории» плодовитого немецкого автора Трейера, «Кратким изложением всеобщей истории» немецкого историка А. Л. Имгофа, названного Татищевым «Исторический Сал», первым томом известного произведения по древней истории Ш. Рол-лена и др. Из восточных авторов укажем только на «Историю татарскую» хивинского хана Абдулгази Багадура (XVII в.), переведенную с французского издания В. К. Тредиаковским, исправленную и прокомментированную Татищевым.

В итоге следует отметить, что Татищев, хотя и был в курсе современной исторической литературы, но вряд ли мог с библиографической полнотой следить за всеми новинками, тем более появляющимися за границей. Изучение иностранных источников, использованных Татищевым, — дело специального научного разыскания.

К русским и иностранным источникам и произведениям, имеющим отношение к русской истории, Татищев всегда подходил с точки зрения рационалистической критики их. Еще строго не отличая источник от собственно исторического произведения, Татищев тем не менее достаточно определенно видел тенденциозность того и другого. Известны его высказывания о Никоновской летописи, о про-изведениях польских историков и др.

Следует подчеркнуть, что Татищев первым использовал всю совокупность разнообразнейших источников и литературы по русской истории. Он был первым русским историком, обратившимся к показаниям Геродота о древнейших народах Северного Причерноморья и Восточной Европы. Имея своим предшественником Байера в изучении геродотозской «Скифии», Татищев, однако, самостоятельно подошел к свидетельствам греческого историка. Он заинтересовался «Историей» Геродота еще в 1736 г., когда собирал материал для первоначальной редакции «Истории Российской», и до конца своих дней продолжал обращаться к его труду, называя Геродота вслед за Цицероном «отцом всех историков». Татищев считал, что свидетельства Геродота о Скифии были положены в основу произведений Страбона, Плиния и Пто-ломея. Одновременно он отмечал баснословность некоторых рассказов греческого писателя.13

Татищев обвинял Тита Ливия в том, что тот не рассмотрел «многих противоречасчих обстоятельств»,44 отмечал неясность сказаний у древних, в том числе и Плиния, приводящую к тому, что «истину за басню почесть можно» и т. д. Но Татищев справедливо считал, что у Плиния много полезного и нужного для истории.15

Татищев называл Птоломея первым «в порядочных географах». Опираясь на его показания, он выдвигал мысль о трех главных народах Восточной Европы: скифах, сарматах, славянах.46

С большим уважением Татищев относился к свидетельствам Константина Багрянородного, поскольку они помогали преодолеть «Нестеров недостаток» в географическом описании Древней Руси.47

Интересно отношение Татищева к Прокопию Кесарийскому. Он считал его «мало годным свидетелем». Татищев писал: «Прокопий в древностях не верен».48 Если автор «Истории Российской» недооценивал его показания, то Ломоносов, как известно, широко использовал свидетельства Прокопия о славянах.49

Особое место в работе Татищева, как и у других историков XVIII в., заняли произведения польских хронистов. С одной стороны, Татищев признавал их ценность, считая, что в их трудах сохранились показания русских летописей, до нас не дошедших. Это подтверждается, по его мнению, в первую очередь «Хроникой» Стрыйковского. Татищев писал: «Наипаче удостоверивает о том Стрыйковский, который, перед 170 леты прилежно в руской и литовской истории трудясь, из руских 15 разных летописцов собрал, и хотя он порядок переменил и во многом сокрасчал, однако ж у него много таких обстоятельств находится, которых в собранных мною нет».50 Но, с другой стороны, Татищев обращал внимание на общий недостаток всех польских средневековых историков, связанный с недооценкой необходимой точности в хронологии и географии. «В польских историах есть главная и всем им обсчая погрешность, — писал Татищев, — что хронологии и географии в их сказаниях не наблюдали».51 Вольное обращение Стрыйковского с летописными текстами Татищев объяснял тем, что польский историк «был поета» и поэтому «часто далеко от порядка и правости отдалялся», в результате чего у него «многое весьма нуждное пропущено, а невероятное внесено».52 Недооценка исторической хронологии и географии у польских хронистов, по мнению Татищева, приводила к большому количеству баснословных сказаний. «Безстыдные лжи и басни» Кадлубека, Кромера, Длугоша и других польских писателей, как писал Татищев, «все обличать скука наводится».53 В результате такой оценки, Татищев в одних случаях сомневался в показаниях польских хроник,54 в других критиковал их,55 но некоторые известия признавал достоверными.56

Татищев хорошо понимал пристрастность многих средневековых писателей. Так, о Бельском он писал, что тот у Иордана «видел в глазе сучок, а у себя бревна самохвальства не видит».57 По отношению к Иоанну Магнусу (XV в.) Татищев был настроен скептически, так как считал, что тот хотел «все славные дела других народов своему присовокупить».58 Автор «Истории Российской» также отмечал предвзятость показаний Иордана в отношении других народов. Он, по мнению Татищева, «яко противник и неприятель угров и гунов будучи, сложил весьма смешную и более глупую басню».59 Но надо сказать, что Татищев был далек от национальной ограниченности, когда обвинял иностранных историков в необъективности. Татищев считал, что Нестор, как и его современник Адам Бременский, в равной степени «злобствуя», выдумывал басни о неугодных ему племенах.60 Привлекая показания Гельмольда и Саксона Грамматика при характеристике славянских божеств, Татищев подчеркивал католическую тенденциозность их свидетельств.61 Он опирался на данные Гельмольда о славянском князе Винуле, но не особенно им доверял.62

Писатели XVIII в. также неоднократно критически привлекались Татищевым. Из современных историков он чаще всего обращался к трудам Г. 3. Байера. Татищев с благодарностью говорит о его произведениях, которые ему «многое неизвестное открыли».63 Татищев верно оценивал сильные и слабые стороны немецкого ученого. «Преславный писатель» Байер, по его словам, «в древностях иностранных весьма был сведом, но в русских много погрешал», так как он недостаточно знал «исторей руских и географии».64 Его плохое знание русских источников Татищев объяснял тем, что Байер, хотя «много читал и твердую память имел, но... ему руского языка, следственно руской истории, недоставало...»65 Не имея возможности ознакомиться с русскими памятниками в оригинале, Байер вынужден был прибегать к переводам, которые, по мнению Татищева, были неудовлетворительны. «Беер руской истории не читал, — писал он, — а что ему переводили, то неполно, и неправо».66 Не мог Татищев пройти ми?ло некоторых националистических выводов Байера. Он считал, что «пристрастное доброхотство беерово к отечеству» приводило порой к ошибкам.67

Учитывая несовершенство статей Байера, Татищев их критически перерабатывал. «Я сие Беера разглагольствие в некоторых местех сократил, — писал он в „Изъяснении" к главе о сведениях из Константина Багрянородного, — дабы излишним и к нашей истории ненадлежасчим пространства избежать, инде же его речения, яко недовольно знаюсчаго руский язык и историю, переправил, дабы не все примечаниями изъяснять, но желаюс-чий подлинно оное видеть может в Комментарии».68 Но говоря об ошибках ученого, Татищев не переоценивал значения своих критических возражений, стремясь к разрешению сложных вопросов истории и исторической географии в процессе творческой полемики.69

Таким образом, рассмотрев литературу о мировоззрении Татищева и ознакомившись с его отношением к русским и иностранным историкам, а также источникам, следует признать, что Татищев вырос на произведениях просветительской общественнополитической и философской мысли XVII—XVIII вв. Его непосредственными руководителями были Христиан Вольф, оказавший сильное влияние на него и в известной мере на Ломоносова, Пуфендорф, приспособивший теорию общественного договора к немецким условиям своего времени, Вальх, философский лексикон которого он использовал целыми кусками, а также Гуго Гроций, Лейбниц и некоторые другие. Политические и исторические воззрения Татищева сложились под влиянием русской передовой общественной мысли и историографии времени реформ первой четверти XVIII в. Поэтому Татищева следует считать приверженцем просветительской философии первой половины XVIII в., сторонником теории естественного права,70 которая сочеталась у него с монархистско-крепостническими взглядами, а также летописно-повествовательной традицией.

Просветительство Татищева нельзя сводить к гуманизму и веротерпимости71 без существеннейших оговорок. Он был не только сыном своего века, но и видным представителем господствующего класса феодальной России. Татищев не останавливался перед жестокостями, усмиряя движение башкир, лично наблюдая за расправой над вождями восстания.72 Он присутствовал при казни башкирского батыра в 1738 г. не из «поэтического любопытства», как наивно писал в свое время И. И. Дмитриев о Г. Р. Державине, повесившем двух пугачевцев, а как начальник Оренбургской экспедиции, с философским спокойствием интересуясь тем, что будет чувствовать осужденный к смерти и каковы его соображения о жизни потусторонней. Хотя Татищев язвительно высмеивал тех представителей русского духовенства, которые более прилежали к корыстолюбию и разврату, чем к проповеди православной веры, но с вероотступниками поступал беспощадно. По его приказу был сожжен на костре в 1738 г. башкир Тойгильда. Татищев писал: «Татарина Тойгилду за то, что, крестясь, принял снова магометанский закон, на страх другим, при собрании всех крещенных сжечь, а жен и детей его выслать в русские города».73

Татищев, часто знакомясь с идеями передовой общественнополитической и философской мысли из вторых рук, главным образом по произведениям упомянутых авторов — популяризаторов, а также из многочисленных лексиконов, часто схематично отражавших достижения эпохи, хотя и находился на уровне образованности своего времени, но тем не менее в 4-0-х годах начал отставать от новейших достижений историографии. Напомним, что Татищев вынужден был признаться в превосходстве рассуждений Роллена о задачах истории перед собственными соображениями, изложенными им в последние годы жизни в «Предисловии» к «Истории Российской».74 Уместно также напомнить, что А. Л. Шлецер, говоря о «Римской истории» Роллена, которую ом назвал для своего времени классическим произведением, в свою очередь, справедливо отметил, что она к середине 60-х годов отстала лет на тридцать.75 Вольтер презрительно отзывался о Роллене, писавшем по старинке и пересказывающем античные басни.76

Татищев не знал ни Вольтера, ни Монтескье, так как деятельность великих французских просветителей стала приобретать европейскую известность уже после его смерти.

Прагматическое понимание истории, являющееся новым этапом в развитии русской исторической мысли XVII—XVIII вв., высвобождая историю от божественного промысла, сводило причины событий к психологически обусловленной деятельности людей, точнее князей и их сановных советников. Прагматизм Татищева, являющийся одной из форм идеалистического понимания истории, сочетался у него с отдельными эпизодическими элементами материалистического истолкования некоторых явлений общественной жизни и истории. Его объяснение причин первой крестьянской войны и образования городов на Руси, понимание роли ремесла и торговли в истории свидетельствуют о зарождении того нового понимания истории у Татищева, которое оформилось во второй половине XVIII в. в русской просветительской историографии.

Блестящим примером реалистического подхода к оценке серьезных явлений в истории явилось решение Татищевым вопроса об образовании городов в Древней Руси. Его мысль о том, что «ремесла причина градов», стала использоваться в качестве эпиграфа в работах советских историков.77 Но было бы ошибочно думать, что в представлении Татищева ремесло является главной причиной образования городов.78 В его схеме развития общества в историческом порядке представлены следующие «сообсчества»: 1) супружеское, 2) родовое, 3) домовное (едино-домовное или хозяйское), 4) гражданство. Особенно интересно объяснение Татищевым происхождения последних двух «со-обсчеств». Домовное сообщество возникает в результате увеличения населения на земле и возникновения имущественного неравенства, происходящего от различной духовной и физической одаренности людей. Люди «с достаточным имением и смыслом», но старые и больные, лишенные возможности не только к большему приобретению, но к «сохранению и обороне», заключают договоры с теми, которые «за недостатком искусства собственного и наставления потребного им приобрести не могли», т. е. с здоровыми, сильными, но не располагающими «достаточным именем». В духе теории общественного договора, приспособленного к условиям феодально-крепостнического строя царской России, Татищев говорил о равной выгодности этого соглашения для обеих сторон, необходимости его соблюдения и т. д. Центральным пунктом рассуждений историка о «сообсчествах» является его вывод о извечности власти в любом из видов человеческого общежития — «никакое сообсчество малое или великое без начальства и власти быть не может».

Что касается причин образования «гражданства», т. е. объединения отдельных домовных или хозяйских сообществ в города, то Татищев на первое место выставляет не ремесло, а, применяя современную терминологию, социальное обстоятельство. Позволим привести соображения Татищева. «Сии единодомовные или хозяйские сообсчества не могли долго в спокойности и безопасности быть, ибо как оных умножилось, так зависть, ненависть и злость в сердцах нечестивых возросла, оные немоечных и неосторожных грабить и убивать начали», — писал он, умалчивая преднамеренно о том, что речь должна идти о людях «с достаточным имением», о которых он совершенно определенно говорил несколько выше. И тогда, продолжал он, «нужда требовала к обороне и засчите от таковых наглостей силу присовокуплять, и разным домам, совокупясь, укрепиться оградою, и сие от ограждения град имяновали», — заканчивал Татищев объяснение первой причины образования городов, или гражданского общества. «Другая причина совокупления городов от потребностей,— которую Татищев считал второй по порядку и степени важности, — ибо всякому хозяину различные весчи требовались, которых всяк про себя делать и далеко без остановки в его на-стоясчем промысле искать не мог. Например, некоим недоставало припасов на одежды, иной не умел или не был возможен дом себе построить, иному сосудов, оружия и пр. недоставало; для того разных промыслов и ремесел люди совокупились, дабы всяк свободно потребное себе в близости достать и своим промыслом других довольствовать, яко же и сам потребное получить в близости мог, и все обсче о пользе и засчите всего сообсчества обязались, чрез что гражданство начало возимело».79 Таким образом, как видно из текста, Татищев считал первопричиной образования городов необходимость защиты людей «с достаточным имением» от посягательств со стороны «нечестивых». «Злость начало градов», — писал он в оглавлении содержания на полях книги («фонарик») и только ниже добавил: «Ремесла причина градов».80

Не менее обстоятельно Татищев рассуждал о формах государственного устройства. Отметив, что все три основные формы государственного устройства: монархия, аристократия и демократия— правомерны, Татищев считал, что организация государственной власти зависит от «состояния и обстоятельства каждого сообсчества». Под этим он подразумевал: 1) положение земель, 2) величину страны («пространство области») и 3) «состояние народа» (он имел в виду распространение просвещения).81 Таким образом, Татищев придерживался не только передовой для своего времени географической теории в объяснении происхождения различных форм государства, но и сочетал ее с признанием решающей роли просвещения в общественной жизни.82

Автор данной работы не считает возможным заняться изучением исторических представлений Татищева, поскольку это станет доступным в полном объеме после выхода в свет нового издания труда историка первой половины XVIII в. «Истории Российской». Ограничившись некоторыми экскурсами, перейдем к выяснению роли татищевского труда в развитии русской исторической мысли XVIII в.

Влияние «Истории Российской» Татищева на дальнейшее развитие русской исторической мысли начало сказываться еще при жизни историка и даже в то время, когда его труд был в рукописи. Современный немецкий исследователь убедительно показал историографическое значение «Истории Российской» для развития исторической науки в середине XVIII в. «Миллер и Тауберт, — пишет он,— имели честолюбивое намерение также написать всеобъемлющую русскую историю: один — открыто, другой — тайно». Но «все, кто занимался в то время русской историей, — утверждает академик Э. Винтер, — широко пользовались рукописью В. Н. Татищева ,,Русская история44. Однако в ее обнародовании они не были заинтересованы.. .»83 Действительно, рукописью татищевского труда пользовались М. В. Ломоносов, Г. Ф. Миллер, Ф. А. Эмин, М. М. Щербатов и А. Л. Шледер.

Недавно опубликованные материалы заставляют в какой-то мере пересмотреть своего рода традиционное и, надо сказать, одностороннее представление об отношении Шлецера к Татищеву. Они свидетельствуют не только об уважении Шлецера к первому русскому историку, но и о понимании им значения труда Татищева в деле разработки русской истории. Шлецеровский план издания татищевского труда весьма интересен. Его автор назвал Татищева «отцом русской истории и первым творцом полного курса русской истории».84 Шлецер, намереваясь продолжать работу над русской историей, опираясь на татищевский труд, писал: «Все счастье, весь ход и скорость завершения всех моих будущих трудов положительно зависит от этой книги. Я беспременно должен иметь систематически изложенный полный курс русской истории, чтобы суметь объять ее в целом». Шлецер, пожалуй, наивно рассчитывал, что когда будет напечатана «История Российская» Татищева, то ему только останется, что проложить книгу бумагой и, как он выражался, «отшлифовывать один период за другим», занося на вложенные чистые листы необходимые дополнительные известия из отечественных и иностранных источников, что он думал сделать за какие-нибудь три года.

Говоря о влиянии Татищева на развитие русской исторической мысли, следует выяснить значение его «Истории Российской» для формирования исторических представлений Ломоносова. В свое время писавшие об отношениях между этими двумя деятелями ограничивались обычно ссылкой на хорошо известный факт, связанный с эпизодом написания Ломоносовым «Посвящения» к «Истории Российской» Татищева85 (каким образом он узнал о его желании, мы не знаем), а некоторые умалчивали или даже отрицали влияние первого русского историка на исторические взгляды великого ученого.86 Поскольку мы располагаем считанным количеством фактов, то, говоря о взаимоотношениях Татищева и Ломоносова, небесполезно напомнить, что, быть может, первый сыграл известную роль в судьбе последнего. Как известно, еще Н. К Чупин считал, что представление Татищева о посылке учеников за границу для ознакомления с горной промышленностью могло иметь непосредственное влияние на поездку Ломоносова и его товарищей в Саксонию.87

Не подлежит сомнению, что Ломоносов мог бы сам прийти к многим выводам в русской истории без знакомства с Татищевым, так как основой их взглядов являлась общая историографическая традиция XVII—XVIII вв., но изучение трудов своего предшественника, несомненно, сказалось плодотворно на его собственной работе по русской истории.

Влияние «Истории Российской» Татищева на исторические труды Ломоносова в самом общем виде прослежены Г. М. Дейчем. Он считает, что Ломоносов в своем вступлении и тексте «Древней Российской истории» повторил ряд положений «Истории Российской» Татищева. В частности, Дейч отметил общность взглядов двух исследователей на задачи истории и ее патриотическое значение. По его мнению, Ломоносов принял точку зрения Татищева о славянских названиях днепровских порогов и передал прямо по Татищеву договоры с греками.88

С этими наблюдениями нельзя не согласиться, но нужно учесть, что Дейч в научно-популярной брошюре, с одной стороны, не сумел раскрыть глубину историографического влияния труда первого русского историка на «Древнюю Российскую историю» Ломоносова, а с другой — не подчеркнул того обстоятельства, что исторические взгляды великого русского ученого были шагом вперед по сравнению с историческими представлениями Татищева.

Несомненной заслугой Татищева является разработка проблемы происхождения народов и в особенности славян. Н. Н. Степанов четко определил значение усилий Татищева в постановке и решении ее для историографии XVIII и XIX вв. По его мнению, опирающемуся на авторитет П. И. Шафарика и С. М. Соловьева, мысль Татищева о древности славян в Европе была повторена -Ломоносовым.89 Обращаясь к сравнению произведений этих двух •крупнейших историков XVIII в., действительно убеждаемся в этом.

Татищев отвергал религиозные сказки о происхождении и разделении народов. В «Истории Российской» он написал специальную главу «О происхождении, разделении и смешении народов», за которой следовала глава под названием: «Причины разности званей народов».90 В «Истории», которая, как известно, предназначалась им к печати, он начинал историю человечества с библейской легенды о происхождении мира и народов. Но Татищев излагал ее вопреки церковной схеме. Отметив, как бы для порядка, что «все народы, колико их разных званий было и есть, по уверению Моисееву, от единого Ноя и его сыновей произошли», Татищев сразу же внес существенную поправку, которая свела на нет религиозную догму в вопросе происхождения народов. Он, вслед за цитированным, писал: «Но чтоб можно сказать кто от которого сына пошел, оное весьма сумнительно, ибо чрез так много 1000 лет народы преходя мешались, иногда пленниками и покоренными себе размножались, иногда пленением и обладанием от других язык свой переменить и оставить принуждены были».91 Такую же примерно схему дает Татищев в отношении происхождения языков.92

Не имея возможности останавливаться на сложных вопросах теории происхождения народов, их названий и языков, скажем несколько слов о взглядах Татищева на происхождение славян, сравнивая их с выводами Ломоносова.93 Татищев считал, что славяне такой же древний народ, как и все остальные. «Народ, без сумнения, так стар, как все прочтен», — писал он, в главе «Славяне от чего, где и когда названы». Этого же мнения придерживался и Ломоносов, в свою очередь писавший в главе «О дальней древности славенского народа», что, хотя имя славян стало известно едва ли прежде Юстиниана, «однако же сам народ и язык простираются в глубокую древность».94 Оба историка опре-: деляли эту «глубокую древность» временами задолго до осады классической Трои.95 Одинаково они сообщали и о путях расселения славян в Европу со своей древнейшей прародины.96 Татищев, а за ним и Ломоносов настаивали на том, что история славян не может начинаться с того времени, с какого их имя попадает на страницы произведений писателей. Можно найти и другие, не менее важные вопросы, по которым взгляды Татищева и Ломоносова совпадали.

Если Ломоносов сделал решительный шаг вперед в вопросах обоснования проблематики древней истории Руси, то в отдельных случаях ему приходилось, учитывая официальный характер издания «Древней Российской истории», идти на уступки церковной традиции. Так, если Татищев длинную речь философа Константина перед Владимиром I вынес в «Изъятия» уже в первой редакции своего труда, опустив вовсе во второй, то Ломоносов включил ее пересказ в текст, но, правда, существенным образом переделав.97

Нет необходимости повторять известные истины о влиянии трудов Татищева на развитие всей историографии XVIII в. Екатерина II и И. Н. Болтин исходили из татищевского понимания русской истории, внося в его историческую концепцию только некоторые изменения.

Мы вынуждены вновь вернуться к вопросу об источниковедческой ценности труда Татищева в связи с тем, что за последнее время вновь высказались сторонники использования его произведения как исторического источника вообще и защитники достоверности так называемого «договора» Владимира I с волжскими болгарами,98 а также ввиду того, что текст этого интереснейшего известия в новом издании «Истории Российской» воспроизведен недостаточно точно.

М. Д. Приселков в свое время не раз говорил о потребительском подходе многих историков к использованию так называемых татищевских известий. В этом смысле показательна монография А. Л. Монгайта." Ее автор без всякой попытки самостоятельного знакомства с рукописями «Истории» Татищева и с его редакционной или авторской работой, как, впрочем, и многие другие историки наших дней, широко оперирует татищевскими данными в своей фундаментальной работе по истории Рязани. Правда, в одних случаях Монгайт считает, что сведения Татищева являются не чем иным, как его догадкой, например перечень городов, якобы основанных Юрием Долгоруким,100 справедливо замечая, что концепция Татищева о колонизаторской, «устроительской» деятельности князей на Северо-Востоке Руси, повторенная С. М. Соловьевым и В. О. Ключевским, восходит, вероятно, к московским книжкам XV—XVI вв.101 Эти места из татигцев-ской «Истории», как правильно отмечает Монгайт, «не являются цитатами из исчезнувших источников, а его собственными (т. е. Татищева. — С. П.) вставками».102 Но в других случаях, следуя за И. Сениговым, Монгайт допускает возможность, что Татищев, как и составитель Никоновской летописи, пользовались одной и той же, не дошедшей до нас летописью. Монгайт защищает добросовестность Татищева в рассказе об учреждении рязанской епархии в XII в.103 и полностью признает подлинность договора Владимира I с волжскими болгарами в 1006 г. Он пишет: «Кажется, сейчас никто не сомневается в том, что в распоряжении В. Н. Татищева были ценные, затем погибшие, исторические источники. Он обращался с этими источниками очень свободно, но, по-видимому, не „изобретал" несуществующие факты. К числу ценных и заслуживающих доверия сообщений В. Н. Татищева относится известие о „договоре" Владимира Святославича с волжскими булгарами в 1006 г.».104

Если одни историки по-старому некритически относятся к «Истории Российской» как историческому источнику, то другие исследователи присоединяются к выводу автора «Русской историографии XVIII века», настаивающего на невозможности использовать татищевский труд как источник по крайней мере для первых веков русской истории без особой и серьезной проверки. Д. С. Лихачев считает, что «миф об „особых" источниках „Истории Российской” В. Н. Татищева разоблачен С. Л. Пештичем».105 А. М. Сахаров заявляет о необходимости учитывать результаты нашего исследования, «показавшего определенную тенденциозность Татищева в обращении с материалом и причины этой тенденциозности, связанной с общественно-политическими взглядами этого историка».106 Такой же точки зрения придерживаются Я. С. Лурье и др.107

Как видно, в литературе до сих пор удерживаются две точки зрения на «Историю Российскую» Татищева. Между тем, если доказано с помощью электронной машины, что «Илиада» и «Одиссея» являются произведениями одного лица, то нельзя ли с помощью современной техники разрешить двухвековой спор о том, чем же являются так называемые «татищевские известия»: то ли извлечением из источников, до нас не дошедших, то ли авторскими соображениями, построениями и гипотезами, высказанными им в форме летописных известий?

Но независимо от такого исследования нужно признать более убедительным второй вариант, поскольку в процессе работы над русской историей Татищев перешел от составления сводного текста из летописных источников («Собрание из древних летописцев») к написанию истории на основе не только одних летописных памятников, но и нелетописных, на современном ему языке, и в форме летописного свода, прокомментированного и объясненного как в примечаниях, так и в самом тексте, часто без всякого выделения авторских соображений от показаний источников.

Обычно встречаешься с возражением, что Татищев не мог выдумывать те или иные данные, а заимствовал их из неизвестных в наше время источников. Защитники такой точки зрения ссылаются на пожар татищевской библиотеки, последовавший вскоре после смерти историка. Конечно, пожары на протяжении многих веков русской истории уничтожили огромное количество материальных и духовных ценностей. Но вся беда в том, что дым этих пожаров часто застилает глаза современным исследователям, не желающим критически подойти к анализу произведений историков XVIII в.

Если согласиться с тем, что Татищев не располагал древними летописными текстами, в частности сохранившими чтения недошедшей до нас нестеровской, т. е. первой редакции, «Повести временных лет», то предположение о возможности использования автором «Истории Российской» исторических компиляций XVII—XVIII вв., многочисленных, но к нашему времени все еще мало изученных, нельзя в общем виде отвергнуть. Можно объяснить появление татищевских известий именно за счет их. Однако такое допущение необходимо решительно ограничить. Татищев был настолько квалифицированным историком, чтобы суметь отличить позднейшие компиляции от древних памятников русской письменности, хотя в болдинской глуши, в конце своего творческого пути, он принял Иоакимовскую летопись за памятник древности, которую только в наши дни стали считать позднейшей компиляцией книжников-историков XVII в.108

Сторонники достоверности так называемых татищевских известий не могут согласиться, что такой выдающийся историк, каким, несомненно, являлся Татищев, мог сознательно заниматься фальсификацией истории. Они еще в крайнем случае могут допустить, что Татищев по-своему интерпретировал факты, вольно истолковывал их в соответствии со своими историческими представлениями, не придерживаясь текста памятника (как доказал С. Н. Валк в отношении татищевских списков «Русской правды»), но сами факты не выдумывал, а заимствовал из источников, якобы до нас не дошедших.

Остановимся только на двух примерах: на фальсификации событий 1113 г. в Киеве и на интерпретации так называемого известия о «договоре» с волжскими болгарами 1006 г.

Поскольку читатель, наконец, уже может ознакомиться с текстом известия 1113 в. в первой редакции и сопоставить его со второй редакцией этого же известия и с вариантами из другой рукописи этой же редакции в новом издании «Истории Российской», мы ограничимся только несколькими замечаниями.109 Высказанное в первой части нашей работы соображение о том, что наличие так называемых татнщевских известий в первой редакции, которые имеют много общего с авторскими добавлениями во второй редакции, нужно относить не за счет источников, до нас не дошедших, а за счет редакторской работы Татищева, целиком применимо к оценке событий 1113 г. в «Истории Российской».

Антисемитская заостренность рассказа о решении Владимира Мономаха выселить евреев из России была обусловлена непоследовательностью просветительского мировоззрения Татищева, веротерпимость которого, как видно, не распространялась на все религии. Заведомо извращенным описанием событий 1113 г. Татищев пытался исторически обосновать реакционное законодательство царизма в национальном вопросе. Достаточно ознако-. миться с законодательными актами первой половины XVIII в., чтобы убедиться в совпадении точки зрения их авторов и Тати-. щева.110 Актуальность татищевской фальсификации доказывается широким использованием его описания событий в Киеве в произведениях Эмина, Екатерины II, Болтина, в журнале «Новые ежемесячные сочинения», в «Краткой Российской истории, из-, данной в пользу народных училищ» и др.

В заключение заметим, что И. И. Смирнов, принимающий та-тищевский рассказ о Владимире Мономахе и Святославичах, на наш взгляд, недоучитывает того, что такой глубокий историк, каким, несомненно', являлся Татищев, столь хорошо разбирающийся в тонкостях княжеских взаимоотношений и понимающий тенденциозность летописных источников, основываясь на Ермолаев-ском списке Ипатьевской летописи и Патерике, смог настолько реалистично реконструировать схему событий времени правления Владимира Мономаха, что некоторые современные историки опираются на нее как на источник.

Автор в первой части данной книги не коснулся вопроса о «договоре» Владимира с волжскими болгарами 1006 г. и ограничился ссылкой на свою статью, опубликованную в 1946 г. Поэтому остановимся на этом вопросе подробней.

В новом издании «Истории Российской» ошибочно воспроизведены только две редакции текста известия 1006 г.,111 не встречающегося в сохранившихся памятниках. В действительности первоначальная редакция записи о послах от волжских болгар, появившаяся в процессе переработки текста первой редакции во вторую, читалась в первом варианте короче: «6514 (1006) прислали болгары волские послов, дабы Владимир позволил им во градах торговать без опасения, на что им Владимир охотно со-извол и по всем градом послал грамоты».112 Затем Татищев заменил последнее слово словом печати, видимо по аналогии с практикой русско-византийских отношений, и, не ограничившись этим, другими чернилами приписал то, что вместе с только что воспроизведенным текстом в новом издании татищевского труда передано как первая редакция этого известия. На самом же деле это дополнение является второй переработкой, т. е. второй редакцией одного и того же известия. Эта вторая распространенная редакция осталась неоконченной не по причине отсутствия места на полях, а в результате намерения Татищева еще раз переосмыслить ее текст. В итоге появилась третья редакция, которая воспроизведена в новом издании как вторая и, думается, не совсем точна в отношении пунктуации в одном случае.113

Таким образом, мы имеем дело с тремя редакциями, а не с двумя известиями о послах от волжских болгар в 1006 г., но все еще не о договоре Владимира I с ними, о котором мы пока не встречаем ни слова. В «Хронологической росписи», составленной Татищевым, а не Г. Ф. Миллером, к соответствующему тому «Истории Российской», к сожалению, не вошедшей в новое издание, так и читаем: «Владимир дал дозволение болгарам торговать в России».114 Однако позднее Татищев уже совершенно определенно писал о договоре 1006 г. Эта четвертая редакция одного и того же известия первоначально была сформулирована в теперь хорошо известном «Представлении о купечестве и ремеслах» не позднее 12 мая 1748 г., т. е. до получения двух летописей от П. И. Рычкова,115 а потом перешла в виде бокового заголовка в «Историю Российскую». Этот «фонарик» появился не по произволу редактора издания XVIII в. — Миллера, а перешел из тати-щевской рукописи.116

XVIII век знает отнюдь не единичные факты сознательной фальсификации целых исторических произведений, отдельных исторических фактов и документов. Примером первого рода является подделка официальными кругами русской православной церкви «Соборного деяния 1157 г.»,117 примеры второго рода приведены, например, в статье В. Л. Немировского, посвященной вопросу о начале русского книгопечатания и некоторым легендарным датам его.118 Правда, нужно сказать, что автор статьи не ставил вопроса о сознательной фальсификации фактов о начале книгопечатания на Руси, но материалы, приводимые им, не оставляют никакого сомнения в их происхождении. Так, из статьи Немировского узнаем, что в 1773 г. Сенат потребовал, чтобы ему сообщили, на каком основании и когда были основаны типографии. Синод, отвечая в отношении типографии Киево-Печерской лавры, писал, что ее типография была основана в 1159 г., «на что и грамоты в Киево-Печерскую лавру пожалованы от всероссийского князя Андрея Юрьевича Боголюб-ского...». Стремление отодвинуть начало книгопечатания в нашей стране на несколько веков видно также из «Исторического словаря» И. В. Нехачина (М., 1793). Его автор, прочитав произведение Манкиева о начале книгопечатания в Майнце перенес этот факт в Россию, приурочив к времени правления Василия Темного, точно датируя, по аналогии с Германией, 1440 г.

Если подобные примеры не считать сознательной фальсификацией фактов, а отнести к произвольной интерпретации их, то, по-видимому, все-таки придется признать, что такая интерпретация ничем практически от фальсификации не отличается. Между тем, попытки обосновать аналогичные легендарные даты, как показала статья Немировского о начале книгопечатания в России, до сих пор встречают сторонников.

XVIII век знает также случаи выдумывания славянского пантеона языческих божеств. М. Д. Чулков и В. А. Левшин пополнили реальную языческую мифологию изобретенными именами, появившимися на свет в результате произвольного применения абстрактного сравнительно-исторического метода.

В XVIII в. историки не останавливались перед составлением якобы речей исторических деятелей (Татищев и др.) и, более того, отстаивали за историком право восстанавливать, реконструировать или, проще сказать, выдумывать речи исторических деятелей даже в том случае, если источники не давали никаких оснований для такого антинаучного произвола (Ф. Эмин). Однако не всегда легко уловить грань между сознательной фальсификацией и произвольной интерпретацией фактов или выяснить субъективные и объективные причины, побудившие автора к тому или другому. Но главное в исследовании не это. Конечно, важно установить, пользовался ли, например, Татищев позднейшими компиляциями при изложении событий времен Древней Руси или выдал свои гипотезы и предположения за летописные известия, но еще более существенно определить, насколько приведенные им факты соответствуют исторической истине.

Главным выводом из изучения источниковедческого и историографического значения «Истории Российской» Татищева и всей его деятельности на поприще русской истории является то, что Татищева по праву следует признать отцом русской истории. Большая начитанность и талант энциклопедического размаха позволили ему впервые в развитии русской исторической мысли приступить к изучению истории России почти в полном объеме на основе выводов прогрессивной историографии своего времени и критического изучения русских и иностранных источников, а также использования вспомогательных и самостоятельных исторических дисциплин (историческая география, хронология, генеалогия, история летописания, геральдика и др.), возникновение которых во многом обязано деятельности его самого.

По пониманию исторического процесса и повышенному интересу к тематике, связанной с историей просвещения и экономической жизни России, Татищева нужно считать предшественником просветительской историографии, оформившейся уже во> второй половине XVIII столетия. Не порывая с дворянской идеологией и историографией, Татищев много сделал для истолкования истории России в духе раннепросветительской исторической мысли. Он подготовлял утверждение просветительской историографии так же, как, скажем, аристократ Монтескье способствовал развитию антифеодальной идеологии второй половины XVIII в. во Франции.

Однако многие татищевские предположения или гипотезы, нашедшие подтверждение в науке нашего времени, поскольку они были высказаны в «Истории Российской» в форме летописных известий, заимствованных якобы из источников, до нас не сохранившихся, надолго затруднили правильную историографическую оценку его творчества. Только завершение нового издания «Истории Российской» Татищева создаст возможность такого критического анализа, который сможет достаточно верно определить, что является творчеством самого автора «Истории Российской», а что принадлежит источникам, нам не известным.

Точка зрения историков, признающих достоверность тати-щевских известий, принципиально уязвима с источниковедческой и историографической стороны. Как правило, все или почти все исследователи, признающие труд Татищева историческим источником, использующие его свидетельства в своих исторических разысканиях, не задумывались над характером редакционной и авторской работы историка XVIII столетия, самостоятельно не изучали многочисленных рукописей «Истории Российской», доверяясь изданию XVIII в., а также не занимались выявлением летописных и нелетописных источников, положенных в основу его многотомной работы. В лучшем случае только некоторые из авторов прикасались к рукописному наследству Татищева.

В историографическом отношении сторонники канонизации «Истории Российской», «основывающиеся на вероятностях исследователи», как их называл в свое время А. А. Шахматов, исходят из предположения о том, что Татищев располагал источниками, до нас не дошедшими. В общем виде возможности такого допущения абстрактно отрицать, конечно, нельзя. Но сводить весь огромный фонд так называемых татищевских известий к источникам, безнадежно исчезнувшим с научного горизонта, нет фактического основания. Круг источников «Истории Российской» в первом приближении уже достаточно определен, а редакционная манера Татищева, писавшего уже не летописный свод, а историю, хотя все еще в форме летописного свода, уже также достаточно выяснена, и не только в отношении его многотомного исторического произведения, но и «Русской правды».

Кроме того, в методологическом отношении сам факт ссылки на возможность нахождения у Татищева каких-то особых источников не всегда может служить убедительным доказательством. В. И. Ленин, как известно, неоднократно подчеркивал, что марксизм стоит на почве фактов, а не возможностей. Также напомним, что еще Гегель писал о двух видах возможности: реальной и абстрактной. В качестве последней он приводил пример с римским папой, который, формально рассуждая, мог превратиться з турецкого султана, но в действительности такая возможность была явно абсурдной.

Примечания

1 Они хранятся в ААН СССР, on. 1, ф. 95.

2 См., напр., В. Я. Кривоногое. Новое о жизни и деятельности В. Н. Татищева. В кн.: Материалы к биографии В. Н. Татищева. Свердловск, Средне-Уральское книжн. изд., 1964, стр. 3—10; Л. Д. Го ленду хин. Новые материалы к биографии В. Н. Татищева (Из ранних лет жизни). Там же, стр. 11—38; В. Г. Федоров. К истории Екатеринбургской библиотеки В. Н. Татищева. Там же, стр. 78—90 и др. См. также: Е. Е. Колосов. Новые биографические материалы о В. Н. Татищеве. В кн.: Археографический ежегодник за 1963 год. М., Изд. «Наука», 1964, стр. 106—114.

3 Нил Попов. В. Н. Татищев и его время. М., 1861; Его же. Ученые и литературные труды В. Н. Татищева. СПб., 1887; П. П. Пекарский. Новые известия о В. Н. Татищеве. СПб., 1864, и др. См. соответствующую главу в I части «Русской историографии XVIII века».

4 А. И. Андреев. Труды В. Н. Татищева по географии России. В кн.: В. Н. Татищев. Избранные труды по географии России. М., 1950; А. И. Андреев. Труды В. Н. Татищева по истории России. В кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 5—38.

5 Conrad Gгau. Der Wirtschaftsorganisator Staatsmann und Wissenschaftler Vasilij N. Tatisiev (1686—1750). Berlin, Akademie Verlag, 1963. См. рец. С. H. Валка («Вопросы истории», 1964, № 11, стр. 192—193) и С. М. Томсинского («История СССР», 1964, №° 5, стр. 210—213).

6 П. К. Алефиренко. Крестьянское движение и крестьянский вопрос в России 30—50-х годов XVIII века. М., Изд. АН СССР, 1958, стр. 164—169; См. рец.: В. В. Мавродии, С. Л. Пештич, А. Л. Шапиро. Исследование по истории русского крестьянства в 30—50-х годов XVIII века. Вестник ЛГУ, № 8, серия истории, языка и лит., вып. 2, 1959, стр. 164—169.

7 В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 520.

8 П. К. Алефиренко, ук. соч., стр. 335.

9 Это и сделал Б. Б. Кафенгауз в рецензии на указанную выше работу' П. К. Алефиренко. Он писал, в частности, следующее: «Во взглядах В. Н. Татищева сочетались элементы дворянско-крепостнической и передовой буржуазной идеологии» («История СССР», 1959, № 3, стр. 195).

10 Архив ЛОИИ, ф. Воронцовых, № 1179; там же, Собрание Витберга.. № 30, д. 1.

11 Такой же точки зрения придерживается В. Я. Кривоногов (ук. соч., стр. 9—10); см. упоминание В. Н. Татищева о его «Представлении о учинении вольных типографий». «Исторический архив», VI, 1951, стр. 274. — В связи с этим уместно напомнить, что К. Маркс считал книгопечатание одной из предпосылок буржуазной революции (см.: К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 30, стр. 262).

12 П. К. Алефирeнко, ук. соч., стр. 353, 390.

13 В. Н. Татищев. Произвольное и согласное рассуждение и мнение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном. «Утро». Лит. сб. М., 1859, стр. 369—379.

14 Г. А. Протасов. Записка Татищева о «Произвольном рассуждении дворянства в событиях 1730 г.». «Проблемы источниковедения», вып. XI. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 237—265.

15 Ссылка Г. А. Протасова (ук. соч., стр. 257) на Н. А. Попова (Ученые и литературные труды Татищева, стр. 16) подтверждает то, что историк XIX в. пользовался рукописью татищевских «Примечаний» во второй редакции.— См.: Библиотека Академии наук (БАН), 17. 9. 7., прим. 56.

16 Ср.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 366—367.

17 «Примечания на Геродота», «Русская правда», «Разговор о пользе наук и училищ» и т. д., не говоря уже об «Истории Российской», причем последняя редакция хронологически часто датируется болдинским периодом творчества.

18 БАН, 1. 5. 66. В главе о Страбоне.

19 См.: Н. А. Попов. Предисловие к книге: В. Н. Татищев. Разговор о пользе наук и училищ. М., 1887. — Н. А. Попов считал, что начало «Разговора» (до 55 вопроса) представляет ряд заимствований, а иногда и дословный перевод из иностранных писателей и прежде всего из энциклопедических словарей по философии и истории. Наибольшее число заимствований, считал Попов, относится к Вальху.

20 Н. А. Попов. Ученые и литературные труды В. Н. Татищева, стр. 21—23.

21 Н. А. Фирсов. Воззрения В. Н. Татищева на историю вообще и русскую в особенности и связь их с реформой Петра Великого. Казань, 1886.

22 П. Милюков. Главные течения русской исторической мысли. М., 1898, стр. 106.

23 Б. И. Сыромятников. Традиционная теория русского исторического развития (исторический очерк), стр. 68—78. (ГПБ, Собр. отд. поступлений).

24 Н. Л. Рубинштейн. Русская историография. М., 1941, стр. 51—64. 25 Историография истории СССР. М., 1961, стр. 78, 80.

26 Ср.: Л. В. Черепнин. Русская историография до XIX века. М., 1952, стр. 174.

27 Das Nord und Ostliche Theil von Europa und Asien. Stockholm, 1730.

28 Об отношении В. Н. Татищева к труду Страленберга см.: А. И. Андреев. Труды В. Н. Татищева по географии России. В кн.: В. Н. Татищев. Избранные труды по географии России. М., 1950, стр. 7—8 и в кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 8, 9, 11, 19, 23, 450 и др.; см. также: Э. П. 3иннер. Известия шведских военнопленных о Сибири. Уч. зап. Иркут, гос. пед. ин-та, вып. XVIII (10), 1961, стр. 31—50; ср.: В. Г. Мирзоев. Историография Сибири (XVIII век). Кемеровское книжн. изд., 1963, стр. 20—21.

29 См.: ЦГАДА, портфели Миллера (ф. 199), № 149, ч. 2, д. 4, лл. 1 —18; ВАН, 17. 9. 7 на 75 лл. и ГПБ, Эрмитажное собрание, N° 555, лл. 451—463 об., лл. 442—446.

30 Г. Ф. Миллер. История Сибири, т. I. М.—Л., 1937, стр. 174—175, 184—188, 221—247, 249, 473, 512, 526 и др.

31 Г. Ф. Миллер, ук. соч., стр. 534; Э. П. Зиннер, ук. соч., стр. 36; Разделы книги Страленберга, относящиеся к «Сибирским древностям», были опубликованы. См.: В. Радлов. Сибирские древности, т. I, вып. II. СПб., 1891, стр. 24—50.

32 С. Н. Валк. Татищевские списки «Русской правды». В ки.: Материалы по истории СССР, т. V. Документы по истории XVIII века. М.—Л., Над. АН СССР, 1957, стр. 610.

33 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 288, 312 и др. — Обстоятельное изложение вопроса о Мосохе в славянской историографии и у В. Н. Татищева см.: А. Н. Робинсон. Историография славянского Возрождения и Паисий Хилендарский. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 100 и сл.

34 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 288. Ср. там же, т. IV, 1964, стр. 86.

35 Там же, стр. 48—49; см. также: С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века, ч. 1, стр. 240—241.

36 ААН СССР, ф. 1, оп. 3, № 17, л. 169. См.: Conrad G г а и, ук. соч., стр. 210.

37 ААН СССР, ф. П, on. 1, № 206, лл. 94—97; С. П. Обнорский, С. Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка, ч. 2, вып. 2. М., Учпедгиз, 1948, стр. 86—92.

38 В. Н. Татищев. Избранные труды по географии России, стр. 77—97 и 107—137.

39 См.: В. А. Бильбасов. Женщина-папа. Средневековое сказание. Киев, 1871; В. Н. Татищев. История Российская, т. IV, 1964, стр. 138.

40 Сохраняем нумерацию глав, начиная с 45-й главы, по изданию XVIII в.

41 Об отечественных источниках Татищева см.: М. Н. Тихомиров. О русских источниках «Истории Российской». В кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 39—53; с критическими приемами работы Татищева с источниками знакомит А. Т. Николаева в интересной статье «Некоторые вопросы источниковедения в „Истории Российской” В. Н. Татищева» (Тр. Гос. историко-архивного ин-та, т. 17. Вопросы источниковедения истории СССР. М., 1963, стр. 337—374). — К сожалению, автор не смогла проанализировать приемы работы Татищева с летописными памятниками на основании рукописного фонда «Истории Российской» и сопоставления двух редакций ее.

42 Каталог библиотеки В. Н. Татищева последних лет его жизни был опубликован П. П. Пекарским в кн.: Новые известия о Татищеве, стр. 56—63; см. также: ЦГАДА, ф. 17, д. 255, лл. 15—18, 25—27. — Значительный интерес для уточнения произведений различных авторов, известных Татищеву, представляет «Дополнка росписи „Лексикона гражданского”» (ЦГАДА, портфели Миллера, № 46, д. 17), в которой Татищев перечислил в алфавитном порядке авторов и произведения, заслуживающие быть отмеченными в «Лексиконе»; см. также: Наркиз Чу пин. Библиотека В. Н. Татищева. «Московские ведомости», 1860, № 203; Книги В. В. Татищева в фондах краеведческого музея (Предварительная информация). Свердловск, 1962; см. также: «Примечания» к первому тому «Истории Российской» В. Н. Татищева, составленные И. В. Балкиной; В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 444—462; О необходимости разыскания уральской библиотеки В. Н. Татищева см.: Библиотека основателя города Свердловска. «Известия», 26 ноября 1961 г.; В. Г. Федоров. К истории екатеринбургской библиотеки В. Н. Татищева. В кн.: Материалы к биографии В. Н. Татищева. Свердловск, 1964, стр. 78—90.

43 См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 137, 251.

44 Там же, стр. 434.

45 Там же, стр. 154; см. также стр. 147, 427, 231, 162.

46 Там же, стр. 175, 130.

47 Там же, стр. 350.

48 Там же, стр. 185.

49 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, 1952, стр. 183 и сл.

50 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 121. См. также: А. И. Рогов. Древнерусские переводы «Хроники» Стрыйковского. В км.: Археологический ежегодник за 1962 год. М, Изд. АН СССР, 1963, стр. 206— 214; Его же. Известия по истории Киевской Руси в Хронике Мацея Стрыйковского и их источники. Краткие сообщения Ин-та славяноведения АН СССР, вып. 42, 1964, стр. 52—64.

51 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 257.

32 П. П. Пекарский. Жизнь и литературная переписка П. И. Рычкова. СПб., 1867, стр. 21—22.

В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 307.

54 Татищев, например, сомневался в переводе библии па славянский язык уже в IV в. — Там же, стр. 94.

33 Татищев считал, что показания польских историков о крещении славян и руси «ово недостаточны и неясны, ово и недостоверны» (там же, стр. 103); отмечал погрешности в хронологии (там же, стр. 128). Большую ошибку польских средневековых историков Татищев видел в том, что они считали славян сарматским народом. «Погрешность главная польских писателей, что они славян со сарматы мешают...», — писал он (там же, стр. 323; см. также стр. 244).

34 Напр., показания Длугоша о походах Владимира I в Польшу (там же, стр. 121; см. также стр. 93, где сказано, по Стрыйковскому, о приходе славян в Европу.

57 Там же, стр. 257.

58 Там же, стр. 280.

59 Там же, стр. 279; см. также стр. 431.

60 Там же, стр. 316.

61 Там же, стр. 100.

62 Там же, стр. 372.

63 Там же, стр. 90.

64 Там же, стр. 93, 137.

6Г) Там же, стр. 225.

66 Там же, стр. 229; см., напр., об ошибках перевода стр. 307, 433.

67 Там же, стр. 228.

68 Там же, стр. 201.

69 Там же, стр. 350.

70 А. Галактионов и П. Никандров (История русской философии. М., Изд. Соц-эконом. лит., 1961, стр. 5) называют В. Н. Татищева просветителем и сторонником теории естественного права.

71 П. П. Епифанов. «Ученая дружина» и просветительство XVIII века (Некоторые вопросы истории русской общественной мысли). «Вопросы истории», 1963, № 3, стр. 41 и др. — Епифанов считает Феофана Прокоповича, В. Н. Татищева и А. Д. Кантемира типичными представителями «ранних стадий формирования просветительской идеологии», объединенных общностью взглядов, в частности в вопросах антиклерикализма, веротерпимости, деизма и гуманизма и «просвещенного абсолютизма».

72 См.: Н. В. Устюгов. Башкирское восстание 1737—1739 гг М.—Л., Изд. АН СССР, I960, стр. 15, 116.

73 Цит. по журналу: «Наука и религия», 1963, № 4, стр. 86.

74 В. Н. Татищев, прочитав «Древнюю историю» Роллена (т. I, СПб., 1749), писал И. Д. Шумахеру в 1749 г. следующее: «Мне особливо в ней то мило, что он в предисловии о пользе истории многим внятнее, нежели я мог, изъяснил, п хотя его превосходный разум я так почитаю, чтоб мне довольно участником междо его учениками быть и, чаю, далеко мудрейшие меня ему похвалы приписать не отрекутся, и самое удостоение к переводу на наш язык Академия достаточно то утвердило» (Переписка В. Н. Татищева за 1746— 1750 гг. «Исторический архив», т. VI, 1951, стр. 287).

75 А. Л. Шлецер. Общественная и частная жизнь... им самим описанная. СПб., 1875, стр. 300.

76 См.: Е. А. Косминский. Вольтер как историк. В кн.: Вольтер. Статьи и материалы. М.—Л., Изд. АН СССР, 1948, стр. 161.

77 Б. А. Рыбаков. Ремесло в Древней Руси. М.—Л., Изд. АН СССР, 1948, стр. 8. См.: М. К. Картер. Древний Киев, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 369.

78 Ср.: Очерки истории исторической науки в СССР, т. I, стр. 185.

79 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 359—361.

80 В издании XVIII в. на полях слов «Злость начало градов» нет.

81 См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 362—363.

82 Ср.: Г. Б. Гальперин. Формы правления Русского централизованного государства XV—XVI вв. Изд. ЛГУ, 1964, стр. 4.

83 Э. Винтер. М. В. Ломоносов и А. Л. Шлецер. В кн.: Ломоносов. Сб. статей и материалов. V. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 265.

84 Э. Винтер. Неизвестные материалы о А. Л. Шлецере. «Исторический архив», 1960, № 6, стр. 187—188.

85 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 13—16; т. 10, 1956, стр. 463—464.

86 Д. Гурвич (М. В. Ломоносов и русская историческая наука. «Вопросы истории», 1949, № 11, стр. 107—119) умолчал о всем развитии исторической науки до М. В. Ломоносова. Даже в наши дни мы можем прочесть, например, следующее: «До Ломоносова русской исторической науки фактически не было», — а об «Истории Российской» В. Н. Татищева — тираду о том, что* она «была малооригпнальной, не самостоятельной» (см.: Р. Б. Сулейманов. Исторические взгляды М. В. Ломоносова. Вестник АН Каз. ССР, 1961, № 11, стр. 64).

87 Ф. И. Загорски й. Заметки Н. К. Чупииа о Михайле Васильевиче Ломоносове. В кн.: Ломоносов. Сб. статей и материалов. V, стр. 309.

88 Г. М. Дейч. В. Н. Татищев. Свердл, книжн. изд., 1962, стр. 65.

89 Н. Н. Степанов. В. Н. Татищев и русская этнография. В кн.: Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии, вып. I. М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 83.

90 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 128—130 и 130—131.

91 Там же, стр. 313; см.: Его же. Разговор о пользе наук и училищ, стр. 69—70.

92 См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 130—131; Его ж е. Разговор о пользе наук и училищ, стр. 59—60.

93 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 310—315; см.: А. Н. Робинсон. Историография славянского Возрождения и Паисий Хи-лендарский. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 116—117.

94 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 178.

95 В. Н. Татищев (История Российская, т. I, стр. 320) считал, что «славяне, во время «войны троянской из Колхиды и Пафлагоний чрез море Черное пришед, по Дунаю поселились», а М. В. Ломоносов (Поли. собр. соч., т. 6, стр. 180) считал возможным говорить о величестве славянского племени «за многие веки до разорения Трои».

96 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 329; М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 178—180.

97 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 260—264.

98 В. И. Стрельский в брошюре «Основные принципы научной критики источников по истории СССР» (Изд. Киевск. ун-та, 1961, стр. 18), как само собой разумеющееся, пишет: «История Российская» В. Н. Татищева является для нас единственным историческим источником в тех частях, где Татищев сохранил записи, сделанные на основе исчезнувших памятников. В самое последнее время с защитой этой точки зрения выступил А. Г. Кузьмин (Рязанское летописание. Сведения летописей о Рязани и Муроме периода их самостоятельности. Автореф. канд. дисс. М., 1963, стр. 7 и др.; Его же. Муромо-рязанские известия «Истории Российской» В. Н. Татищева. Сб. научн. работ аспирантов истор. фак. МГУ, 1963, стр. 181 и др.; Его же. Об источниковедческой основе «Истории Российской» В. Н. Татищева. «Вопросы истории», 1963, № 9, стр. 214—218). См. также рец. Б. Мергириан на первые три тома нового издания «Истории Российской» В. Н. Татищева. «Kritika». A Review of Current Soviet Books on Russian History. Camb., Mass., vol. I, No 1, 1964, pp. 22—29.

99 А. Л. Монгайт. Рязанская земля. M., Изд. АН СССР, 1961.

100 Там же, стр. 245; см.: В. Н. Татищев. История Российская, т. III. М.—Л., Изд. АН СССР, 1964, стр. 44. — Нужно напомнить, что М. Н. Покровский также разделял точку зрения В. Н. Татищева по вопросу обширной градостроительной деятельности русских князей. В статье, посвященной А. Е. Преснякову, он явно не одобрял последнего за отказ признать достоверность свидетельств Татищева о заселении городов Юрием Долгоруким (см.: М. Н. Покровский. Историческая наука и борьба классов, вып. I. М., 1933, стр. 268.—Ср.: А. Е. Пресняков. Образование великорусского государства. Пг., 1918, стр. 28).

101 А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 246.

102 Там же, стр. 331.

103 Там же, стр. 352; см.: В. Н. Татищев. История Российская, т. III, стр. 329.

104 А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 327.

105 Д. С. Лихачев. Изучение «Слова о полку Игореве» и вопрос о его подлинности. В кн.: «Слово о полку Игореве» — памятник XII в. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 64.

106 А. М. Сахаров. Рец. на кн.: Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. «Вопросы истории», 1962, № 4, стр. 143.

107 См.: Я. С. Лурье. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1960, стр. 77; Его же. Рец. на кн.: Дж. Феннел. Иван Великий Московский. Лондон, 1961. «История СССР», 1962, № 4, стр. 210; см. также: В. И. Корецкий. Об одной «ошибке» архивистов XVIII века. В кн.: Археографический ежегодник за 1962 год. М., Изд. АН СССР, 1963, стр. 239.

108 С. К. Шамбинаго. Иоакпмовская летопись. «Исторические записки», т. 21, 1947, стр. 254—270; С. Н. Азбелев. Новгородская третья летопись (Время и обстоятельства возникновения). Тр. Отдела древней русской литературы, т. XII. М.—Л., Изд. АН СССР, 1956, стр. 236—262; М. Н. Тихомиров. О русских источниках «Истории Российской». В кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 50—52; В. М. Моргайло. Работа В. Н. Татищева над текстом Иоакимовской летописи. В кн.: Археографический ежегодник за 1962 год, стр. 260—268.

109 и. И. Смирнов (Очерки социально-экономических отношений Руси XII—XIII веков. М.—Л., Изд. АН СССР, 1963, стр. 236—266) целиком доверяет сообщению «Истории Российской» о событиях в Киеве 1113 г., считая, что известия, не подтверждающиеся дошедшими до нас источниками, восходят к Раскольничьей летописи. Однако ни М. Н. Тихомиров, ни следующий за ним И. И. Смирнов по существу не привели ни одного довода против отождествления Голицынской летописи Татищева с Ермолаевским списком Ипатьевской летописи (см.: С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века, ч. 1, стр. 257—258). Сближение Раскольничьей летописи с Голмцинской, сделанное еще А. А. Шахматовым, существенно ограничивает возможности относить все так называемые татищевские известия к загадочной Раскольничьей летописи.

110 См. указ от 2 декабря 1742 г. (ПСЗ, т. XI, № 8673, стр. 727—728) о выселении евреев из России; см. также аналогичный указ от 26 апреля 1727 г. (ПСЗ, т. VII, № 5063, стр. 782).

111 См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. II. М.—Л., Изд. АН СССР, 1963, стр. 69, 282.

112 Архив ЛОИИ, ф. Воронцовых (36), on. 1, ЛЬ 647, л. 73.

113 В издании XVIII в. (В. Н. Татищев. История Российская, кн. 2. М., 1773, стр. 88—89) интересующее нас место напечатано ошибочно: «.. .а болгарам все их товары продавать во градах купцам, и от них купить что потребно, а по селам не ездить тиуном вирником, огневшине и смердине продавать (надо: „не продавать”. — С. /7.), и от них не купить». В издании 1963 г. читаем: «.. .купить, что потребно; а по селам не ездить тиуном, вирником, огневшине и смерди не продавать и от них не купить». — По смыслу следовало бы точку с запятой поставить в другом месте, так как речь шла о том, чтобы болгары продавали свои товары только купцам в городах, а не в селах, а именно: «.. .купить, что потребно, а по селам не ездить; тиуном, вирником, огневшине и смерди не продавать и от них не купить».

114 В. Н. Татищев. История Российская, кн. 2. М., 1773, стр. 485. Автографы татищевских росписей. — См. ЦГАДА, портфели Г. Ф. Миллера, (ф. 199), д. 284, ч. 1, № 15, 16, 17, 18.

115 См.: С. Л. Пештич. О «договоре» Владимира с волжскими болгарами 1006 года. Исторические записки, т. 18, 1946, стр. 329 и сл. — «Представление» впервые было напечатано .под курьезным названием: «Например представление о купечестве и ремеслах» в «Историческом архиве», т. VII. 1951, стр. 410—426.

U6 См.: БАН, ф. Текущих поступлений, № 649; ср.: В. Н. Татищев. История Российская, т. II, стр. 69, 282, вариант 13-13, взятый из печатного издания XVIII в., а не из рукописи.

117 См.: С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века, ч. 1, стр. 101.

48 В. Л. Немировский. Историографические заметки к вопросу о начале книгопечатания на Руси. «Книга». Исследования и материалы. Сб. VII. М., Изд. Всесоюзн. книжн. палаты, 1962, стр. 239—263; см. также: А. А. 3имин. К изучению фальсификации актовых материалов в Русском государстве XVI—XVII вв. Тр. Московск. гос. историко-архивного ин-та, т. 17. Вопросы источниковедения СССР. М., 1963, стр. 399—428.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II