Карта сайта

ГЛАВА I ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ В ОБЩЕСТВЕННОПОЛИТИЧЕСКОЙ, КУЛЬТУРНОЙ И НАУЧНОЙ жизни РОССИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА

Процесс социально-экономического развития России (начало разложения феодализма и развития капиталистических отношений), непосредственно отразившийся на общественно-политической жизни страны, привел к оформлению и борьбе двух направлений в русской исторической мысли: между представителями официальной, господствующей дворянской, ставшей реакционной историографией, и просветительской, выражавшей буржуазно-демократические тенденции в русской исторической литературе.

Основные черты просветительства, сформулированные В. И. Лениным в работе «От какого наследства мы отказываемся»,1 могут быть применимы при оценке деятельности русских просветителей второй половины XVIII в. Дискуссия о характере русского просветительства, проходившая на страницах нашей печати, вполне закономерно привела к выводу о необходимости распространить основные черты западноевропейского просветительства на просветительскую идеологию в России, конечно, с учетом своеобразия исторического развития страны.

Два течения в русском просветительстве — умеренное, или либеральное, рассчитывающее на реформы, осуществляемые «просвещенным» монархом, и революционное, выступавшее за народную революцию, — несмотря на существенное отличие, в конечном итоге являлись отражением антифеодальной идеологии крепостного крестьянства, исторические представления которого отличались двойственностью так же, как была противоречива социальная природа этого класса.2

Корни русского просветительства заложены в отечественной действительности, совпадающей по тенденциям исторического развития с общими закономерностями, породившими западноевропейское просветительство. Поэтому, естественно, произведения Вольтера, Дидро, Д’Аламбера, Мабли, Руссо и других нашли благоприятную почву в России. Влияние западноевропейского просветительства на Россию было столь велико, что стало всеобщим. Оно сказывалось во всех слоях русского общества, за исключением, разумеется, забитой и неграмотной многомиллионной массы крепостного крестьянства. Воздействие просветительской литературы можно проследить, начиная от Екатерины II, переписывавшейся с французскими философами-литераторамн, князя М. М. Щербатова, стоявшего .в оппозиции к самодержавному режиму императрицы, И. Н. Болтина, враждовавшего с автором «Истории Российской», до П. И. Рычкова, В. В. Кре-стинина, Н. И. Новикова и многих других историков, выражавших интересы нового класса. Вольтера читали все: князья, офицеры, помещики, министры, писатели; его произведения в отдельных случаях проникали в среду крепостных.3 Идеи Руссо сказались благотворно на лицах, имевших прямое отношение к развитию науки русской истории. Они воодушевляли С. Е. Дес-ницкого, Я. П. Козельского, А. Н. Радищева, позднее оказали известное воздействие на Н. М. Карамзина.4 .

Современные исследователи справедливо считают, что общение русских правящих кругов, в том числе Екатерины II, с великими французскими просветителями объективно способствовало распространению просветительской идеологии в России.5

Несмотря на всю условность, XVIII век по справедливости называют веком энциклопедистов. В 1751 г. началось издание «Философской энциклопедии». Преодолевая цензурные трудности и королевский запрет, Вольтер, Д’Аламбер, Дидро и другие продолжали великое дело подготовки умов к решительной борьбе с невежеством, церковью, королевской властью и феодализмом. Генрих Гейне назвал французскую энциклопедию «колоссальным памфлетом в тридцати томах», считая, что «Дидро резюмировал знания своего века».6

Когда успех «Философской энциклопедии» окончательно определился (во Франции к 1765 г. вышло 17 томов, не считая гравюр), в России начались переводы ее на русский язык. В 1767 г. в типографии Московского университета было напечатано три части «Переводов из Энциклопедии». В этом трехтомнике были помещены несколько статей по истории и истории науки. Однако, поскольку он готовился придворными Екатерины II, специально отбиравшими статьи, не следует преувеличивать его радикализма. Поэтому не удивительно, что ученый-демократ Я. П. Козельский, как бы в противовес, выпустил два тома своих переводов из «Энциклопедии», назвав их «Статьи о философии и частях ее из Энциклопедии» (1770). Тогда же И. Г. Туманский издал еще более смелую книгу под названием «О государственном правлении и разных родах оного, из „Энциклопедии”».7 \

Знакомство с произведениями французских просветителей осуществлялось не только на языке оригинала, но и с помощью переводов, распространяемых в рукописях. Переводчиками Вольтера были В. К. Тредиаковский, А. П. Сумароков, Д. И. Фонвизин, В. Майков, И. Ф. Богданович, Я. Б. Княжнин и др.

Переводческий труд все более превращался в профессию и становился уделом обедневшего дворянства, разночинной интеллигенции и некоторых крепостных. Среди последних следует назвать крепостного литератора В. Г. Вороблевского, переведшего четыре тома «Истории славных государей всея вселенной», и крепостного математика и композитора М. А. Матинского — переводчика «Истории Российского государства» И. Г. Штрит-тера.

Передовые люди своего времени переводили не только труды просветителей по общественно-философским вопросам, но и многие исторические произведения, которые они часто снабжали предисловиями и примечаниями. Хорошо известны примеры А. Н. Радищева, переведшего в 1773 г. книгу Мабли, Я. П. Козельского, который еще в 60-х годах, переводя книгу немецкого публициста P.-К. Мозера «Государь и министр» и «Историю датскую» видного историка и писателя Л. Гольберга, решительно критиковал социальное неравенство и тираническое правление. Не были забыты и английские авторы. Один из них — Робертсон, значение которого в развитии буржуазной историографии, приступившей к изучению «истории гражданского общества», известно в литературе, стал предметом переводческого внимания библиотекаря Эрмитажного собрания А. И. Лужкова (1754— 1808), который перевел его «Историю о Америке» (СПб., 1784).8

Во второй половине XVIII в. было переведено большое количество исторических произведений, посвященных истории отдельных стран. Русский читатель мог познакомиться с историей Англии, Америки, Японии, Египта, Швеции, Турции, Китая и др. По всеобщей истории было переведено свыше десяти произведений. Не была забыта история славянских народов Центральной Европы. Много книг вышло по истории торговли, мореплавания, путешествий и т. д.

Историческая литература в XVIII в. довольно широко была представлена переводами произведений античных писателей. Интерес к античной культуре, проявившийся так ярко еще в XVII в., не угас и в XVIII столетии в условиях формирования русской национальной культуры. В 60-х годах в связи с общим подъемом культуры и науки в России, в том числе исторической, появляются переводы классических исторических источников, без которых изучение древнейшего периода истории нашей страны было немыслимо. В 1763—1764 гг. вышел перевод бессмертного труда «отца истории» Геродота, сделанный А. А. Нартовым. Крупным событием в научной жизни России явилось издание своего рода хрестоматии из византийских авторов, писавших о древних народах на территории России.9 Издание, предпринятое известным историком И. Г. Штриттером, впоследствии автором учебника по русской истории, было сделано по парижскому «Corpos» византийских историков. Оно вышло на языке подлинника и в русском переводе и не потеряло своего значения вплоть до нашего времени. Современники с большим уважением и пониманием встретили это крупное научное предприятие. В «Санкт-Петербургских ученых ведомостях», выходивших под редакцией Н. И. Новикова, была помещена содержательная рецензия на работу Штриттера. В ней, в частности, дан очерк развития изучения античных свидетельств о России в нашей стране.10

В активизации переводческой работы большую роль сыграло «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг», которое было создано в столице России в 1768 г. и просуществовало до 1783 г. За 15 лет своей деятельности оно выпустило в свет 112 книг (173 тома), правда, из них только несколько по истории. 11

Россия также не оставалась в стороне от могучего потока энциклопедий, появлявшихся в то время в большинстве стран Европы. Во второй половине XVIII в. в России выходит сравнительно большое количество энциклопедий, словарей, лексиконов по самым различным отраслям знаний: словари анатомико-физиологический, ботанический, драматический, животных, математических и военных наук, для сельских и городских охотников и любителей ботанического увеселительного и хозяйственного садоводства, натуральной истории, танцевальный, учрежденных в России ярмарок, церковный, морской, юридический, химический, российских законов, родословный российский, поваренный и кондитерский, коммерческий, — и большое количество словарей или лексиконов иностранных языков, в том числе и языков народов России. Появилось несколько географических и исторических словарей. «Географический лексикон Российского государства», выпущенный Ф. А. Полуниным и Г. Ф. Миллером (1773 и 1788—1789), и незавершенное произведение В. Н. Татищева «Лексикон Российский, исторический, географический, политический и гражданский» (1793) были лучшими. Новиков-ский «Опыт исторического словаря о Российских писателях» (1772) положил начало демократизации исторических персонажей в русской историографической литературе. Один из словарей— «Словарь исторический, или сокращенная библиотека...» (14 чч. М., 1790—1802)—был примечателен широтой освещения биографий лиц из различных слоев общества.

Во второй половине XVIII в. в России исторические знания существенно совершенствуются. Они становятся более близкими к запросам практической жизни, с одной стороны, и к науке— с другой.

Если историки литературы давно признали, что 60-е — первая половина 70-х годов характеризуются резким возрастанием общественного значения русской литературы, когда литературой стали заниматься представители самых различных классов и общественных слоев — от крепостных крестьян и разночинцев до вельмож и императрицы,12 то в отношении исторических знаний мы наблюдаем, примерно, такую же тенденцию.

Уже 60-е годы являются тем историографическим рубежом, который определил принципиально важные изменения в развитии и распространении исторических знаний в России. С этого времени происходит расширение круга историков в социальном отношении. Наряду с историками из дворян появляются историки из купеческого сословия или среды разночинцев (В. В. Кре-стинин, И. И. Голиков и др.).

Проникновение представителей третьего сословия во все области культуры и общественной жизни не было секретом для современников. Выдающийся сатирик Денис Фонвизин писал: «Третий сей чин есть убежище наук и освященное место человеческого познания. Нет такого рода заслуг и добродетели, которых бы не производил третий чин».13

В связи с расширением круга историков расширяется .также круг исторических персонажей, т. е. круг лиц, деятельность которых представлена в исторических произведениях. Наряду с классическим репертуаром феодальной историографии на страницах исторических произведений появились, как и в художественной литературе, деятели третьего сословия (по терминологии западноевропейской действительности). В. В. Крести-нин пишет историю крестьянско-промышленного рода Вахони-ных-Негодяевых.

В это время разработка отечественной истории осуществлялась не только в Петербурге или в Москве, но и во многих провинциальных центрах. Характерно, что наше представление о размахе и результатах работы местных историков, или историков, писавших на местные темы во второй половине XVIII в., вплоть до последнего времени было заведомо сужено.

Но самым характерным для развития исторической мысли явилось расширение -тематики исторического исследования в экономическом направлении. Наиболее видными представителями этого течения были В. В. Крестинин, М. Д. Чулков, И. И. Голиков и др. Все они были выходцами из того нового класса, который со второй половины XVIII в. играл все большую и большую роль в экономической жизни России. Буржуазия постепенно втягивалась и в политическую жизнь, правда, настолько, насколько это допускало правительство. В условиях господства крепостников-помещиков в политической жизни страны отдельные представители купеческого сословия не могли рассчитывать на свободное выражение своих политических взглядов, которые, несмотря на всю умеренность, были все-таки оппозиционны и не приемлемы для дворянства. Тяготение буржуазии к истории закономерно, так как оппозиционность купечества находила в известной степени выход в истории. Историки из купцов или разночинцев, разумеется, не столько интересовались штатными сюжетами феодальной историографии, сколько историей коммерции, которую они понимали как историю торговли, финансов, фабрик и заводов.

Оппозиционность идеологов купечества сказывалась также и в идеализации Петра I. Этого великого государственного деятеля они считали образцом, давая понять, что современные правительства не могут действовать иначе, чем поступал Петр по отношению к купечеству в первую очередь. Если дворянская историография второй половины XVIII в., в отличие от первой половины, превращаясь в реакционную силу, отрицательно относилась к решительным преобразованиям начала XVIII >в., то нарождающаяся буржуазная историография отстаивала их, добиваясь их продолжения, расширения и развития.

Хронология выхода в свет виднейших произведений историков XVIII в. и важнейших публикаций исторических документов наглядно свидетельствует об успехах разработки отечественной истории. Именно в 60-х годах впервые были напечатаны произведения, составившие эпоху в русской историографии или, во всяком случае, являющиеся событием в развитии науки. Были изданы не только труды, написанные современниками, но и историками первой половины XVIII столетия. 60-е годы, точнее десятилетие с 1766 г. по 1775 г., в издательском отношении как бы подводят итог работе исследователей первой половины XVIII в. и открывают путь для дальнейшего развития исторической мысли. Через год после смерти великого Ломоносова вышла в свет его «Древняя Российская история» (1766), в 1767 г. появился первый том «Истории Российской» Ф. Эмина и, наконец, еще через год — первая часть первой книги «Истории Российской» В. Н. Татищева; в 1770 г. М. М. Щербатов выпустил первый том своего фундаментального труда «История Российская от древнейших времен». Тогда же впервые были напечатаны основные источники русской истории — летописи и законодательные памятники: в 1767 г. — Кенигсбергская и Никоновская летописи, «Русская правда», в 1768 г. — «Судебник Ивана IV»; с 1773 г. начала выходить «Древняя Российская Вивлиофика».

60-е — начало 70-годов XVIII в., определившие подъем русской национальной литературы и историографии, стали также переломными и в установлении отрицательного отношения к поголовному увлечению классицизмом и античной тематикой в изобразительном искусстве, в исторической драматургии н истории.

Для того чтобы представить, хотя бы примерно, степень и характер распространения исторических знаний во второй половине XVIII в., следует определить, насколько это возможно, что тогда читали по истории.

Круг чтения провинциального дворянства, начиная с середины XVIII в., значительно расширился. Если в 1754 г. курский помещик И' П. Анненков заказал для удовлетворения своих исторических интересов переписать «Степенные книги», то в 1758—1763 гг. он интересуется по преимуществу книжной продукцией. Среди приобретенных им книг—«История Сибирская», комплект «Ежемесячных сочинений» за 1755, 1756, 1757 гг. и первая книга за 1758 г., «Краткий Российский летописец» М. В. Ломоносова, десятый том «Древней истории» Роллена и его же четвертый том «Римской истории», «Универсальная история», «Родословец Российский» и др.14 Характерно, что большинство этих книг были новинками книжного рынка.

Представление о том, какую историческую литературу читали в провинции, дает роспись книг, затребованных в 1767 г. из Академии наук для продажи в Архангельске.15 В 1766 г. главный директор Академии наук В. Г. Орлов не столько с целью распространения культуры и знаний, сколько «по- должности», проявил беспокойство в связи с перегруженностью книжной продукцией академической типографии. Он обратился к губернаторам с предложением организовать в губернских городах торговлю книгами на комиссионных началах. В Архангельске на это предложение откликнулся А. И. Фомин — сотоварищ В. В. Крестинина по историческому обществу, за кредитоспособность которого поручились местные купеческие воротилы. Хотя деятельность Фомина на поприще книжной торговли продолжалась всего два года (1767—1769), а конкретные результаты ее нам в точности не известны, но составленная им «Роспись» затребованных книг из Академии для продажи на родине Ломоносова является уникальным историческим документом, свидетельствующим о значительной потребности в исторической литературе не только в центре России.

В «Росписи» А. И. Фомина, которая, по всей видимости, была составлена совместно с В. В. Крестининым, бросается в глаза, что в ней учтена, пожалуй, вся «историческая ученость», вышедшая на русском языке, начиная с 40—50-х годов. Во-первых, заметен большой удельный вес исторической литературы, более 7з всех книг; во-вторых, на первое место из книг исторического содержания поставлены новейшие произведения по русской и всеобщей истории; в-третьих, самым большим авторитетом по многим отраслям знаний, в том числе и по истории, для представителей купеческого сословия.— Фомина и Крестинина — был М. В. Ломоносов. Кроме знаменитой «Риторики» (5 экземпляров), практически нужной «Речи о большой точности морского пути» (3 экземпляра), «Поэмы геройской Петр Великий» (20 экземпляров), «Слова похвального Петру Первому» (5 экземпляров), Фомин выписал два исторических труда М. В. Ломоносова — «Краткий Российский летописец» и «Древнюю Российскую историю» по 25 экземпляров, тогда как «Синопсис» был затребован только в 10 экземплярах. Как видно, Ломоносов-историк был признан русским читателем. Фомин также запросил произведения Роллена, Л. Гольберга, П. И. Рычкова и др. Поэтому свидетельство Г. Ф. Миллера (1770) о ничтожном спросе, существовавшем в России на научные книги, ввиду увлечения романами, следует понимать относительно.16

Круг чтения мещанского сословия достаточно верно определил Н. И. Новиков (1775). По его свидетельству, большим спросом пользовались «Троянская история», «Синопсис», «Юности честное зерцало», «Совершенное воспитание детей», «Азовская история» (Байера) и некоторые другие книги (какие, он не упомянул). Как видно, из пяти названных произведений три принадлежат к числу исторических. Эти произведения не «первой историографической свежести», но само внимание к ним свидетельствует об интересах недворянского сословия к истории. Хотя Новиков и жаловался, что романы и сказки имеют большее распространение, чем серьезные научные книги,17 но возросший интерес к исторической литературе бесспорен.

Время с 1775 г. до конца 80-х годов, т. е. от поражения Крестьянской войны до французской революции и выхода радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву», нельзя рассматривать как период застоя в развитии русской политической и исторической мысли. Развитие России в капиталистическом направлении, победа американских колоний в борьбе за независимость, грозовая обстановка перед 1789 г. — все это заставляв ло даже екатерининское правительство, которое давно встало на путь открытой общественно-политической реакции, проводить такие мероприятия, которые объективно способствовали созданию условий для развития русской исторической мысли. В этом отношении характерен указ об открытии «вольных типографий». Еще 24 января 1773 г. был издан указ об учреждении типографий при губернских правлениях, сыгравших, правда, минимальную роль в истории русской культуры. 15 января 1783 г. вышел указ о заведении вольных типографий. Интересно отметить, что в нем было сказано: «. . . типографии для печатания книг не различать от прочих фабрик и рукоделий».

В 80-х годах произошел определенный перелом не только в развитии русской литературы и русской общественной мысли,18 но и в распространении и развитии исторических знаний. Еще В. О. Ключевский назвал 1779—1789 гг. «новиковским десятилетием». Если до Новикова в Москве имелось всего две книжных лавки, то к исходу столетия их насчитывалось два десятка, а их оборот достигал огромной для того времени суммы 200 000 рублей. Он установил из Москвы книготорговые связи со Смоленском, Тамбовом, Глуховом, Вологдой, Коломной, Полтавой, Псковом, а несколько позже с Ярославлем, Казанью, Тулой, Богородицком, Киевом, Симбирском, Тверью, Рязанью, Ригой, а также Архангельском. В результате деятельности вольных русских -типографий число ежегодно издаваемых книг с 1786 по 1790 г. увеличилось почти в три с половиной раза в сравнении с началом 60-х годов. Но это было не столько следствием работы вольных типографий вообще, сколько нови-ковской «типографической компании», организованной в Москве в 1784 г.

Правда, было бы ошибочно думать, что историческая литература в издательской деятельности Н. И. Новикова занимала первое по объему и значению место. Имеются достаточно определенные статистические сведения, которые удерживают от такого заключения. Оказывается, что книги по истории составляли около 8% от всего выпущенного им.

Издательская деятельность Новикова не только отражала успехи в разработке русской истории, но и активно содействовала ей. Не прослеживая хронологически издание Новиковым книг по истории, поскольку этот вопрос хорошо известен, напомним только, что из его типографий вышли произведения и материалы видных историков XVIII в., в том числе В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, Феофана Прокоповича, М. Д. Чулкова, И. И. Голикова, «Размышление о греческой истории» Мабли в переводе и с примечаниями А. Н. Радищева, Н. Н. Бантыш-Каменского, книга А. А. Засецкого и многие другие.

Собственные историко-литературные предприятия Н. И. Новикова также хорошо известны. С 1773 по 1775 г. он выпустил 10 частей «Древней Российской Вивлиофики». Позднее, в 1788—1791 гг., Новиков расширил издание до 20 частей. Успех первого издания «Вивлиофики» был настолько велик, что аналогичное собрание источников стала выпускать и Академия наук под названием «Продолжение Российской Вивлиофики» (1786—1801; 11 частей). Новиков также напечатал «Книгу Большого чертежа», вышедшую в первом издании под названием «Древняя Российская идрография» (СПб., 1773; второе издание (1792) уже носило общепринятое название). В 1776 г. Новиков начал готовить к изданию сборник исторических материалов— «Сокровища древностей Российских», но книга в свет не вышла. Можно предположить, что он заменил ее другим изданием — «Повествователь древностей Российских или собрание разных достопамятных записок, служащих к пользе истории и географии Российской». В том же году Новиков напечатал «Историю о невинном заточении ближнего боярина Артамо-на Сергеевича Матвеева». Как известно, эта книга рассматривалась как смелое оппозиционное выступление Новикова против Екатерины II, отстранившей от дел известного полководца П-. А. Румянцева в результате интриг своего фаворита Потемкина.19 В 1783—1784 гг. Новиков выпускал «Прибавления» к «Московским ведомостям», в которых имелись различные статьи по истории. Так, в № 69—71 за 1784 г. была опубликована «История ордена иезуитов», продолжение которой было запрещено, а напечатанные экземпляры конфискованы. В 1788 г. Новиков без указания типографии выпустил «Историю о страдальцах соловецких», издание которой послужило основанием для официальной мотивировки его ареста в 1792 г.

Исторические знания в России XVIII в. были ярким показателем культурного развития страны. Трудно арифметически определить удельный вес исторических знаний в России XVIII в, по отношению к литературе, искусству, различным знаниям или наукам. Однако историки культуры справедливо считали, что самостоятельное развитие русской мысли в XVIII в. с особенной силой сказалось и -проявилось в истории. Например,

A. П. Щапов писал: «В XVIII веке, когда впервые пробуждалась самодеятельность русской мысли, она прежде всего и с особенною возбужденностью проявилась самостоятельно в историческом дее-писании.. . Татищев, Ломоносов, Щербатов, Болтин, Хилков, Емин, Елагин, митрополит Платон представляют непрерывный ряд историков XVIII столетия. А кроме того, сколько тогда написано исторических и памятных записок, вроде записок Данилова, Шаховского, Болотова, памятных записок Храповицкого, записок Державина и т. д.».20

Серьезное значение истории в общественной жизни сказалось и на одном из широко распространенных литературных жанров того времени —-так называемых «Словах» (их, по

B. С. Сопикову, насчитывается свыше 400). Сказанные по самым различным поводам и в разное время, они посвящались разнообразной тематике — «Слова» к дням рождения, бракосочетаниям, восшествию на престол или коронации, кончине или погребению, заключению мира по случаю победы, открытию того или иного учреждения, освящению церквей и т. п. По численности же первое место занимали похвальные «Слова» царям. Несмотря на заведомую тенденциозность, господствующий дух панегирика, церковность многих из них, они все же могут служить интересным и ценным историческим и историографическим источником, для освещения многих событий и характеристики политических и исторических взглядов их авторов. Некоторые «Слова» свидетельствовали об обострении классовой борьбы в России во второй половине XVIII в. В этом отношении интересно «Слово при погребении Амвросия, архиепископа московского и калужского, убиенного возмутившеюся во время моровой язвы чернию», вышедшее в Петербурге в 1771 г., трижды переизданное и переведенное за границей на немецкий и французский языки. Наряду с церковными проповедями имеются «Слова», защищающие науку. Например, М. В. Ломоносов произнес ряд публичных речей, значение которых для пропаганды научных знаний трудно переоценить. Его «Слова» «О пользе химии», «О явлениях воздушных», «О происхождении света», «О рождении металлов» являются замечательными образцами популяризации достижений науки. Многие просветители в произведениях данного рода высказывали свои идеи и историографические соображения. С этой точки зрения особо интересны «Слова», которые построены на историческом материале — «Слово о произшествии и учреждении университетов в Европе на государственных иждивениях» (М., 1768), «Слово о Римском правлении и о разных оного переменах» (М., 1769), «Рассуждение о причинах изобилия и медлительного обогащения государства» И. А. Третьякова (М., 1773), «Слово о свойствах познания человеческого» Д. С. Аничкова (М., 1770), известные произведения С. Е. Десницкого и многие другие. История русского законодательства представлена Ф. Г. Штрубе де Пирмонтом, который, использовав выводы В. Н. Татищева, не упоминая о нем, произнес речь под названием «Слово о начале и переменах Российских законов» (СПб., 1756). Разнообразные «Слова», посвященные прививанию оспы, пользе чистых математических рассуждений, врачебной науке и вообще необходимости всех наук, о выборе выгодных мест для построения городов и многие другие поражают своей практичностью и часто известной глубиной теоретического обобщения. Обращают внимание «Слова», посвященные Ломоносову, Пожарскому и Минину, Жан Жаку Руссо, Вольтеру и многим другим выдающимся деятелям России и Европы.

Значение исторических знаний в общественно-политической жизни России в какой-то степени подтверждается тягой к созданию книжных хранилищ. Приобретение библиотек видных деятелей науки и культуры стало своего рода модой в России. Пример Екатерины II, купившей библиотеки Дидро и Вольтера (первая была приобретена в 1765 г., вторая — в 1778 г.; библиотека Дидро была привезена в Петербург только в 1775 г., а Вольтера — в 1779 г.), нашел подражателей. Всемогущий Г. А. Потемкин пытался «торговать», как писал М. М. Щербатов, библиотеку известного историка и архивиста Г. Ф. Миллера. В библиотеке, кроме книг, находилось около 500 связок рукописей, списанных «с великой точностью», известных теперь как «портфели» Миллера. Хотя -вельможа действовал через М. М. Щербатова, близкие отношения которого с владельцем библиотеки известны, но Миллер не соблазнился выгодным предложением. Он ответил отказом на том основании, что нельзя отделять его рукописное собрание от книг, и потому он не будет продавать свою библиотеку никому, кроме «короны и государственной архивы».21 Библиотека была приобретена Екатериной II, которая оставила ее в пользовании Миллера до конца его жизни.

Правящие верхи царской России во второй половине XVIII в. понимали значение истории в общественно-политической жизни и использовали историю в законодательстве. При Екатерине II, несколько месяцев спустя после воцарения ее на троне, в одном из указов необходимость изучения истории формулировалась с определенным сословным акцентом: «Знание истории и географии политической нужно всякому, а необходимо дворянину».22

В правительственных документах времени правления Екатерины часто можно найти обычные ссылки на примеры из русской истории. В указе от 22 сентября 1762 г. сказано: «Знающим древнюю историю нашего Отечества довольно известно...»— и далее шло рассуждение о природной храбрости и мужестве русского войска, которое, кстати напомним, возвращалось в Россию после участия в Семилетней войне.23

Но обращение к историческим примерам являлось отнюдь не обязательной принадлежностью законодательных актов царизма. Так, в «Сентенции о наказании смертной казнью ... Пугачева и его сообщников» от 10 января 1775 г. можно встретить многочисленные ссылки на святое писание, на Соборное уложение, Воинский артикул и Морской устав, но не на историю. К ней, как и к философии, правящим кругам царской России прибегать не было необходимости, чтобы расправиться с вождем Крестьянской войны.24 «Оборона веры и отечества от врагов внешних и внутренних» осуществлялась более решительными средствами. Но следует помнить, что историю самодержавие использовало в качестве одного из идеологических орудий. Издавая «Учреждение для управления губернии Всероссийской империи» (7 ноября 1775 г.), царизм в меру опирался на авторитет истории. Документ начинался следующей исторической справкой: «Мы, не восходя исследованием ко временам отдаленным и к царствам чуждым, наиубедительнейшее доказательство для усердных сынов России заемлем и предлагаем от собственного отечества, которое прежним положением и состоянием своим настоящим есть тому подобно; ибо, сравнивая времена и лета и в них восхождение России, узреть каждый может помо-щию здравого своего разсудка и заимствованным от истории смыслом, колико в настоящем для Российского отечества знаменитом веке воссияло оное купно славою, пользою и силами своими; а соображая прежние и нынешние многоразнствующие обстоятельства, перемены, состояние, постановлении, нужды или необходимости, сухопутные и морские государственные тогдашние и нынешние силы, торговлю, ремесла и частые заселения тут, где засеки были, и за засеками степи, и когда ныне не токмо многие степи, но и за степи селения далеко простираются, вразумиться легко чрез сие соображение состояния прежнего и нынешнего России, сколь неоспоримо и в оной действуют умножение и просвещение народное, возбуждающие собою умножение попечений и всякого в земле порядка, и умножающие по мере того и заботы правительства».25

Царское правительство Екатерины II направляло развитие историографии в определенную, необходимую для господствующего класса, сторону. Когда, например, Фонвизин собирался перевести и издать Тацита, то Екатерина II, которой он об этом предварительно написал, не позволила ему ознакомить русских читателей с античным писателем, так как считала его истори-ком-тираноборцем.26

Исторические сведения интересовали также представителей медицины в России. Они занимались поисками документов о моровых язвах, бывших в России, но им удалось отыскать только описание чумы в царствование Алексея Михайловича. Во время русско-турецкой войны и восстания под руководством Е. Пугачева в Москве работала комиссия по составлению описания чумы в Москве, которую возглавил директор Московского главного сухопутного госпиталя — Аф. Шафонский,27 известный впоследствии как составитель лучшего для XVIII в. «топографического описания».

Государственные деятели, понимая практическую ценность исторических знаний в дипломатии, военном деле, законодательстве и т. д., уже не ограничивались одной фактологией. Например, П. В. Завадовский, который, как мы убедимся, был достаточно осведомлен в исторической литературе, требовал от историка многого. Для него только философ или политический деятель был способен создать полноценный исторический труд. «По моему мнению,.— писал он, — история та только приятна и полезна, которую или философы или политики писали». Но, не видя действительных успехов науки и литературы в России конца XVIII в., вельможа делал неверное заключение: «Но еще наши науки и наш язык не достигнули до того: то и лутче пользоваться чужим хлебом, чем грызть свои сухари со ржавчиною».28

Однако далеко не все признавали воспитательную и познавательную силу истории. Таких недальновидных людей высмеивал Н. И. Новиков. Его сатирическая критика дворянских недорослей, отрицавших пользу наук под видом их практической непригодности, заслуживает напоминания. Н. И. Новиков писал: «Что в науках, — говорит Наркис: астрономия умножит ли красоту мою паче звезд небесных? — Нет: на что ж мне она? Мафиматика прибавит ли моих доходов? — Нет: чорт ли в ней! Фисика изобретет ли новые .таинства в природе, служащие к моему украшению? — Нет: куда она годится! История покажет ли мне человека, который бы был прекраснее меня? — Нет: какая ж в ней нужда?»29 Следовательно, лучшие представители русской культуры уже к началу 70-х годов понимали ошибочность и вредность узколобого практицизма при оценке роли истории для человека.

Типичным для выяснения того, как представители господствующего класса относились к истории, являются знаменитые «Записки» А. Т. Болотова. Как известно, он не раз принимался за составление самых различных исторических произведений. То он занимался «Историей нашей Шведской войны» (1788— 1790 гг.), то собирал сведения «о разных происшествиях и любопытных анекдотах, случившихся при осаде Очаковской», то вместе с В. А. Левшиным трудился над сочинениями и переводами «без отдыха»; наконец, Болотов много работал над составлением атласов, карт и планов Тульской губернии. Болотов любопытно и не без юмора рассказывал о процедуре передачи этих топографических материалов, в том числе своей книги, «переплетенной в зеленый гарнитур и в прах раззолоченной», Екатерине II при ее проезде через Тулу в 1787 г.30

Различные общественные круги сосредотачивали внимание на изучении наиболее острых исторических тем, в частности на изучении истории раскола. Как установлено В. И. Малышевым,31 еще в 1770 г. М. Д. Чулков впервые упомянул о знаменитом произведении старообрядческой литературы — «Житии Аввакума».32 Он, как и все просветители XVIII столетия, резко отрицательно относился к расколу, считая его яростным врагом всякого просвещения и прогресса. Позднее, в 1791 г., как полагает Малышев, Чулков выпустил особую книжку, направленную против первого расколоучителя.33 В 1786 г. было напечатано небольшое сочинение, ранее приписываемое А. И. Журавлеву, а в последнее время П. И. Богдановичу,34 под названием «О российских староверцах» и переизданное как «Историческое известие о раскольниках»35 в Петербурге в 1787 и 1791 гг.36

Попытку изучения истории стригольников предпринял уже упомянутый А. И. Журавлев (1751—1813), выпустивший в 90-х годах три издания «Полного исторического известия о старообрядцах, их учении, делах и разгласиях».37

Один из эпизодов в жизни Академии наук свидетельствует, насколько хорошо прогрессивные деятели понимали значение истории как основы для изучения других наук и насколько другие этого не желали признать. А. Я. Поленов (1738—1818) — сын солдата, а не костромского дворянина, -как считали до последнего времени, заметная фигура русского просветительства второй половины XVIII в., представивший на конкурс, объявленный Вольным экономическим обществом в 1766 г., два проекта, носящие антифеодальный характер,38 в 1762 г. вместе с А. П. Протасовым и И. И. Лепехиным был послан в Страсбургский университет для подготовки к преподаванию права в академическом университете. Как видно из инструкции академической конференции, ему предписывалось вначале заниматься гуманитарными науками и языками и «особливо обучаться древностям и истории юриспруденции и натуральному и общенародному праву, прежде чем к самой юриспруденции.приступить». По-видимому, Поленов проявил больший интерес к истории, чем этого требовали от него официальные руководители Академии. Он настаивал перед Таубертом на том, что история служит «главнейшим основанием» для его будущей юридической специальности. «Не утвердясь прежде в сем знании,— писал Поленов, — приниматься прямо за юриспруденцию столько же безрассудно, как, не насадив железа, рубить дрова одним топорищем».39 Незадолго до возвращения в Россию у него произошло «резкое столкновение с академической конференцией, поставившей ему в вину, что он слишком много времени уделяет изучению истории, которая, по их мнению, не сможет пригодиться в его будущей профессии». В результате конфликта Поленов был досрочно отозван из-за границы. Это было уже в 1767 г. после смерти М. В. Ломоносова. Поленов не получил ни звания адъюнкта, ни тем более звания профессора и вынужден был довольствоваться переводами и участием в издании исторических памятников.

Следует помнить и о деятельности таких обществ, которые, казалось бы, не имели прямого отношения к истории. Так, например, Вольное экономическое общество, организованное в 1765 г. по инициативе видных деятелей, отражавших интересы помещиков, вынужденных в условиях начала разложения феодальной системы крепостнического хозяйства задуматься над повышением его эффективности, было создано «ко исправлению земледелия и домостроительства».40 Тем не менее его работа не могла не сказаться на развитии исторических знаний второй половины XVIII в. Интерес к истории «домостроительства», возникший из потребностей общественной и хозяйственной практики, стимулировался в какой-то степени и «Трудами» Вольного экономического общества и непосредственно сказался в произведениях архангельского историка-гражданина В. В. Крестинина, в наблюдениях и материалах участников академических экспедиций 60—70-х годов и т. д. (наблюдения над техникой сельскохозяйственного производства и пр.).

Как известно, по уставу Академии наук 1747 г. история не включалась ни в один из научных циклов. Но уже в следующем, 1748 году для разработки истории были созданы Исторический департамент и Историческое собрание. Департамент .должен был обрабатывать материалы Камчатской экспедиции. Собрание имело контрольные функции. Оно просматривало и обсуждало все, что переводилось и писалось в Историческом департаменте.41 Наиболее активно деятельность Исторического собрания проявилась во время обсуждения работ Г. Ф. Миллера, в особенности его диссертации в 1749—1750 гг. Но, как справедливо считают современные исследователи, деятельность Исторического собрания, продолжавшаяся до 1760 г., не оставила сколько-нибудь заметных следов в развитии исторических и других общественных наук.

С середины 60-х годов после смерти М. В. Ломоносова и перевода в Москву Г. Ф. Миллера роль Академии наук в самостоятельной разработке русской истории существенно падает. Деятельность Академии в это время сосредоточивается на издании источников русской истории, без которых дальнейшее развитие науки было уже невозможно. Несколько позже (середина 80-х годов) Н. Я. Озерецковский, предпринявший издание десятитомного «Собрания сочинений, выбранных из „Месяцесловов”», оживил в какой-то степени интерес к истории в Академии наук. «Новые ежемесячные сочинения» и сравнительно многочисленные книги по истории (например В. В. Крестинина), выпускаемые Академией в 80-х — начале 90-х годов, также свидетельствовали о том, что в Академии не была забыта история. Но факт значительного снижения роли Академии наук в самостоятельной разработке истории никем не оспаривается.

Падение интереса к истории в Академии с середины 60-х годов нельзя объяснить только персональными обстоятельствами.42 Причины этого надо искать в новой исторической обстановке, связанной с бурным развитием общественно-политической, литературной и исторической мысли с середины 60-х до середины 70-х годов. Подконтрольная царскому правительству Академия не могла удовлетворить те передовые круги русского общества, которые заботились о научной и патриотической разработке национальной истории. Просветительское направление в русской историографии развивалось фактически самостоятельно. Даже те историки (например, М. М. Щербатов или П. И. Рычков), которые были связаны с Академией, все-таки стояли достаточно далеко от нее. Кроме того, нужно учесть, что культурный и научный центр, в особенности в области гуманитарных наук, с середины 60-х годов перемещается в Московский университет, продолжавший и развивавший ломоносовские традиции, в том числе и в теории исторических знаний (работы юристов по философскому обобщению истории), а также и то обстоятельство, что правительство в лице Екатерины II непосредственно берет в свои руки разработку истории (поручение Ф. Эмину, «Антидот», «Записки касательно Российской истории»). Наконец, созданная Российская Академия, причастность к истории которой известна,43 высвобождала Академию наук от необходимости заниматься, как раньше, историей. Нельзя забывать и о реакционном курсе в Академии наук, который восторжествовал там после смерти великого Ломоносова. Сказалось также и несовершенство организационной структуры этого научного учреждения. В Академии после смерти Г. Ф. Миллера (1783) фактически не осталось историков. Хотя неисторики — И. И. Лепехин, Н. Я. Озерецковский и др.— и делали сравнительно много для распространения исторических знаний, но история не была организационно связана с самой структурой Академии наук (только при Павле I в ней вновь был создан разряд истории и древностей). Это неплохо понимали уже современники. В статье «Об академиях» с прискорбием, но не без иронии, говорилось: «С начала между главными предметами Академии была и история народов, но оная при обновлении Академии и введении нового регламента во время славного государствования блаженныя и вечныя славы достой-ныя памяти императрицы Елизаветы Петровны отменена. Однако же и после сего времени были некоторые искусные мужи, упражнявшиеся единственно в истории; они читали в университете лекции, да и в прочем по их науке употребляемы были с пользою. А как по том некоторые из оных от Академии отошли, другие померли, то теперь на место их никто не произведен».44

Успехи в развитии русской исторической мысли, а в еще большей степени практические потребности в дальнейшем совершенствовании и углублении различных наук, привели к необходимости создания истории науки, точнее истории ее различных отраслей. История науки, как считали еще в середине 20-х годов XVIII в., была нужна прежде всего для того, чтобы не открывать открытого, а также в дидактико-просветительских целях.45 Уже в середине XVIII в. были предприняты попытки осветить историю различных наук с исторической или математической точки зрения. Например, С. П. Крашенинников в речи 1750 г. «О пользе науки и художеств» исходил из признания принципа историзма, когда говорил о происхождении «мастерства и художества» от самого простого: корабля от лодок, архитектуры от шалашей и т. д. С. К. Котельников в 1761 г., обращаясь к истории математических наук, доказывал преимущество математического познания перед философским и историческим.46 Однако, в конечном итоге, ученые XVIII в. (М. В. Ломоносов, С. К. Котельников, С. Я. Румовский и др.) придерживались распространенной в то время классификации ступеней познания: историческое, философское и математическое.47

В «Месяцесловах» помещались самые различные статьи по истории науки. Например, в 1777 г. была опубликована сумбурная статья о главнейших изобретениях в Европе, но в 1779 г. П. Б. Иноходцев напечатал серьезную статью «О древности, изобретателях и -первых началах астрономии». В. П. Зубов справедливо считает, что статьи по истории науки и изобретений в «Месяцесловах» уступали по своим научным достоинствам рассуждениям Н. Г. Курганова в его знаменитом «Письмовнике», в котором последний с убеждением писал, разделяя светскую историю на историю гражданскую и историю наук, что история «без ученых дел подобна человеку, лишившемуся однаго глаза». Сравнительно большое количество переводных статей по истории наук помещалось в «Ежемесячных сочинениях» и позже в «Новых ежемесячных сочинениях». Когда в 1779 г. при Академии наук начал выходить новый журнал «Академические известия», то в нем предполагалось самым широким образом освещать историю наук. Однако журнал просуществовал два с половиной года и по неизвестным причинам был закрыт. Тем не менее ряд статей, опубликованных в нем, представлял интерес довольно долгое время.48

Самые ценные и интересные мысли по истории наук высказали ученые Московского университета. Речи И. А. Третьякова о происхождении университетов в Европе (1768), П. И. Страхова о влиянии наук на человека и общество (1788), А. А. Про-коповича-Антонского о начале и успехах наук (1791) и многие другие ставили большие вопросы, например о темпах прогресса, о влиянии естественных наук и техники на умственное развитие и т. д.49

Историк естествознания в России В. П. Зубов впервые оценил значение деятельности Н. И. Новикова в распространении и пропаганде естественноисторических знаний в стране. Анализ новиковских журналов — «Московского ежемесячного издания» (1781) и «Прибавлений к Московским ведомостям» (1783— 1784) свидетельствует о прогрессивной постановке вопроса о необходимости изучения истории науки.50 Н. И. Новиков в статье «О главных причинах, относящихся к приращению художеств и наук» высказывал мысль о народе как первом собирателе результатов науки и вольности как непременном средстве распространения ее. «Науки,—-писал он, — перенесенные на другое место, уподобляются полевым, скоро иссыхающим, цветам. Они не иначе процветают, как усильным старанием садовника, не привыкают к новому климату и не сообразуются свойствами той земли. Они удобно прозябают, и сильный ветер их не беспокоит. Народ есть первый собиратель плодов, науками приносимых: к знатным же они приходят весьма поздно. Не должно думать, чтоб оные вдруг процветали в каком-нибудь народе или чтобы для сего довольно было только ученых людей из других государств. Они могут украсить царский двор; но весьма редко бывает, чтоб они могли и все государство сделать ученым».51

Значение периодической печати в деле распространения и развития русской исторической мысли изучено еще недостаточно. Не ставя перед собой задачу рассмотрения сложной картины борьбы историографических направлений на страницах русских журналов во второй половине XVIII в., мы ограничимся анализом тематики наиболее видных журналов и статей исторического содержания, помещенных в них. При этом наибольшее внимание в разделе мы уделили журналу «Ежемесячные сочинения». Такой подход вызван двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что целое десятилетие — с 1755 по 1764 г. — произведения русских историков чаще всего появлялись в журнале; во-вторых, тем, что только в дальнейшем историческая тема стала по-настоящему достоянием книжной продукции, не покинув, разумеется, совсем страницы журналов.

Литературно-политическая борьба, развернувшаяся в молодой русской журналистике, не могла не отразиться на исторических произведениях. Однако вряд ли будет правомерным механически переносить расстановку литературных течений и группировок на историографические споры. Тем не менее определенное совпадение легко проследить. Так, близость А. П. Сумарокова, И. П. Елагина и Г. Ф. Миллера во многих вопросах установлена в истории журналистики П. Н. Берковым.52 Но их исторические произведения не так легко сблизить историографически, хотя, казалось бы, между ними много общего. Первые два из них были популяризаторами в истории, а последний — Г. Ф. Миллер — настоящим ученым. Однако борьба историографических мнений сказывалась и на отборе статей для журналов и, -безусловно, на содержании их. Интерес к истории экономики, антикрепостнические тенденции, соображения о содержании предмета истории и настойчивое стремление к критике источников свидетельствовали об укреплении нового историографического направления, связанного с просветительской идеологией, требующей знакомства с новинками западноевропейской исторической и экономической литературы.

Журнал «Ежемесячные сочинения» (1755—1764, 20 томов) был положительно оценен в русской исторической литературе. Еще Н. М. Карамзин (1801) подчеркнул, что русская Академия наук во второй половине XVIII в. «сделалась несравненно полезнее для отечества... „Ежемесячными сочинениями", которые, будучи магазином исторических и других любопытных сведений, распространяли их в государстве».53 Митрополит Евгений (Болховитинов) в «Словаре русских светских писателей» отметил популярность журнала, который читала «вся Россия с жадностью и удовольствием».54

В. А. Милютин впервые произвел подробный разбор содержания «Ежемесячных сочинений».55 Он остановился на статьях различного содержания, в том числе на исторических, занимавших первое место в журнале. Правда, этот обзор часто не выходил за рамки простого пересказа содержания статей и анализа только некоторых из них. Милютин не смог правильно оценить успехи русской исторической мысли предшествующего «Ежемесячным сочинениям» периода. Он полагал, что до этого «русская история, как наука, находилась в самом младенческом состоянии».56 Русская историография, по его словам, была представлена Хилковым и Татищевым, которые «не могли, произвести ничего другого, кроме свода летописей, более или менее обезображенного произвольными вставками».57 Но тем не менее, Милютин достаточно верно определил место «Ежемесячных сочинений» в истории русской культуры, считая, что они положили «прочное начало отечественной журналистики» и заняли одно из первых мест среди журналов XVIII в. по разработке истории и географии России.

П. П. Пекарский в небольшой, но единственной для своего времени работе впервые остановился на закулисной для читателей стороне деятельности этого периодического издания.58 В «Ежемесячных сочинениях», как он справедливо отметил, участвовали все современные писатели, пользовавшиеся большей или меньшей известностью.

В последние годы вышел ряд работ, в которых дается высокая оценка этого первого научно-популярного журнала в России.59 Сейчас никто не станет утверждать, что «Ежемесячные сочинения» были журналом Г. Ф. Миллера, хотя, казалось бы, это и верно. Известно, что Миллер был его бессменным редактором, сотрудником (из 26 крупных исторических статей 17 принадлежат ему), что журнал в какой-то степени выглядит его «собранием сочинений». Но в действительности это не совсем так. Идея журнала принадлежала М. В. Ломоносову. История организации «Ежемесячных сочинений» хорошо изложена П. Н. Берковым.60 В программе журнала, сформулированной в «Предуведомлении» к изданию (январь 1755 г.), предусматривалось помещение в «Ежемесячных сочинениях» самых разнообразных материалов и сочинений, изложенных кратко и общедоступно, «которые только обществу полезны быть могут».61

Научно-популярный характер журнала виден из того, что в нем предполагалось печатать не только рассуждения «о собственно так называемых науках», но и статьи (по терминологии «Предуведомления») об экономии, купечестве, рудокопных делах, мануфактурах, -механических руководствах, архитектуре, музыке, живописи и «разных художествах», а также о других «новых изобретениях». В программе подробно говорилось о задачах литературного отдела и еще больше об исторической части журнала, в которой предполагалось помещать «экстракты из достовернейших российских летописей, списки с старинных грамот и с архивных дел».62 Однако на практике журнал не столько занимался изданием документов, сколько помещением оригинальных исторических произведений, что можно было только приветствовать.

«Ежемесячные сочинения» издавались по образцу западноевропейских научно-популярных журналов, которых за границей к середине XVIII в. было сравнительно много. В первом номере журнала был помещен перечень «иностранных журналов, равного с нашим намерения», в котором перечислено, начиная с середины XVII столетия, 5 журналов на французском языке, 6 на английском, 1 на итальянском, 1 на датском, 1 на латинском и свыше 30 на немецком.63

На первом месте по значению и объему в «Ежемесячных сочинениях» стоят статьи по истории. Они вместе с материалами и работами по географии и статистике определяют направление журнала.

Развитие капиталистических отношений в России вызывало повышенный интерес к экономическим вопросам. К началу 60-х годов литература об «экономии или домостроительстве» (по терминологии «Ежемесячных сочинений») так возросла в Англии, Франции, Швеции, Германии, что из нее можно было бы «небольшую библиотеку составить».64 Поэтому неудивительно, что в «Ежемесячных сочинениях» печаталось большое количество переводных статей, знакомивших русского читателя с положением купечества и мануфактур на Западе. Так, в журнале помещались из номера в номер такие статьи, как «Гишпан-ския предложения о приведении в лучшее состояние мануфактур и купечества» — реферат книги, переведенной с испанского языка на французский и изданной в Амстердаме в 1754 г. (январь 1755 г.), «Шведския предложения о приведении в лучшее состояние некоторых всеобщих учреждений, до экономики касающихся» (там же), «О прибытках и убытках комерции в Англии и во Франции» (август 1755 г.); «Английский купец» — о которой сказано, что хотя это только извлечения из английской книги, но содержат «такие полезные правила, которые служить могут для всякого государства и народа» (март—апрель 1756 г.) и многие другие. В одной из переводных статей в «Ежемесячных сочинениях» русский переводчик, рассуждая о мануфактурах в Афинах, сделал актуальный для России того времени вывод: «Мое намерение есть утвердить вышеописанною повестью из древних времен две причины: 1. Что манифактуры останавливаются монополиями. 2. Что фабрики, начинаемые немногими главными интересантами, обыкновенно наилучше преуспевают» (1757, ч. II, стр. 383).

Журнал, отмечая два подхода к изучению экономических вопросов— практический и исторический (1755, ч. II, стр. 110),— подчеркивал прежде всего практическое значение статей о купечестве и мануфактурах, но тем не менее уделял большое внимание истории экономики, точнее истории коммерции и мануфактуры. Правда, некоторые работы были наивны. Так, автор компилятивной статьи, составленной из французских и немецких книг, — «Историческое описание о мануфактурах», — подписанной инициалами С. П. (Семен Порошин), начинал историю мануфактурного производства с библейских времен, в прямом смысле этого слова от Адама: «и сотвори господ бог Адаму и жене его. . . ризы кожаны» (1756, ч. I, стр. 125). В ту пору, когда теология еще не была окончательно изгнана из истории, начинать изучение истории мануфактур с текстов священного писания было неудивительно, хотя передовые историки уже давно отделяли священную историю от истории гражданской, истории наук и ремесел, оставляя ее за пределами своего изучения.

В «Ежемесячных сочинениях» верно подчеркивалась мысль,, что к середине XVIII в. на Западе не было «всеобщей истории о коммерции», хотя там к тому времени и появились объемистые «купеческие лексиконы» величиной в 5 тысяч листов (1757, ч. I,.. стр. 52 и 59).

Одна из первых попыток в России написать историю отечественной коммерции появилась на страницах «Ежемесячных сочинений». Она принадлежала П. И. Рычкову. Здесь же был опубликован труд Г. Ф. Миллера — «Известие о торгах Сибирских» (1755, сентябрь и декабрь; 1756, февраль—май). Несколько позже в письме к Рычкову он высказал мысль о желательности составления полного описания «коммерции всея российской империи». Предварительным условием для исполнения этой большой и важной работы, по мнению Миллера, должно стать составление «частных коммерций», — украинской, белгородской, смоленской, рижской, ревельской и др., в частности, архангелогородской, которую, как он писал, ему обещал составить его--' приятель «из города Архангельского».65

За десять лет в «Ежемесячных сочинениях» было опубликовано около трех десятков самостоятельных работ по русской истории, а также напечатаны некоторые интересные источники и документы. На страницах журнала появились работы В. Н. Татищева, Г. Ф. Миллера, И. Г. Гербера, Ф. И. Соймонова, П. И. Рычкова, И. Э. Фишера, А. П. Сумарокова.

Если учесть монопольное положение журнала, незначительное количество изданных книг по истории за изучаемый нами период, то можно будет оценить характер и определить уровень развития исторической мысли в России на основании трудов, помещенных в «Ежемесячных сочинениях».

Довольно широк и разнообразен круг вопросов, разрабатываемых в журнале. Хронологически он очерчивается временем пребывания древних народов на территории России вплоть до XVII столетия и несколько выше, включая отдельные экскурсы в XVIII в.

В середине XVIII в. вспомогательные исторические дисциплины только начали оформляться. Археология в «Ежемесячных сочинениях» была представлена небольшой переводной статьей «Об остатках города Пальмиры», в которой рассказывалось о результатах частной археологической экспедиции (1755, январь), и работой Миллера, написанной по поручению Екатерины II — «Изъяснение о некоторых древностях, в могилах найденных», в которой были обобщены материалы археологических находок в Сибири и на Украине (в Новой Сербии). Наряду с довольно подробным описанием могильных памятников Миллер привлек этнографические данные. Он пришел к выводу, что в далекие времена народы Сибири не знали железа, с которым смогли познакомиться только в самое последнее время. В статье имеется интересная подробность о партиях-ватагах курганокопателей, которые энергично действовали еще во времена пребывания Миллера в Сибири.

Древнейшим народам на территории России посвящена статья И. Э. Фишера «Рассуждение о гиперборейцах или о народе за севером находящихся» (1755, февраль). Автор полемически заострил статью против «нового писателя» и всех тех, которые описывают «состояние и домоправительство» гиперборейцев «с такою точностью, будто бы они жили несколько лет вместе с ними». Ничего не прибавив к работам Г. 3. Байера и В. Н. Татищева, И. Э. Фишер подверг критике свидетельства древних писателей. Так, Аристея, упоминаемого в «Истории» Геродота, впервые писавшего о гиперборейцах, он назвал «древним шарлатаном», «непотребным баснословцем». Фишер выступал противником идеализации быта древних народов. Не очень лестно отзываясь о современных ему сибирских и камчатских народах, возвращаясь к Аристею, он ехидно заметил, что, мол, последний писал для того, чтобы «показать пример благополучного состояния диких народов, коих вольность не ограничена гражданскими законами». В заключение Фишер делал вывод: гиперборейцы древних — это не особый народ, а только мечта или миф; «всякая страна имеет своих гиперборейцев, т. е. северных жителей».66 В то время, когда известия древних писателей о России только начали входить в научный оборот, скептицизм Фишера имел не столько критическое, сколько нигилистическое значение, к которому он пришел отнюдь не через самостоятельное и глубокое изучение источников.

В первом номере «Ежемесячных сочинений» и первой цо порядку была статья покойного в то время В. Н. Татищева «Краткая роспись в. кн. Всероссийских от Рюрика до нашествия татар с показанием родословия», извлеченная Миллером из рукописи «Истории Российской» В. Н. Татищева67 и помещенная в журнале без указания имени автора — первого русского историка. Сама по себе генеалогическая схема Татищева не представляла особого интереса (кстати, она была доведена только до начала XIII в.), но факт ее заимствования из «Истории Российской» и помещения в «Ежемесячных сочинениях» не может быть оставлен без объяснения.

На протяжении всего XVIII в. историки проявляли повышенный интерес к генеалогии князей и царей, а также отдельных дворянских родов. К занятиям генеалогией, если отбросить различные родословные притязания родовой и не очень родовой аристократии, побуждали насущные потребности исторической науки, а также практические интересы политики и дипломатии. Когда основные факты русской истории только стали входить в обиход, разобраться в запутанном родословии было делом нелегким, но нужным. Что касается политической или династической актуальности генеалогии, то об этом свидетельствует небольшая статья, опровергающая мнение немецких писателей, доказывающих общность происхождения российского императорского дома и брауншвейгских герцогов от одной фамилии. Напомним, что данное опровержение появилось в царствование Елизаветы Петровны в 1755 г., накануне Семилетней войны.68

Серьезной заслугой Миллера является опубликование «Опыта новейшия истории о России» в первых трех книжках «Ежемесячных сочинений» за 1761 г. Но, доведенный до 1604 г., «Опыт» по причинам, от Миллера не зависящим, был приостановлен. Правда, в «Sammlung Russischer Geschichte» он все-таки был опубликован до конца.

В. Н. Татищев и многие другие историки на протяжении всего XVIII в. вынуждены были обходить вопросы новой и тем более новейшей истории России. Уже после времени Ивана Грозного начинался своего рода запретный рубеж. Историю XVII столетия Татищев, например, официально исключил из своей научной программы. Не случайно такие историки, как М. М. Щербатов и даже Н. М. Карамзин, остановились на начале этого поистине злополучного века в русской историографии. Татищев сознательно намеревался довести «Историю Российскую» только до начала царствования Романовых, хотя и продолжил ее в черновиках до воцарения Петра I. Небезыинтересно, как Татищев аргументировал такое решение. Он отмечал, с одной стороны, сравнительную легкость написания современной или новой истории, благодаря значительному количеству сохранившихся материалов, но, с другой стороны, и то, что в современной истории являются «многих знатных родов великие пороки, которые, если писать, то их самих или их наследников подвигнуть на злобу, а обойти оныя — погубить истину и ясность истории...»69 Но и это не все. Правящие круги царской России в XVIII в. «засекречивали» историю XVII столетия по соображениям государственного порядка, в целях сохранения государственной тайны и поддержания внешнеполитического авторитета страны. Это было во многом необходимо. Некоторые иностранцы, падкие на все, что только могло представить Россию в невыгодном свете, всячески подчеркивали и распространяли были и небылицы о русском народе, пытаясь часто изобразить его архиневежественным, диким, ленивым, отсталым во всех отношениях и пр.

«Ежемесячные сочинения» шли в ногу со временем. Произведения, помещаемые в них, способствовали замене объемистых компиляций по универсальной истории более компактными сочинениями, написанными по единому плану, а также содействовали выработке новых приемов источниковедческой критики. Историческая критика расшатывала старые догматические представления о каноничности любого исторического источника. Классики античной истории были подвергнуты серьезной проверке. В этом отношении примечательна статья в «Ежемесячных сочинениях», подписанная инициалами В. Т., «Об истине сражения у Горациев с Куриациями, бывшего в первыя Римские времена».70 Статья, написанная В. К. Тредиаковским, интересна тем, что она впервые знакомила русского читателя с новейшими достижениями западноевропейской исторической критики в области античной истории. Сам Тредиаковский не отрицал достоверности древней греческой и римской истории, но добивался вдумчивого подхода к оценке показаний древних авторов. Первые римские писатели, по его мнению, не могли лгать, так как «выставляли они свои ежегодные таблицы, по цицеронову свидетельству, на прочтение всему римскому народу». Таков у Тредиаковского своего рода демократический критерий достоверности исторических свидетельств. Правда, Тредиаковский мало самостоятелен в выводах.

Он сам признавался, что взял их почти все из книги «Римская история» иезуитов Кеструя и Рульема.71

Некоторые места русской летописи также подверглись сомнению. На страницах «Ежемесячных сочинений» профессор Геттингенского университета Геснер в 1755 г. предложил решить вопросы «о некоторых сумнительствах», относящихся к истории Ольги. Поводом к пересмотру канонического толкования летописи явилось издание в Лейпциге в 1754 г. «Церемониальной книги Константина Порфиродного» (на языке подлинника и в латинском переводе). На основании этого источника Геснер относил крещение Ольги к 946, а не к 955 г., как в летописи. В связи с этим редактор журнала Г. Ф. Миллер поставил вопрос о проверке хронологии Нестора.

Значение «Ежемесячных сочинений» для развития русской исторической мысли поистине велико. Оно определяется тем, что этот журнал содействовал распространению исторических знаний, пропагандировал их роль в общественно-политической, экономической и научной жизни страны, осуществлял разработку ряда проблемных вопросов отечественной истории и способствовал подготовке того замечательного нового десятилетия в истории русской науки, когда впервые появились в печати обобщающие труды по русской истории, в том числе лучшие произведения столетия, и когда началась публикация отечественных источников. Кроме того, журнал много сделал для формулировки теоретических положений, столь необходимых для дальнейшего развития исторической мысли. В журнале поднимались вопросы, отразившиеся впоследствии на развитии русской исторической мысли. В заметке о разработке истории мореплавания в Англии и во Франции было высказано соображение о последовательности в создании военного и купеческого флотов. Первым, по мнению автора заметки, возникает купеческий флот, вторым — военный. Единственным исключением является история русского флота. «Один Петр Великий имел успех в заведении военного флота, не имея наперед купеческого», — говорилось в заметке.72

Соображения о значении законодательных актов как источника для отечественной истории впервые были высказаны также нас страницах журнала «Ежемесячные сочинения» в связи с выходом в свет в 1762 г. «Собрания указов Петра Великого, Екатерины Алексееваны, Петра II». Автор считал необходимым расширить это издание за счет опубликования законодательных материалов за все время правления дома Романовых до екатерининского царствования включительно. Автор также заметил, что «нынешние историки» очень прилежно «описывают состояние государственных законов при каждом правлении». Ценность законодательных актов, по его мнению, заключается в том, что благодаря им «сокращенные по другим делам свойства оного правления наибольше явствует».73

«Новые ежемесячные сочинения» — научно-литературный журнал Академии наук, выходивший с 1786 по 1796 г., был, как и его предшественник, энциклопедическим изданием по содержанию.74 Но роль журнала в распространении исторических знаний не шла ни в какое сравнение с «Ежемесячными сочинениями». П. Н. Берков, сделав вывод об эклектичности и реакционности направления журнала и бесцветности его научного отдела, однако, отметил сильную сторону его, а именно: серьезность исторического раздела, в котором печатались материалы, взятые из архива Г. Ф. Миллера, статьи В. В. Крестинина, А. И. Фомина и др. В бурные годы французской революции тираж журнала катастрофически сокращался. Если в 1786 г. он печатался в количестве 621 экземпляра, то в 90-х годах тираж его упал до 146 экземпляров.75

Но даже исторический отдел был далеко не на высоте и не свободен от противоречий. В журнале в 1787 г. был помещен краткий обзор русской истории.76 Ничего нового ни в периодизации, ни в содержании обзора нет. Тем не менее появление такого краткого изложения истории России свидетельствовало об интересе читателей к историческим произведениям обобщающего характера. Однако по содержанию историческое «Обозрение Российской империи» не могло удовлетворить мало-мальски подготовленного человека. Говоря о периоде, когда Россия «почти 250 лет под тяжким и поносным игом татар находилась, и нередко к совершенному разрушению приближалась», автор, пытаясь объяснить причины спасения ее, ничего не мог больше придумать, как сослаться на провидение, которое «благоразумием и мужеством некоторых достойных ее князей и некоторыми случайными обстоятельствами предохранило». Таким образом, божественное провидение через князей и случайность воздействуют на историю. Такое наивное представление об истории на страницах журнала, издаваемого Академией наук, видимо, смущало читателей XVIII в.

Тем не менее новое властно давало знать о себе. Даже в таком сжатом конспекте русской истории несколько страниц отводилось «художествам и наукам», т. е., как тогда говорили, внутренней истории России. К тому же в «Обозрении Российской империи» автор отзывался о Новгороде весьма положительно: «Новгород через свое могущество, которого он при республиканском своем правлении торговлею и храбростию достиг, был защитою, Россию с сей стороны (т. е. с Запада. — С. Я.) от неприятельских набегов охраняющею».77

«Новые ежемесячные сочинения» обращали много внимания на историю русской культуры. Демонстративно ссылаясь на «Записки касательно российской истории», которые Екатерина II желала видеть обязательным образцом во всех случаях жизни, журнал внушал читателю, что «россияне не меньше просвещены были современных им народов, что великодушие и все добродетели имели олтарь в сердце их; но что они преимуществовали учением, сие доказует давное введение писмен в Россию, малая премена древнего языка и многих наших князей и самых простолюдинов изучение наук и познаний, колико полезных, столькож и украшающих сердце и разум».78

В середине 80-х годов Академия наук приступила к изданию «Собрания сочинений, выбранных из ,,Месяцесловов” на разные годы». В десяти частях, вышедших в 1785—1793 гг., были помещены произведения по различным вопросам науки, напечатанные в свое время в «Месяцесловах», выпускаемых регулярно Академией, начиная с 1726 г. Потребность в подобном издании вызывалась необходимостью популяризации лучших научных работ, отобранных преимущественно из статей 60—80-х годов, разбросанных по различным «Месяцесловам» нескольких видов (обыкновенные, исторические, географические, с наставлениями экономическими и в пользу домостроительства), которые к 80-м годам превратились в библиографическую редкость. Кроме того, в этом собрании впервые было напечатано немало новых работ. Издание выходило под редакцией академика Н. Я. Озе-рецковского, который не только приложил много труда для подбора произведений, но и участвовал в редактировании, а также в написании новых произведений.

«Собрание сочинений, выбранных из „Месяцесловов”» носило ярко выраженный естествоиспытательский, географический и исторический характер.79 Из числа исторических статей, опубликованных в «Собрании сочинений» впервые, обращает внимание своей самостоятельностью «История о взятии города Казани при царе Иване Васильевиче и о разорении Казанского царства».80 Она была составлена из «Царственной книги» (СПб., 1768), «Опыта Казанской истории» П. И. Рычкова и исправлена по одной из рукописей Академии наук. К этой статье тематически примыкает другая статья, правда, напечатанная в свое время в «Месяцеслове на 1779 год» под названием «Известие о браках царя Иоанна Васильевича».81 В ней имелись интересные мысли, особо привлекавшие читателя в 1790 г. Автор подчеркивал, что российские писатели при Грозном не хотели опысывать современность по причинам понятным.82 Здесь же было приведено известие о намерении Ивана Грозного искать убежища у английской королевы Елизаветы, в случае если бы ему пришлось бы «для упорства своих подданных оставить Россию».83

В «Собрании сочинений» были перепечатаны статьи из «Месяцесловов», посвященные деятельности одного из сподвижников Петра I генерала Гордона и его собственные записки об осаде и взятии Азова с дополнениями из выписок Миллера, разрядных книг, документов архива Коллегии иностранных дел, из книги Г. 3. Байера «Азовская история» и других литературных источников. Словом, это была достаточно самостоятельная работа.64 Две другие статьи — «Сокращение Российской истории»85 и «Сокращение Российского летописца»86 — носили обзорный характер, но были небесполезны для читателей. Первая статья являлась уступкой точке зрения М. В. Ломоносова, считавшего, что славяне сыграли главную роль в происхождении русского народа. Но, что касается образования древнерусского государства, то автор по-прежнему стоял на позициях норманистской теории, несколько видоизмененной в интересах русской национальной историографии. Ход рассуждений автора статьи был примерно таков: Новгород, изгнавший непрошенных повелителей, «которых он никогда не призывал», продолжал жить по «законам, им самим установленным». Но «в сем демократическом правлении» Новгород претерпел беспокойство междоусобной брани. Поэтому Гостомысл предложил избрать новгородцам правителей из хозар пли варягов 37 и т. д.

Автор статьи «Сокращение Российского летописца» в традиционном апологетическом духе описывал поступки Ивана Грозного в отношении новгородцев. Он, как и Н. М. Карамзин несколько десятилетий спустя, считал, что резкая перемена характера в Иване IV произошла после смерти Анастасии Романовой. Поэтому «безмерная запальчивость» обрушилась на неспокойных новгородцев88 и т. д.

Антикрепостнические тенденции проникали и на страницы академических «Месяцесловов», издаваемых в 60—80-х годах. Споры в Комиссии по составлению Нового уложения 1767 г. и конкурс, организованный Вольным экономическим обществом в 1766—1768 гг., свидетельствовали о том, что крестьянский вопрос стал главным вопросом всей общественно-политической жизни России. Он не мог не отразиться и на исторических произведениях, написанных в ту пору. В «Месяцеслове на 1769 год» была помещена небольшая статья о плаваниях казака Бузы и других путешествиях по Северному океану в первой половине XVII в.89 Автор затронул вопрос о значении правительственной и частной инициативы в русских географических открытиях. Отметив, что казак Буза в 1636 г. был «в своей поездке гораздо щастливее, нежели морские офицеры последней Камчатской экспедиции», он спрашивал, «можно ли искусных и обученных мореплавателей сравнить с незнающими и на море небывалыми козаками, или беглецами, коим именем большую часть оных промышленников назвать можно?» Автор, отвечая, писал: «.. .великая состоит разность между делами, отправляемыми по своей охоте, и между делами, исполняемыми по приказанию другого или по неволе. В первом случае знают то, что и страх и польза зависит от них самих, в последнем же ведают, что только они подвержены страху, а что их трудами пользоваться будут больше другие, нежели они сами. При том великое ж бывает различие между вольными людьми согласующимися вместе в намерении каком и чрез то учинившимися единомышленниками, и между такими, кои побеждены духом несогласия».90 Как видно, автор статьи не ограничивался изложением одних исторических фактов, а ставил историографически важный вопрос о роли частной инициативы в русских географических открытиях.

В «Месяцеслове на 1774 год» появилась не менее интересная статья «О покорении Сибири Российской державе»,91 проводящая примерно аналогичные мысли, но в завуалированной или смягченной форме. Ее автор также не пожелал назвать своей фамилии. В статье высказывалась идея отрицания решающей роли правительственной инициативы в завоевании Сибири. Автор начинал с теоретического в своем роде рассуждения о непредопределенности и непреднамеренности в действиях людей и неожиданности результатов от них. «Многократно в свете примечено,— писал он, — что самые великие произшествия бесприметное иногда и такое незнатное имеют начало, что важных следствий из того предвидеть не можно». Примером этого, по его мнению, явилось покорение Сибири, «произшедшее под обстоятельствами, чудесам почти подобными, так что нельзя не признавать сильное в том содействие провидения». Но, отдав по необходимости должное религиозному толкованию истории, автор статьи перешел к изысканию реальных причин, побудивших Ермака и его товарищей отправиться в Сибирь. «Ермак, имея великую причину помышлять как о своем спасении, так и о прокормлении себя и товарищей, к гнусной работе не привыкших, получил чрез то надежду набегами своими на татар, Российскому государству не подвластных, собирать богатства, сколько впредь ему и его артели потребно будет», — писал автор статьи. «Наглый разбойник» Ермак Тимофеевич не успел превратиться «в усердствующего сына отечеству», поэтому во время похода в Сибирь он «попечение имел больше о себе, нежели о отечестве».92 Называя Ермака «наглым разбойником», автор одновременно отмечал его высокие организаторские способности: «Сей искусный предводитель разбойников усмотрел необходимую надобность и в учреждении строгих законов; а крепких оным наблюдением содержал добрый порядок в подчиненных своих, не взирая на то, что они из давних лет к необузданному житию привыкли». В итоге завоевания Сибирского ханства Ермак Тимофеевич, как считал автор статьи, «сделался владетелем небольшого государства, где он не имел других недостатков, кроме как в людях своего народа и европейских военных припасах».93

Идея о непреднамеренности завоевания Сибири была направлена против религиозной концепции провиденциализма и одновременно против официальной доктрины просвещенного абсолютизма, исходящей из признания решающей роли в истории деятельности правителей. Автор статьи допускал уступки феодальной идеологии (признание роли провидения, казенные характеристики казаков и нелестные эпитеты по адресу Ермака) то ли из-за непоследовательности мировоззрения, то ли по причине цензурных условий, но, как видно, автор, так же как и автор предшествующей статьи, не сводил смысл исторического исследования к пересказу исторических фактов, а занимался самостоятельным анализом существа исторического процесса.

Вывод статьи о решающей роли частной инициативы в завоевании и освоении Сибири, хотя и высказанный по частному поводу, связанному с завоеванием Сибирского ханства Ермаком Тимофеевичем, нашел отражение и развитие в «Кратком повествовании о приобретении Сибири» А. Н. Радищева, в высказываниях А. С. Пушкина, А. И. Герцена, М. Горького и многих других прогрессивных представителей науки и литературы.

Эти статьи о плаваниях русских в Северном океане и о завоевании Сибири (что самое интересное для историков русской общественно-политической мысли и историков исторической науки) были перепечатаны Н. Я. Озерецковским целиком в 1789 г. в «Собрании сочинений, выбранных из „Месяцесловов”».

В изучении истории завоевания, освоения и заселения Сибири, а также истории русских географических открытий можно наметить два основных направления: демократическое и так называемое государственное. Еще в «Кратком описании путешествий по северным морям» (1763) М. В. Ломоносов одним из первых выдвинул идею о частнопредпринимательском характере похода Ермака, освоения и заселения Сибири, поскольку главная роль в этом, по его мнению, принадлежала казакам и поморским жителям с Двины и других мест. Взятие Сибирского царства Ермаком и дальнейшие многие «приращения» на Востоке, по словам Ломоносова, были произведены «больше приватными поисками, нежели государственными силами».94 Но Ломоносов не преувеличивал роли частных плаваний промышленников в географических открытиях, понимая преимущество хорошо организованных экспедиций, во главе которых стояли подготовленные и опытные морские офицеры.95

Когда в конце 50-х годов XVIII в. появились признаки расцвета молодой русской журналистики, в первом частном журнале— «Праздное время, в пользу употребленное» (1758), наряду со статьями по общественно-политическим вопросам, экономике, сельскому хозяйству и заводской технике, довольно подробно освещалась история русской торговли.96 В немногочисленных и недолговечных журналах того времени историческая тематика не была забыта издателями. В журнале «Трудолюбивая пчела»,— одном из первых частных журналов того времени, издававшемся А. П. Сумароковым (выходил только в 1759 г.), было опубликовано несколько интересных исторических работ. Н. Монтис поместил небольшое «Рассуждение о двух главных добродетелях, которые писателю истории иметь необходимо должно, то есть об искренности и несуеверном богопочитании»; Г. В. Козицкий напечатал статью «О пользе мифологии»; сам Сумароков — «О первоначалии и созидании Москвы» и «Российский Вифлием» и др.

Показателем развития исторических знаний и их проникновения в смежные отрасли духовной культуры в России конца 50-х годов является понимание литераторами необходимости изучения языка для истории, который в их представлении более важен, чем памятники материальной культуры. Так, Сумароков писал: «Древние медали любопытные люди к изъяснению древней истории справедливо драгоценными вещьми почитают, как и всякие древние надписи, также столпы, обелиски, здания, развалины и проч. Но все то меньше служит истории, нежели происхождение и древность языка». Не будем останавливаться на критике этого заведомо одностороннего представления, напомним только, что роль языка как вспомогательной исторической дисциплины высоко оценивала историографическая мысль XVIII столетия. Татищев, Ломоносов и другие много сделали для развития сравнительного языкознания в России. Правда, известная общая недооценка других видов исторических источников и переоценка значения лингвистических, при сравнительно низком уровне развития научной критики, часто приводила к тем схоластическим словопроизводствам, которые в свое время Ломоносов назвал «перевертками». ^

Статьи исторического содержания можно встретить и в других частных журналах. В «Парнасском щепетильиике», издававшемся М. Д. Чулковым в 1770 г., была помещена статья «Исторические известия польских писателей о провинциях и городах российских, бывших некогда во владении польском и потом опять россиянами взятых, принадлежащие к российской истории», представляющая значительный интерес обстоятельностью изложения.97 В журнале Н. И. Новикова «Утренний свет» (1777) была напечатана статья «О письменах славянороссийских и тиснении книг в России»,98 автором которой, как установлено П. Н. Берковым, являлся поэт М. М. Херасков. Это небольшое произведение, посвященное истории возникновения и развития письменности, книгопечатания и переводов в Древней Руси, представляет интерес не с фактической стороны, или новизны изложенных мыслей, а как показатель возросшего значения вопросов истории культуры в России в периодической печати второй половины XVIII в." Как видно из текста статьи, Херасков думал продолжить работу по изучению этой темы в порядке сравнения «домашних историков с повествованиями внешних».100 Также заслуживают внимания журналы «Старина и новизна» (1773), издаваемый В. Рубаном, «Растущий виноград» (1783), в котором помещены небесполезные статьи о русских древностях, «Уединенный пешехонец...» (1786 год), являющийся первым провинциальным журналом.

Если для первой половины XVIII в. историки русской критики говорят об усилении, умножении и новом качестве литературно-критических суждений писателей о произведениях художественной литературы, а во второй половине столетия констатируют зарождение русской литературной критики,101 то в историографии дело обстояло несколько иначе. Отметим, что литературная критика, несомненно, благотворно сказалась на возникновении и развитии историографической критики в русской исторической литературе. Однако появление ее в первую очередь было обусловлено требованиями научности самих исторических знаний. Поэтому историографическая критика становится обязательной составной частью работ историков уже с первой половины XVIII в., начиная с Татищева. Историографические справки или обзоры имеются у Эмина, Елагина, отдельные, но содержательные замечания встречаются у Ломоносова, Щербатова и др. Историографическая критика с середины XVIII в. проникает также на страницы русских журналов и предисловий, написанных русскими авторами к переводным книгам по всеобщей истории и оригинальным отечественным сочинениям. Уже в «Ежемесячных сочинениях» печатались разборы книг, например книги Гильмара Кураса, раскритикованной Г. Ф. Миллером. Примером обстоятельного критико-исторического обзора труда иностранного автора может служить предисловие X. А. Чеботарева к «Краткой всеобщей истории» И. Фрейера.

Нельзя не отметить благотворного' влияния некоторых иностранных рецензий на произведения русских историков, вышедшие в России или в переводах за границей. А. Л. Шлецер в «Геттингенских ученых ведомостях» прорецензировал 13 работ, в том числе книги П. И. Рычкова, С. П. Крашенинникова, полный комплект «Ежемесячных сочинений» и др.Значение деятельности Ломоносова для развития научнолитературной критики и необходимости создания критико-библиографических отделов в журналах достаточно освещено в нашей литературе. Уже в 1755 г. он в «Ежемесячных сочинениях» выступил со статьей «О качествах стихотворца рассуждение». В ней Ломоносов выдвинул мысль о необходимости отбора лучших произведений для «руководства в науках и в чтениях многих книг». Как установлено, Ломоносову принадлежат рецензии, помещенные в «Ежемесячных сочинениях», на 31 произведение, из которых 13 относится к истории и географии.102

Автор только конспективно мог остановиться на фактах, показывающих огромное влияние исторических знаний на русскую литературу и искусство во второй половине XVIII в.

Отражение исторических знаний в художественной литературе и изобразительном искусстве не только способствовало их распространению в обществе, но и содействовало их совершенству. Литература и искусство, вынося на суд общественного мнения произведения, написанные на исторические темы, заставляли читателей, слушателей или зрителей задумываться над прошлым, настоящим и будущим. Однако нужно учитывать, что в литературе и искусстве часто можно найти только лишь отражение или преломление исторических взглядов в художественной форме, но не научно обоснованные произведения. Специфика науки требует доказательности, особых средств, которые отличают научное мышление от художественного. Конечно, наука не отделена от литературы или искусства непроходимой стеной. Вспомним Лукреция, который в поэтическом произведении «О природе вещей» изложил философию атомистического материализма, или М. В. Ломоносова, высказавшего в поэтической форме мысль о бесконечности вселенной. Но, тем не менее, когда во второй половине .XVIII в. наука дифференцировалась и специализировалась, отказываясь от беспредельного энциклопедизма, когда научные труды приобретали научную форму, т. е. сопровождались необходимым аппаратом, тогда произведения литературы и искусства в значительной степени теряют значение источника для изучения истории русской исторической мысли.

Поэтические произведения на темы из русской истории или высказывания, встречающиеся в ненаучных трудах, не следует игнорировать при изучении исторических взглядов, но анализ их должен занять все-таки второстепенное место при характеристике исторической концепции того или иного деятеля культуры.

Что касается исторической темы в литературе, то ограничимся следующими соображениями, опираясь на современную литературу.103 История нашла наиболее широкое отражение в русской литературе во всех ее жанрах, особенно в драматургии и поэзии. В силу особых условий общественной жизни России историческая тематика, тем более относящаяся к древней русской истории, была более доступной и для историков, и для писателей, и поэтов.

Видное место в распространении исторических знаний занимает историческая драматургия А. П. Сумарокова, получившая восторженные оценки как русских, так и иностранных современников. М. М. Щербатов в рассуждении «О способах преподавания разных наук» писал о его драматургических произведениях на темы отечественной и всемирной истории: «В святилище драматического стихотворства мы хотя не столь изобильны в сочинениях исторических, как французы, однако гоподин Сумароков, который начал наш трагический театр, его вдруг в совершенство привел, и первое его сочинение Хорев почти равняется с лучшими сочинениями французских писателей. Гамлет и Семира сего же писателя и более славу его возвысили».104 Так же положительно отнесся к одному из первых произведений Сумарокова глава немецкого классицизма И. X. Готшед. В 1753 г. в статье-рецензии на французский перевод исторической трагедии Сумарокова «Синав и Трувор» он сетовал на то, что «немецкие поэты не могут найти трагических героев в нашей собственной истории и вывести их на сцену, тогда как русский нашел таковых в своей истории».105

Исследователи истории литературы отмечают, что из девяти исторических трагедий Сумарокова семь были посвящены сюжетам русской истории. Вслед за первой русской трагедией — «Хорев»,— написанной в 1747 г. на полуисторический сюжет, и трагедией «Синав и Трувор» (1750), основанной на предании о начале древнерусского государства, драматург обратился к событиям новой истории. Новаторство Сумарокова в исторической драматургии сказалось не только в том, что в лучшем своем произведении, переведенном на европейские языки, в «Дмитрии Самозванце» (1771), он изобразил события своей страны, отказавшись от классических сюжетов и персонажей, но представил события сравнительно недалекого прошлого, напоминающие о тяжелых для России временах.106 Известное совпадение точки зрения Сумарокова с мнением Миллера, считавшего необходимым освещать все исторические эпохи — и положительные и отрицательные, — в данном случае налицо, что свидетельствует не столько о влиянии историка на драматурга, сколько об общности их взглядов.

Историческая трагедия «Дмитрий Самозванец» была написана с позиций такого «просвещенного абсолютизма», который исходил из признания за подданными права низвергать монархов-тиранов. В интерпретации Сумарокова, расходящейся с обычной историографической оценкой того времени, главной виной Лжедимитрия I было не то, что он самозванец, а то, что он не заботился о «всенародном блаженстве» и был орудием папской политики.107

Не останавливаясь на трагедиях Я. Б. Княжнина и его знаменитом «Вадиме», драматургических подделках на исторические темы Екатерины II, а также на других многочисленных художественных произведениях, написанных на исторические сюжеты, заметим только, что вопрос о взаимовлиянии исторических знаний на литературу и литературы на исторические знания заслуживает стать предметом монографического изучения.

Историческое изобразительное искусство в России XVIII столетия 108 (историческая живопись, скульптура и графика, а точнее, живопись, скульптура и графика на исторические темы) имело своим предметом не только сюжеты из отечественной или всемирной истории, но, главным образом, до середины века, мифологические и библейские, а также сцены из античного эпоса. Такое преобладание неотечественной тематики в русском историческом изобразительном искусстве во многом объяснялось античной традицией, вновь вызванной к жизни в XVII— XVIII вв. с большой подражательной силой.

Русская историческая живопись, скульптура и графика, как проявление национальной культуры, ведут свое начало со второй половины XVIII в. В этот период русские художники создают значительные произведения на темы русской истории. Однако серьезными недостатками исторического изобразительного искусства XVIII в., как считают историки искусства, были схематизм, идеализация прошлого и отступление от реального изображения деятелей отечественной истории в сторону классицизма.109

Но нельзя согласиться с теми, кто считает, что несовершенство русского изобразительного искусства было связано с низким уровнем исторических знаний на протяжении всего XVIII в., когда, мол, даже в 90-е годы русская историческая наука делала лишь свои первые шаги, когда об археологии и материальной культуре еще ничего не знали.110 Чтобы правдиво изображать русское средневековье с реалистической полнотой, не стоило совершать путешествия в Рим, а достаточно было посетить музей мирового значения с XVIII столетия — Оружейную палату в Кремле.

Русские художники XVIII в. учились у классиков, учились у иториков, драматургов, поэтов, и прежде всего у самой русской действительности. Учились, но в силу общих и специальных причин целиком обратиться к русской национальной тематике еще не успели и не могли. Источником исторических представлений художников того времени являлись по преимуществу сравнительно широко распространенные произведения исторической литературы. «Синопсис» и Ломоносов были руководителями художников в отечественной истории. Этому содействовала также историческая драматургия, в особенности произведения Сумарокова.

Можно признать, до известной степени разумеется, что историческое изобразительное искусство являлось наглядным воспроизведением исторических знаний эпохи. Живопись, скульптура и графика, благодаря своей доступности, убедительности, большой популярности, способствовали распространению исторических знаний в России. Правда, нужно добавить, что исторический кругозор представителей мира искусства часто определялся не столько работами русских историков, сколько художественной литературой на исторические темы, т. е. исторической драматургией или поэзией. Исторические воззрения, полученные из вторых рук, из произведений часто посредственных и исторически мало достоверных, мешали правдивому воспроизведению’ событий. К тому же следует помнить, что сгми авторы литературных произведений думали не столько о точности воспроизведения прошлого, сколько о связи истории с современностью. Д. С. Лихачев, говоря об исторических трагедиях XVIII в., не относит их к числу таких литературных произведений, которые бы основывались на документальной историчности фактов: «Трагедии эти претендовали не столько на историчность, с которой они считались очень мало, сколько на ,,аллюзии”, намеки на современную политическую действительность».111 Такой же оценки художественной литературы XVIII в., посвященной историческим сюжетам, придерживается В. В. Виноградов: «Обращаясь к историческим темам, русские авторы XVIII века писали на самом деле авантюрные и философические романы,, иногда с явным публицистическим уклоном в сторону современности, в сторону тенденциозного отражения мыслей и настроений текущего политического момента.. .»112

В условиях подъема русской национальной культуры второй половины XVIII в. живопись, по справедливому мнению советского исследователя истории искусства, приобрела более широкий характер, чем в предшествующую половину столетия. Кроме декоративной и портретной, появляются новые виды живописи— историческая, жанровая и т. д. «Наибольшее значение в глазах современников получила живопись историческая»,— свидетельствует Н. Н. Коваленская.113 Это понимали в России уже в конце XVIII столетия. В одном из первых оригинальных русских руководств по эстетике для начинающих художников 114 его автор, И. Уранов, писал: «Историческая живопись есть самое совершенное зерцало пороков и страстей и напоминает о должностях, коими государи и подданные обязаны».115 Такое определение, навеянное просветительской идеологией, вытекало из признания особой роли исторической живописи в воспитании современного человека.

Современники также хорошо понимали, что дает искусство для истории. Карамзин в статье «О случаях и характерах в Российской истории, которые могут быть предметом художеств», справедливо писал, что «если исторический характер изображен разительно на полотне или мраморе, то он делается для нас и в самых летописях занимательнее». Тем самым, как видно, он учитывал познавательное значение искусства как средства для закрепления исторических знаний.116 Интересно, что необходимость философии для изобразительного искусства понимали художники и теоретики живописи. Тот же Урванов писал, что художнику надобно более головой трудиться, нежели руками. Художнику «нужны философические знания истории», — резюмировал он.117

Во второй половине XVIII в. возникает такая же закономерная, как и в литературе, реакция на монопольное положение античных сюжетов в русском искусстве. Ломоносов в 1764 г., выступая на открытии Академии художеств, говоря о том, сколь много «произвести может Россия мощию художеств», подчеркивал отрицательную роль односторонней приверженности к античности всего человечества, которое «едва уже не до отвращения духа чрез многие веки повторяет древния Греческие и Римские, по большей части баснотворные деяния». Ломоносов ратовал за национальную тематику в изобразительном искусстве, за изображение «не чужих, но домашних дел».118

К исходу XVIII столетия темы из русской истории начинают преобладать над античными. Одновременно историки искусства отмечают изменение социального содержания тематики. От сюжетов, прославляющих монархию и церковь, в Академии художеств все чаще обращаются к темам демократического звучания. Н. Н. Коваленская приводит пример о заданных темах в 1766 и 1795 гг. В первом случае молодые художники должны были писать картину на тему «Подношение шапки княжеской и державы великому князю Рюрику», во втором — о летописном юноше-воине, показывающем (по терминологии темы) «опыт своей необычайной силы над разъяренным быком».119

Какие исторические эпохи и события привлекали внимание художников в XVIII в.? Остановимся на сюжетах отечественной истории, как наиболее отвечающих запросам национальной культуры. Это — Древняя Русь, деятельность и жизнь Олега и Владимира I, время борьбы с западными агрессорами и татаромонгольскими захватчиками в XIII—XIV вв. с Куликовским побоищем в центре. Период реформ и Северной войны представлен могучей фигурой Петра I, заслонившей все остальное. И. Н. Никитин и М. 'В. Ломоносов — один своим полотном, другой мозаичной картиной — воспроизвели великое событие европейской истории — Полтавскую битву. Героические эпохи — вот что неизменно привлекало художников.

Гравюры первых двух десятилетий XVIII в. свидетельствовали о тесной связи изобразительного искусства с действительностью. Батальные сюжеты, осада крепостей, морские сражения, а также пейзажи новой столицы Русского государства — Петербурга, служили иллюстрациями к тем существенным изменениям, которые происходили у всех на глазах. Исторические гравюры, будучи иллюстрациями к хронике современных событий, долгое время являлись господствующим жанром в историческом изобразительном искусстве.

Одной из первых, или, как полагают исследователи, первой исторической картиной в России была «Куликовская битва» И. Н. Никитина (начало 30-х годов). Она была написана необычно. Но исследователи истории искусства, быть может, несколько преувеличивают, когда утверждают, что художник отступил от признанных образов того времени, стремясь показать активное участие вооруженного народа в защите Родины.120

Насколько можно использовать историческую живопись для распространения исторических знаний, показал Ломоносов в работе «Идеи для живописных картин из российской истории»121 (не позднее 1 января 1764 г.). Он получил приказание императрицы, переданное через И. И. Бецкого, выбрать «из российской истории знатныя приключения для написания картин, коими бы украсить при дворе некоторые комнаты».122 «Идеи для живописных картин российской истории» за последние годы стали предметом историографического изучения.123 Л. В. Черепнин предложенные Ломоносовым 25 сюжетов картин из русской истории разбил на три группы: 1) темы из истории государственной власти, самодержавия и абсолютизма; 2) темы из истории национально-освободительной борьбы и 3) темы, относящиеся к международному значению России. Следовательно, Ломоносов ориентировал на важнейшие события отечественной истории, ставшие к его времени обязательными в русской историографии. В предложенных Ломоносовым сюжетах преобладала героическая тема, связанная в какой-то степени с участием народа в событиях. Многие картины задумывались с обязательным изображением массовых сцен. Полотен без народа у Ломоносова вообще сравнительно мало. В его представлении народ не только служит фоном для изображения героев, но и выступает активным творцом русской истории. Л. В. Черепнин прав, когда говорит о «некоторой противоречивости мировоззрения» Ломоносова. Являясь сторонником просвещенного абсолютизма, Ломоносов, как считает автор «Курса русской историографии до XIX века», «интересовался вопросом о роли народа в событиях, связанных с объединением Руси и созданием централизованного юсударства». Но мало сказать, что Ломоносов «интересовался» ролью народа в истории. Следует выяснить, какую роль в представлении Ломоносова играл народ на протяжении многих веков русской истории. Даже редкие реплики Ломоносова в описании поведения народа свидетельствуют о признании им активной роли народа в событиях исторической важности. В оценке роли народа в истории Ломоносов был своего рода «историческим дуалистом» или дуалистом в истории. Он признавал, с одной стороны, что главную роль в истории играют князья, цари и прочие правительствующие персонажи, а с другой — не игнорировал роли народа, считая его одной из двух действующих исторических сил, обязательных для дворцовой живописи. Не случайно в числе деятелей русской истории, имена которых стремился увековечить Ломоносов в художественных произведениях, находим одного из руководителей народного ополчения в начале XVII в. — Козьму Минина, тогда как М. М. Щербатов и другие историки дворянского направления о нем обычно умалчивали, прославляя только Дмитрия Пожарского.

«Идеи для живописных картин из российской истории» являются необходимым материалом для изучения исторических взглядов великого Ломоносова. «Идеи» во многом повторяют изложение событий в «Древней Российской истории», но нередко они изменяют и дополняют их ценными реалистическими подробностями. Если в «Истории» рассказ о кораблях, вытащенных на берег Олегом, представлен по летописи, но сравнительно сухо, то в «Идеях» этот сюжет обогащен художественно и исторически допустимой деталью: к судам припряжены лошади печенегов, пришедших к Царьграду по берегу.124 В отличие от летописи и «Истории» Святослав в «Идеях» гибнет, сражаясь в прямом смысле — «в порогах», преодолевая стремительное течение Днепра на судах и отбнваясо от наседающих с берега печенегов. Эпизод «Владимир и Рогнеда» передан в «Истории» несколько иначе, чем в «Идеях». В первом случае сын Гориславы-Рогнеды Изяслав, защищая мать, сам подает Владимиру меч, прося убить раньше его, чтобы не видеть «горького мучения и крови своея матери». Во втором Изяслав выскакивает «из потаенного места с обнаженною саблею» и смелей, чем в первом случае, заявляет: «Мать моя не одна. Я ее должен защищать, пока жив. Убей меня прежде, чтобы я смерти ее не видел». В картине «Совет Владимиру от духовенства» добавлена сцена о прощении разбойника Могута.

«Идеи для живописных картин» характеризуют не только исторические представления Ломоносова, но и его отношение к исторической живописи как действенному средству воспитания патриотизма на важнейших событиях из русской истории, служащих «к чести российских предков».

Ломоносов был весьма требователен к реализму в исторической живописи. Он, например, добивался правдоподобия в изображении одежды, для чего решил ознакомиться с материалами из архива Коллегии иностранных дел, в которых имелись описания и изображения коронаций и других церемоний.125

Историческое искусство второй половины XVIII в., представленное рядом замечательных живописцев и скульпторов, обращалось к событиям средневековой и новой истории России.. В начале 70-х годов по заданию Академии художеств ее воспитанники М. И. Козловский и Ф. Ф. Щедрин создали интересные барельефы, изображающие воинские подвиги князя Изяслава Мстиславича. Накануне русско-турецкой войны 1768—1774 гг. Ф. Г. Гордеев исполнил барельеф, имеющий определенный политический смысл: «Заключение мира Олега с греческими царями Львом и Александром под стенами Константинопольскими» (1767 г.). Второй русско-турецкой войне М. М. Иванов посвятил акварели «Штурм Очакова» и «Штурм Измаила».

В 90-х годах Г. И. Угрюмов — первый художник, целиком обратившийся к русской истории,126 — написал картины «Торжественный въезд в Псков Александра Невского после одержанной им над немцами победы», «Взятие Казани», «Ян Ус-марь», «Венчание Михаила Федоровича на царство» и др. Но и в произведениях лучших художников конца столетия не обошлось без стилизации. Александр Невский не столько воин, сколько святой. Грозный изображен исторически условно. На картине «Взятие Казани» нарисована не сцена боя, а триумф победителей. Ивана IV встречает царь Эдигер у стен горящей Казани. Вполне можно согласиться с распространенным утверждением, что эта сцена заимствована художником из «Россиады» Хераскова.

Одним из центральных сюжетов русского исторического изобразительного искусства в XVIII в. явился хорошо известный в исторической литературе, драматических и поэтических произведениях летописный рассказ о Владимире и Рогнеде. К этому драматическому эпизоду из древнерусской истории неоднократно обращались выдающиеся художники XVIII в., в том числе скульпторы Ф. Ф. Шубин и М. И. Козловский, живописец А. П. Лосенко, с картины которого «Владимир и Рогнеда» русское национальное историческое изобразительное искусство оформляется как самостоятельный жанр в живописи.

А. П. Лосенко — один из зачинателей русской исторической живописи и основоположник национальной,школы русской академической живописи, выходец из народа, «Ломоносов русской живописи», первый русский академик исторической живописи,— в 1769 г. получил от Академии художеств задание написать картину на тему из древней русской истории «Владимир и Рогнеда». Картина Лосенко демонстрировалась на первой выставке Академии в 1770 г. и имела большой успех, хотя художник считал, что она была далека от подлинной истории, объясняя это слабой изученностью последней.127 Замысел этого произведения был изложен художником в «Изъяснении» к картине. Как видно из этого интересного документа, Лосенко не соглашался с распространенным толкованием взаимоотношений Владимира с дочерью полоцкого князя Рогнедой.128

Историки всех направлений в XVIII в. отказались принять безыскусственное повествование летописи о Владимире и Рогнеде, где с реалистической простотой рассказывалось о бесчинствах Владимира, бывшего в ту пору язычником, насилующего на глазах полоцкого князя Рогволода его дочь Рогнеду. Дворянские историки, отрицая летописную версию, пытались по-своему реабилитировать князя Владимира. Его чудовищный поступок они объясняли чисто психологически, оправдывая в духе романтического сентиментализма. Владимир в их представлении вовсе не варвар, а рыцарь, которого только любовь и оскорбленное самолюбие заставили пойти на такое безобразное преступление, после которого он незамедлительно извиняется перед обесчещенной им Рогнедой.

Лосенко представил Владимира в своем «Изъяснении» как любовника, который, по словам художника, «ведая свою невесту обесчещенную и лишившуюся всего, должен был ее ласкать и извиняться перед нею». Владимиру присуще не только рыцарское, но и общечеловеческое благородство — таков замысел художника.

Такое отступление от исторической правды было закономерно. Историки, поэты и драматурги реакционного направления пытались реабилитировать всех без исключения князей. Но историки и художники демократического направления, выражая свои взгляды и настроения, идеализировали Владимира, благородство которого они старались поставить в пример современным правителям, далеким в нравственном отношении от своих предшественников. Показать губительность произвола, необходимость и возможность его исправления — идея многих просветительских произведений литературы и искусства в то время. В образе Владимира I Лосенко старался представить гуманного, осознавшего свою вину правителя Древней Руси. В его изображении Владимир не воин, не грозный судья, а элегантный шляхтич.129 Исторический реализм в картине можно увидеть только в лицах бородатых дружинников, но не в образах Владимира и Рогнеды. По решению темы и художественному исполнению картина все еще далека от исторической правды и реализма. Идеализация сюжета и стилизация типов в духе академической живописи продолжала господствовать и на полотнах выдающегося художника Лосенко.

Успех картины Лосенко заставил Академию художеств продолжить разработку темы «Владимир и Рогнеда». Академия предложила своим воспитанникам задание на сюжет неудачной мести Рогнеды, что и было с успехом исполнено. Ф. Ф. Щедрин получил золотую медаль за барельеф «Посягательство Рогнеды на жизнь Владимира», а начинающий скульптор М. И. Козловский— вторую золотую медаль за барельеф под названием «Князь Владимир, проснувшись, отклоняет удар, наносимый ему Рогнедой».

Демократические тенденции нашли отражение в картинах конца XVIII — начала XIX в. — «Встреча Игоря с Ольгой» и «Минин и Пожарский», автор которых точно не установлен. В первой художник отступил от традиционной версии, принятой в исторической литературе, о княжеском происхождении Ольги и остановился на версии о простонародном происхождении ее.130

Благодаря работам А. П. Лосенко, Ф. Ф. Щедрина и М. И. Козловского в Академии художеств уже в начале 70-х годов произошел поворот к национальной традиции: мифологические и античные сюжеты заменялись тематикой из русской истории. Историческое изобразительное искусство становилось национальным. Но как в живописи, так и в скульптуре античная традиция академической живописи продолжала довлеть.

В итоге скажем, что еще Ломоносов работой «Идеи для картин из российской истории» показал значение изобразительного искусства для распространения исторических знаний. Живописцы и скульпторы в художественной форме восстанавливали, реконструировали прошлое и тем самым помогали историкам в их работе.

Потребность в иллюстрированных изданиях, возросшая во второй половине XVIII и в начале XIX в. — в период больших общественных потрясений, — была продиктована заинтересованностью широких слоев читателей в наглядных пособиях.131 Правда, основным типом изобразительной хроники, как считают специалисты, являлась не историческая живопись, а людные картинки и портреты современников,132 тем не менее история влияла на иллюстративное оформление книг и журналов.

Как художественная литература (речь идет, разумеется, не о суррогатах ее) позволяет проникать в самую сущность современного общества, так и историческое изобразительное искусство содействовало установлению исторической истины. Если великое-произведение А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» разоблачало самодержавие и крепостничество, то реалистические картины М. Шибанова и И. А. Ерменева из жизни русских крестьян второй половины XVIII в., проникнутые оптимизмом у первого и резкой критикой социальных контрастов у второго, являлись такой иллюстрированной хроникой русской действительности, которая получала большой общественный резонанс.

Художественная литература и историческое изобразительное искусство в XVIII в. содействовали не только распространению исторических знаний среди сравнительно широких кругов русского общества, но и способствовали более глубокому пониманию исторических фактов.

Историю исторической науки нельзя изучать, не имея понятия о распространенности исторических знаний и месте их в системе образования в стране. Характер и качество постановки преподавания не только отражают достигнутый уровень в разработке истории, не только свидетельствуют о ее роли в общественно-политической и научной жизни, но и воздействуют на дальнейшее развитие исторической мысли, иногда положительно, иногда, разумеется, отрицательно.

Вопрос о преподавании истории в учебных заведениях России в XVIII в. в нашей литературе все еще изучен мало. За последние годы можно указать всего три работы.133 Что касается содержательной книги Л. П. Бущика «Очерк развития школьного исторического образования в СССР», то о преподавании истории в XVIII в. в ней, к сожалению, фактически ничего нет.134 В нашей литературе мы также не найдем ничего похожего на исторический обзор учебных пособий по истории для XVIII в., подобный изданию, посвященному библиографической аннотации учебной географической литературы.135

Необходимый, но отрывочный материал по существу изучаемой темы можно извлечь из сравнительно многочисленных произведений дореволюционных историков школьного образования в России. Совершенно особое место занимает публикуемое ныне многотомное издание документов и материалов по истории Московского университета в XVIII в.136 Учебная деятельность петербургской Академии наук — университета и гимназии— освещена в хорошо документированной книге Е. С. Кулябко.137

Значительную роль в истории русского школьного образования во второй половине XVIII в. играла Первая Казанская гимназия, открытая по указу 1758 г., в которой, насколько можно судить по сохранившимся данным, систематически преподавалась всеобщая и отечественная история.138 Правда, не следует преувеличивать место исторических знаний в учебных планах гимназии. Так, в 1800 г. в нижнем и высшем исторических классах всеобщей истории отводилось 3 часа в неделю, а священной истории и катехизису — 6 часов. Казанская гимназия располагала (по отрывочным сведениям в разное время) довольно значительным фондом исторических книг. В 1759 г. в библиотеке имелась «Римская история» Тита Ливия, «Древняя история» Рол-лена, «Английская история» и др., а также некоторые сочинения Вольтера.139 Даже после пожара Казани в гимназии сохранилось небольшое количество исторической литературы.140

Несмотря на попытки администрации придать гимназии отчетливо сословный характер, разделив ее на дворянскую и разночинскую, они практически успехов не имели. В гимназии обучалось сравнительно много учащихся. Состав их на протяжении XVIII столетия был довольно демократическим.141

В Казанской гимназии обучались известный поэт Г. Р. Державин, С. Т. Аксаков, оставивший в «Семейной хронике» интересные воспоминания о ней, а также выдающийся математик Н. И. Лобачевский и др.

В гимназии время от времени давались различные театральные представления. В 1760 г. в честь 5-летнего юбилея Московского университета была поставлена комедия Мольера «Школа мужей», а позднее — пьесы А. П. Сумарокова на сюжеты из русской истории — «Синав и Трувор» (1767) и «Семира» (1771), в которой действуют Аскольд и Олег.

При оценке роли Казанской гимназии в развитии русской культуры следует помнить, что она долгое время служила подготовительной школой для Московского университета и для Академической гимназии в Петербурге. Эта организационная и идейная связь с двумя столицами, бесспорно, способствовала распространению ломоносовских традиций в Казанской гимназии. Однако не стоит переоценивать успехов Казанской гимназии. В. Г. Орлов, бывший в 1767 г. директором Академии наук, посетив в свите Екатерины II Казань, нашел гимназию «в очень дурном состоянии».142 Еще более резкий отзыв оставил Г. Р. Державин. «Нас учили тогда, — писал он, — вере без катехизиса, языкам без грамматики, числам и измерениям без доказательств, музыке без кот. Книг, кроме духовных, почти никаких не читали».143

Д. И. Фонвизин, вспоминая лет через тридцать о своем пребывании в гимназии Московского университета в первые годы ее деятельности, видимо, не без сатирической заостренности, рассказывал о системе преподавания и ее результатах. Когда ученика спросили, куда течет Волга, тот ответил: «В Черное море»; когда то же спросили другого, тот сказал: «В Белое», а когда спросили Фонвизина, он чистосердечно признался: «Не знаю». За что ему единогласно присудили медаль.144

Такая же безотрадная картина была нарисована несколько-позже В. В. Креетининым для Архангельска. Приходские, или «букварные», школы, существовавшие, по его мнению, только в городах с древнейших времен до 1786 г., т. е. до учреждения государственных школ, не имели мало-мальски квалифицированных педагогических кадров вследствие плохой обеспеченности учителей. Поэтому преподаватели пополнялись из числа малограмотных старцев.145 Хотя, как считает М. Ф. Владимирский-Буданов, такие школы существовали и в селах, но обучение в них было поставлено не лучше, чем в городских «букварных училищах».146 Однако некоторые ученики из этих доморощенных школ вынесли привязанность к чтению исторической литературы.147 Не удивительно, что еще в 1764 г. в проекте гимназии для Архангельска В. В. Крестинин предусматривал среди предметов, необходимых для общего образования и расширения «коммерческого» кругозора учащихся, дисциплины, служащие воспитательным целям, а именно — историю и право.148

История преподавалась и в других провинциальных учебных заведениях. Например, в Астрахани к началу 70-х годов была открыта «публичная школа», в которой все желающие, особенно дети солдат астраханского гарнизона, могли изучать европейские и азиатские языки, географические, исторические, философские и математические науки. В Харькове в самом начале 80-х годов, как сообщал проезжавший через город адъюнкт В. Ф. Зуев, в семинарии, или коллегиуме, были восстановлены «новые науки», в том числе история и география.149

Во второй половине XVIII в. в столице Российской империи — Петербурге история преподавалась почти во всех высших и специальных учебных заведениях.

В аристократическом высшем учебном заведении — Морском шляхетском кадетском корпусе, основанном в 1752 г. на базе Морской академии, и Навигационной школе преподавалась только геральдика.150 Попытка директора Морского кадетского корпуса И. Л. Голенищева-Кутузова в 1762 г. ввести в учебный план историю мореплавания не увенчалась успехом.151 В Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, из стен которого выходили не только военные, а также чиновники для всех ведомств, педагоги и артисты, преподавание в котором носило энциклопедический характер, историческое образование еще с первой половины XVIII в. было поставлено значительно обстоятельней. Но, как видно пз обзора учебных планов и состояния преподавания в Кадетском корпусе в 1784 г., в действительности дело обстояло значительно хуже, чем это можно было предположить. История, переносившаяся «из возраста в возраст», т. е. пз класса в класс, фактически изучалась плохо.152 История преподавалась также в Артиллерийском инженерном корпусе (с 1762 г.).

В таком специальном и привилегированном высшем учебном заведении, как Пажеский корпус, история изучалась поверхностно. В Учительской семинарии в Петербурге и в Главном российском училище также обучали истории, но пз двенадцати нижних училищ ее преподавали только в двух. Этот предмет был и в учебном плане Главного немецкого училища, находящегося при немецком лютеранском приходе св. Петра (которое было открыто Бюшингом в 1762 г.).153 Историческое образование предусматривалось и в Смольном институте благородных девиц (с 1764 г.), где, кроме гражданской и священной истории, изучали также истинно дворянскую «науку» — геральдику.

История была включена в учебные планы гимназии чужестранных единоверцев (греческий кадетский корпус), «благородного» и частных пансионов Москвы.154 Наконец, с 1786 г. с открытием народных училищ история окончательно стала обязательным предметом школьного образования.

До 60-х годов XVIII в. нельзя говорить о централизации школьной системы в России. Правда, заботу об этом проявили ученые Академии наук. Проект М. В. Ломоносова и И. И. Шувалова от 17 ноября 1760 г. об организации гимназий и школ в России, получивший одобрение у академиков, предусматривал изучение истории. В отзыве А. П. Протасова на него подробно говорилось о пользе изучения всех наук, в том числе географии и истории. О них было сказано: «Географию знать всем чиновным людям прилично, а купцам и полезно. Оная же, равно как и история универсальная, дворянству нужна».155

Политика екатерининского правительства в области учебного дела была сформулирована еще в «Генеральном учреждении о воспитании обоего пола юношества» в 1764 г.156 Основная идея этого документа, определившего образовательную политику на протяжении всей второй половины XVIII столетия, сводилась к признанию преимущественного значения нравственного воспитания по сравнению с научным образованием. Как справедливо считает Е. С. Кулябко, эта мысль последовательно проводилась во всех уставах новых и преобразованных учебных заведениях.157

С созданием Комиссии об учреждении народных училищ в 1783 г. начинается новый этап в истории организации учебного дела в России. Правительство Екатерины II стремилось создать единообразную структуру училищ. Комиссия должна была организовать в Петербурге Главное народное училище, заботиться о подготовке учителей и об издании учебников. В 1786 г. вышел указ об открытии народных училищ в 25 губерниях Российской империи и главных народных училищ в 14 губерниях. Для того чтобы не было никаких преувеличенных представлений в оценке распространенности исторических знаний в России, следует напомнить, в каком состоянии находилось дело народного образования в конце XVIII в. Как видно из «Ведомости о состоянии народных училищ. . .», в 1786 г. имелось всего 165 училищ, 394 учителя и 10 588 учеников, из них девочек всего 358. Даже в конце XVIII в. во всей Российской империи насчитывалось (включая университет и гимназии, народные училища и пансионы, духовные семинарии, солдатские и прочие школы) всего около 550 учебных заведения при 62 000 учащихся.158 Небезынтересно также, что из 498 городов народные училища, по* данным на 1802 г., были открыты только в 248 городах, а в 250 они отсутствовали.159

Преподавание истории во второй половине XVIII в. было, пожалуй, лучше всего поставлено в Московском университете. Университетский устав предусматривал для студентов за три года пребывания на первом, философском, факультете «успеть в так называемых словесных науках, состоящих особливо в знании латинского, греческого и российского языка (присовокупи к оным немецкий или французский), истории, географии, древностей, мифологии». Сюда же входили математика, физика и логика.160 В подробном методическом пособии, подготовленном для преподавателей Московского университета, особенное внимание обращалось на преподавание латинского языка и истории. Преподавание истории в духе времени и правительственных установок носило определенный морализующий характер. Но не была забыта и научная сторона преподавания, требовалось твердое знание исторической хронологии и параллельное изучение вспомогательных дисциплин — исторической географии, геральдики, нумизматики и родословия царствующего дома.161

Интересно отметить попытку усилить научность преподавания вспомогательных дисциплин. Профессор прикладной математики И. Рост в 1766 г. считал необходимым организовать преподавание математической географии и хронологии, которые, по его мнению, совершенно обязательны для историка. «Поскольку выяснилась неподготовленность студентов в математической географии и хронологии (науках, весьма нужных для изучения истории), — писал он, — не будет ли полезным в следующем академическом году ввести преподавание этих дисциплин вместе с гномоникой (искусство конструировать солнечные часы, — С. Я.) и серьезным изучением глобуса и сферы небесной и земной». Однако это представление не было принято университетским начальством. Куратор В. Е. Адодуров, весьма близкий к Екатерине II, поддерживающий в университете реакционную профессуру, вместо предлагаемых курсов ввел чтение пространного курса фортификации и артиллерии.162

Можно достаточно точно указать то, что читали студенты Московского университета и ученики гимназии по истории в середине 60-х годов. Среди классических авторов, представленных сравнительно широко, встречаются произведения Юлия Цезаря, Саллюстия, Светония, Тацита, Геродота, Фукидида и пр.1ьз По истории, географии и генеалогии использовались книги Фрейера и руководства по всеобщей истории Босеюэта, Цопфен-са и Целларпя. Обращает внимание, что в числе рекомендуемых книг были произведения Вольтера. Его «Сокращение всеобщей истории» и «История Петра I» предлагались учащимся в качестве учебной литературы.164

Историю в Московском университете и гимназиях преподавали русские и иностранцы. Среди них — А. А. Барсов, X. А. Чеботарев, Ф. Г. Дильтей и др. Скажем несколько слов о последнем, так как его деятельность в университете вызвала острый конфликт, свидетельствующий о борьбе двух направлений в науке. .

Ф. Г. Дильтей (1723—1781), профессор права и истории: Московского университета с 1756 по 1764 и с 1766 по 1781 г., принадлежал к числу тех иностранцев, которые прибывали в Россию, как писал поэт несколько позже, «на ловлю счастья и чинов». Он получил образование в трех европейских университетах и был приглашен в Москву известным Бюшмнгом. Увольнение Дильтея в 1764 г. было связано с его недобросовестным отношением к своим административным и преподавательским обязанностям. Только вмешательство Екатерины II вернуло его в университет. Дильтей возглавлял реакционное направление в Конференции Московского университета, выступая против демократических предложений ученика Ломоносова Н. Н. Поповского. Дильтея можно назвать предприимчивым дилетантом. Ему принадлежит большое количество работ на всевозможные темы. Даже в буржуазной историографии отмечались недостатки в его научно-преподавательской деятельности.165 А. П. Щапов считал, что Дильтей проповедовал «антиреалистпческие доктрины», т. е. задерживал распространение материализма в России.166 Конференция Московского университета в 1766 г. решительно отвергла составленное Днльтеем в начале 60-х годов учебное руководство в двух частях под заглавием «Первые основания универсальной истории с сокращенною хронологмею в пользу учащегося российского дворянства». В протоколе экстраординарной Конференции 11 января 1766 г. записано следующее: «а) принятый им метод вопросов и ответов (катехизический) служит причиною излишнего многословия, б) вдобавок, история — неполная, поскольку она продолжается только до времен Августа, в) она является ничем, как компиляцией и переложением сочинения Боссуэта с добавлением множества ошибок». Забраковав компиляцию Дильтея, Конференция приняла решение поручить студенту X. А. Чеботареву перевести на русский язык «Всеобщую историю» Фрейера.167

На чеботаревском переводе «Всеобщей истории» Фрейера непосредственно отразился историографический авторитет Ломоносова. Начинавший свою ученую и педагогическую деятельность Харитон Чеботарев—«истории и географии учитель и университетской публичной библиотеки кустос», как он подписал обращение к читателю, предпосланное переводу книги Фрейера, являвшейся одним из распространенных и удачных руководств для первоначального ознакомления с всеобщей историей,— дополнил ее русскими известиями с 1725 г. и данными по всеобщей истории с 1756 по 1768 г.168 История России, почти совсем опущенная автором в оригинале, переводчиком была «исправлена и умножена» на основании «Краткого Российского летописца» М. В. Ломоносова, использованного «от слова до слоза». Кроме того, Чеботарев привлек другой труд Ломоносова — «Древнюю Российскую историю» и произведение Ф. Эмина «Российскую историю». Перевод Чеботарева вытеснил устаревшее пособие по всеобщей истории — известный учебник Г. Кураса «История универсальная».169

Хотя в перечне учебных книг для народных училищ, «апробированных» Екатериной II в 1782 и 1786 гг., книг по истории нет,170 но это не означало, конечно, что правительству было не до истории. Наоборот, в 1783 г., как известно, Екатерина решила преподать урок, как нужно писать историю России, и ревниво следила, чтобы «Записки касательно Российской истории» служили для пишущих руководством. Об этом наглядно свидетельствует инцидент с «Планом» серба Ф. И. Яиковича, который был приглашен в Россию, принял русское подданство, стал работать в области народного образования и составил в 1783 г. «План к сочинению Российской истории для народных училищ в Российской империи».171 Соображения, изложенные видным деятелем европейского просвещения, заслуживают внимания. Учебник должен был состоять из вступления и двух частей. Во вступлении предполагалось «вкратце описать древнейшую историю дс времен Рюриковых или до 862 году» и намечалось сказать только о тех народах, которые «по летописцам Российским в девятом столетии содействовали основанию Российского государства». Чтобы не было никаких кривотолков по поводу объема описания древнейшей истории России, Янкович добавил замечание о неуместности критических рассуждений в отношении Геродота и. других авторов о древних народах, так как эти подробности противоречат цели составления «сокращенной истории», т. е. учебника. В вопросе периодизации «План» повторял А. Л. Шлецера.

В целях лучшего усвоения материала и наглядности обучения предполагалось составить 5 исторических карт применительно к предложенной периодизации.

Янкович набросал перечень вопросов, которые следовало осветить при составлении истории России: местоположение древних народов применительно к современному территориальному делению, религия, правление, нравы, занятия. Автор «Плана» ориентировал составителей истории России не только на описание религии и нравов, образа правления и жизни, но и подчеркивал необходимость установления причин, приведших к изменению в общественной жизни. По его мнению, нужно было обязательно объяснить, «как ослабевало государство от разделения, какие народы пользовались случаем сих разделений и какой урон понесла от того Россия? Какие были учреждения для заведения чужестранных произведений и для распространения веры, наук, купечества, военного искусства и установлений в пользу человечества? Как и когда произошли фабрики и мануфактуры, что изобретено в России по художествам и истории естественной и как обстоят вообще промыслы». Как видно, последние два вопроса свидетельствуют о требовании Янковича к составителям учебника по русской истории расширить тематику исторического изложения, обогатить ее новым содержанием, незнакомым старым учебным пособиям, включить в него сведения по истории наук, купечества, фабрик и мануфактур, военного искусства и т. д. Также он рекомендовал уяснить, «были ли какие люди памяти достойные и в каком роде? Относительно ли только к пользе России или других народов? Как становилась населяемая Россиянами страна лутче и от каких причин хуже? Почему получили Россияне образование свое толь поздно? И каким образом оное толь скоро распространяется?»

Автор плана учебника смело отступил от официального образца, составленного Екатериной II. Поэтому императрица через своего секретаря А. В. Храповицкого возвратила «План» Янковичу и приказала председателю Комиссии об учреждении народных училищ П. В. Завадовскому, чтобы автор переделал его., во-первых, ввиду «непорядочного разделения истории на две части и разные периоды» и, во-вторых, из-за необходимости полного согласования «Плана» с «Записками касательно Российской истории». Таким образом, Екатерина была недовольна периодизацией отечественной истории и намечаемым содержанием учебника, требуя от автора, чтобы тот следовал за ее исторической схемой и выводами, которые были несравненно более с к уд н ы м и и односто р о н н и м и.

Екатерина II была настойчива в стремлении заставить писать историю России применительно к ее требованиям, канонизированным в «Записках касательно Российской истории». Если план Янковича был забракован надолго, то работа И. Г. Штриттера «История Российского государства», написанная по предложению Комиссии об учреждении народных училищ, пришлась по душе Екатерине II. Она ознакомилась с этим произведением еще в немецкой рукописи, сделала отдельные замечания, но в итоге рекомендовала «из сего немецкого труда (заглядывая непрестанно в «Записки касательно Российской истории») сделать историю, выбирая из того и другого все то, что здравому разсудку не противно будет».172 Видимо, па этом основании Комиссия 20 февраля 1784 г. сообщила Штриттеру «о высочайшем напечатании онаго соизволении».173 Однако учебники для школ по отечественной и всеобщей истории были изданы в самом конце века уже во время правления Павла I.

Опытный преподаватель И. Ф. Яковкин в 1797 г. составил хронологические таблицы по всемирной истории, которые были рекомендованы для использования в школах России.174 В том же году он представил составленную им по распоряжению Комиссии об учреждении народных училищ «Новую всемирную историю». Яковкин работал над ней четыре года, но ему пришлось ее сократить после того, как рукопись была рассмотрена Янкови-чем. В 1798 г. «Новая всемирная история» (2 и 3 чч.) была напечатана в 1250 экземплярах. В следующем, 1799, году был поставлен вопрос о дополнительном издании 3000 экземпляров каждой части, что и было сделано в 1799—1800 гг.175

В октябре 1798 г. Комиссия об учреждении училищ приняла решение напечатать «Сокращенную Российскую историю» с историческими картами (ее авторами были асессор Шелехов и титулярный советник М. А. Матинский), которая и вышла из печати в 1799 г., «на первый случай» в 3000 экземплярах.176 Это компактное руководство 177 построено по четкому плану, напоминающему военные распорядки павловских времен. Согласно принятой еще в годы Екатерины II периодизации, история России делилась на пять периодов (первый — до основания государства Рюриком, второй — до 1224, третий — до 1462, четвертый — до 1613, пятый — до 1797 г.). В свою очередь каждый из перечисленных периодов делился на два раздела (имеющих, однако, общую нумерацию для всей книги). Первый из них в каждом периоде назывался «О государях» (за исключением первого отделения, который был озаглавлен «О разделении России и известных в ней народах в древности»), второй—«О внутреннем состоянии России» за такие-то годы. Кроме того, вся книга была разделена на параграфы. Выделение для каждого периода особого «отделения», характеризующего внутреннюю жизнь России, свидетельствовало, что новшество, принятое в свое время М. М. Щербатовым в его капитальном труде, повторенное много позже Н. М. Карамзиным, в новых исторических условиях конца XVIII в. стало настолько необходимым, что даже вошло в учебные руководства. Правда, эти характеристики были более чем примитивны и касались преимущественно политического устройства, законодательства и религии, но не оставляли без упоминания «наук и художеств», просвещения, а также включали справки о денежном обращении и торговле. Но в «Краткой Российской истории» тщательно обходились все события, связанные с народными движениями. Так, о восстании в Киеве 1068 г. говорилось буквально следующее: «Неудачное сражение с половцами и дерзость киевлян, кои выпустили сами собою из темницы Всеслава князя Полоцкого, были причиною, что Изяслав отправился в Польшу. . .»178 Крестьянская война начала XVII в. искусственно выпала из рассказа о самозванцах. О Разине также не говорилось ни слова; даже тогда, когда упоминалось о корабле «Орел», не было ничего написано ни о его сожжении, ни о том, что виновником этого был Степан Разин,*79 как в свое время писал Петр I в предисловии к «Морскому уставу». Также, разумеется, не нашлось в учебнике места и Пугачеву.

Для составителей учебника историографическим авторитетом были Татищев и Екатерина II, правда, использовались ими и произведения Ломоносова и Ф. Эмина.

Таким образом, в учебной литературе отражались определенные общественно-политические взгляды и историографические концепции, главным образом присущие господствующему классу феодальной России.

Говоря о степени распространенности исторических знаний на основании статистики вышедших книг, надо учитывать и то, что многие из них не доходили до читателя, десятилетиями залеживались на складах и потом попадали в макулатуру. В своем роде «скорбная летопись» уничтоженных книг, приведенная в сопи-ковской библиографии, является убедительным, но печальным фактом в истории русской культуры.

Рассмотрев общий ход развития и распространения исторических знаний в России второй половины XVIII в., следует сделать следующие выводы. Основные направления русской исторической мысли были представлены дворянской реакционной и прогрессивной просветительской историографией.

В связи с развитием капиталистических отношений в стране даже историки феодального направления вынуждены были приспосабливаться к новым запросам, расширять историческую тематику и обращаться к поиску новых фактов и документов. Опубликование многих исторических трудов и источников отечественной истории с середины 60-х до середины 70-х годов обеспечило небывало быстрое для того времени распространение и развитие исторических знаний в России. Несмотря на политическую реакцию, установившуюся после подавления Крестьянской войны, наука русской истории продолжала развиваться и совершенствоваться. Все возрастающее развитие и распространение исторических знаний в различных кругах русского общества способствовало использованию исторических сведений в законодательстве, дипломатии, в общественно-политической жизни, науке, литературе, искусстве.

Особо видную роль из всех журналов, в том числе и академических, сыграли «Ежемесячные сочинения», которые на протяжении десяти лет (1755—1764) были фактически единственным печатным органом, не только отразившим современное развитие исторических знаний, но и формировавшим их.

Показателем и средством распространения, развития исторических знаний в России со второй половины XVIII в. становится художественная литература и изобразительное искусство.

Правительственная политика в области школьного образования была направлена на установление строго регламентированного преподавания истории (ставшей обязательным предметом с середины 80-х годов) в духе официальных «Записок касательно Российской истории».

 

Примечания

1 См.: В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 519.

2 Ср.: Л. А. Коган. Народное миропонимание как составная часть истории общественной мысли. «Вопросы философии», 1963, № 2, стр. 84.

3 М. П. Алексеев. Вольтер и русская культура XVIII века. В кн.: Вольтер. Статьи и материалы. Изд. ЛГУ, 1947, стр. 13—56; М. В. Нечки-н а. Вольтер и русское общество. В кн.: Вольтер. Статьи и материалы. М.—Л. Изд. АН СССР, 1948, стр. 57—93.

4 М. Б. Митин. Изучение и исследование произведений Руссо и Гегеля в СССР. «Вопросы философии», 1963, № 1, стр. 65.

5 См., напр.: Н. К- Каратаев. Очерки по истории экономических наук в России XVIII века. М., Изд. АН СССР, 1960, стр. 24.

6 Генрих Г ей не. Избранные произведения, т. 2. М., ГИХЛ, 1956, стр. 463.

7 История русской литературы, т. IV. Литература XVIII века, ч. 2. М.—Л., Изд. АН СССР, 1947, стр. 17—18.

8 В. П. Семенников. Материалы для истории русской, литературы и для словаря писателей эпохи Екатерины II. Пг., 1914, стр. 60—61; С. А. Гамалов - Чураев. А. И. Лужков — библиотекарь и хранитель Эрмитажа при нмп. Екатерине II. Материалы по истории

библиотековедения в России. Пг., 1916, стр. 23—45; М. П. Алексеев. Библиотека Вольтера в России. В кн.: Библиотека Вольтера. Каталог книг. М.—Л., Изд. АН СССР, 1961, стр. 26—27.

9 Известия византийских историков, объясняющие российскую историю древних времен и переселения народов, собраны и хронологическим порядком расположены Иваном Штриттером. СПб., 1770—1775, чч. 1—4.

10 «Санкт-Петербургские ученые ведомости», 1777, № 7, стр. 49—56. — Они были переизданы А. Н. Неустроевым в Г873 г.

11 В. П. Семенников. Собрание, старающееся о переводе иностранных книг, учрежденное Екатериной II. 1768—1783 гг. СПб., 1913. См. также: В. Я. Ад а рюков. Книга гражданской печати в XVIII веке. В кн.: Русская книга от начала письменности до 1800 г., ч. I. М., 1924, стр. 220—227.

12 История русской литературы в трех томах, т. I. Литература X— XVIII веков. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 461—462.

13 История русской литературы, т. IV, ч. 2, стр. 164.

14 Ф. И. Лаппо. Дневник курского помещика И. П. Анненкова как исторический источник. В кн.: Материалы по истории СССР, т. V. Документы по истории XVIII века. М., Изд. АН СССР, 1957, стр. 675, 705, 742, 783, 797 и др.

15 С. Ф. Огородников. Александр Иванович Фомин (по неизданным документам). Известия Архангельского об-ва изучения Русского Севера, 1910, № 3, стр. 18—29.

16 Ученая корреспонденция Академии наук XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 182 и 195.

17 Н. И. Новиков. Избр. соч. М.—Л., Гослитиздат, 1951, стр. 96 и 197.

18 Ср.: История русской литературы, т. IV. Литература XVIII века, ч. 2, стр. 139 и сл.

19 История русской литературы, т. IV. Литература XVIII века, ч. 2, стр. 134.

20 Правда, А. П. Щапов ограничивал свое утверждение заключением о слабой способности к обобщениям у историков XVIII в. Он их относил к числу «медленномыслящих и пассивно-восприимчивых к непосредственной последовательности фактов» (А. П. Щапов. Соч., т. III, стр. 31).

21 Государственный исторический музей (ГИМ), ОПИ, ф. 268, № 3. Письмо М. М. Щербатова к Г. А. Потемкину от 18 апреля 1779 г.

22 Полное собрание законов (ПСЗ), т. XVI, № 11 696, 25 октября 1762 г.

23 Там же, № 11 668, 22 сентября 1762 г.

24 ПСЗ, т. XX, № 14 233, 10 января 1775 г.

25 Там же, № 14 392.

26 История русской литературы, т. IV. Литература XVIII века, ч. 2. стр. 190.

27 Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770 ло 1772 год. М., 1775.

28 Архив кн. Воронцова, кн. 12. М., 1877, стр. 255.

29 Н. И. Новиков. «Живописец». Изд. 3, 1775 г. В кн.: Н. И. Новиков. Избр. соч., стр. 101.

30 Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанная им для своих потомков. 1738—1795. В 4-х тт. СПб., 1870—1873. т. IV, стб. 364, 517—518, 276, 156 и 157.

31 В. Малышев. История первого издания «Жития протопопа Аввакума». «Русская литература», 1962, № '2, стр. 139—141.

32 См.: «Парнасский щепетильник», 1770, май, стр. 31—32.

33 См.: Жизнь некоторого мужа и перевоз куриозной души его чрез Стикс реку. Новое изд. СПб., 1791 (Ср.: Сводный каталог русской книги XVIII века, 1725—1800, т. II. М., 1964, № 3037).

34 О П. И. Богдановиче см.: П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 327.

35 «Новый Санкт-Петербургский вестник», 1786, ч. 2, стр. 146—162.

39 См.: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII вм 1725—1800, т. I. М., 1962, № 641 и 642.

37 См. там же, № 2277, 2278 и 2279.

38 Об А. Я. Поленове см.: М. Т. Белявский. Новые документы об обсуждении крестьянского вопроса в 1766—1768 гг. Археографический ежегодник за 1958 год. М., Изд. АН СССР, 1960, стр. 396—397; Е. С. Куляб ко. М. В. Ломоносов и учебная деятельность Петербургской Академии наук. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 176—179.

39 Е. С. Куля б ко, ук. соч., стр. 177.

40 К. В. Сивков. Вопросы сельского хозяйства в русской журналистике XVIII века. В кн.: Материалы по истории земледелия в СССР, т. I. М., 1952, стр. 560.

41 История Академии наук СССР, т. I (1724—1803). М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 278—280.

42 В томе первом «Истории Академии наук СССР», думается, дано одностороннее объяснение (стр. 397).

43 м. И. Сухомлинов. История Российской академии, вып. 2. СПб., 1875.

44 Собрание сочинений, выбранных из «Месяцесловов» на разные годы, ч. VIII. СПб., 1791, стр. 53—54.

45 См.: В. П. Зубов. Историография естественных наук в России (XVIII — первая половина XIX в.). М., Изд. АН СССР, 1956, стр. 17—18 и 30—31.

46 Там же, стр. 31—32.

47 Н. Ф. Уткина. Взаимоотношение математики и естественных наук в России в XVIII веке. «Вопросы философии», 1964, № 8, стр. 145.

48 В. П. Зубов, ук. соч., стр. 34—39.

49 Там же, стр. 40—42.

50 Там же, стр. 46—48.

51 Н. И. Новиков. Избр. соч., стр. 414—415.

52 П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века, стр. 94 И др.

53 Н. М. Карамзин. Историческое похвальное слово имп. Екатерине II. Соч. Карамзина, т. 1. СПб., 1848, стр. 365—366.

54 [Евгений]. Словарь русских светских писателей, т. II. М., 1845, стр. 67.

55 В. А. Милютин. Очерки русской журналистики, преимущественно старой. «Ежемесячные сочинения». Журнал 1755—1765 гг. Ст. 2.— «Современник», т. XXV, 1851, № 1, отд. II, стр. 1—52; № 2, стр. 151—182 и № 3, стр. 1—48.

56 «Современник», т. XXV, 1851, № 2, отд. II, стр. 151.

57 Там же, стр. 152.

58 П. П. Пекарский. Редактор, сотрудники и цензура в русском журнале 1755—1764 гг. СПб., 1867.

59 А. П. Примаковский. Первый научно-популярный журнал в России. «Вестник АН СССР», вып. 5, 1955, стр. 63—64; М. С. Черепахов. Возникновение периодической печати в России. Изд. МГУ, 1955; В. П. Соболев. Возникновение периодической печати в России и развитие русской журналистики в XVIII в. Лекция ВПШ при ЦК КПСС. М., 1957.

60 П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века, стр. 77 и сл.

61 В «Предуведомлении» отмечалось, что все статьи обязательно должны рассматриваться «особым собранием», которое обязано оценивать «не слова и не слог... но только самое дело, то есть чтоб ничего закону, государству и благонравию противного не было».

62 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. 1, стр. 9.

63 Там же, стр. 13—15.

64 «Ежемесячные сочинения», 1762, ч. 1, стр. 93.

65 П. П. Пекарскии, ук. соч., стр. 37—38.

66 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. 1, стр. 133, 123, 135 и 137.

67 В. Н. Татищев. История Российская, кн. I, ч. 2. М., 1768, стр. 555— 562; М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 372—376.

68 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. 2, стр. 93.

69 В. Н. Татищев. История Российская, кн. I, ч. 2. М., 1769, стр. 551 — 556; Изд. АН СССР, 1962, стр. 89—90.

70 «Ежемесячные сочинения», 1755, ч. 1, стр. 188—213.

71 Там же, стр. 212. См. также: «Ежемесячные сочинения», 1757, ч. 2, стр. 475.

72 «Ежемесячные сочинения», 1763, ч. 2, стр. 374.

73 Там же, стр. 552—554.

74 См.: П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века, стр. 342—347. См. также: Т. А. Лукина. А. П. Протасов — русский академик XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 161 —169. — Редакторами журнала были Н. Я. Озерецковский, А. П. Протасов, И. И. Лепехин, Я. Д. Захаров.

73 Архив Академии наук, ф. 3, on. 1, № 882, лл. 1, 56, 163 и др.

76 Обозрение российской империи от основания российского государства до победоносных времен России от 862 года по 1462 год. «Новые ежемесячные сочинения»; ч. XIII, 1787, июль, стр. 3—16; ч. XIV, 1787, август, стр. 3—21.

77 «Новые ежемесячные сочинения», ч. XIV, 1787, стр. 3, 15—21; ч. XIII, 1787, июль, стр. 10—11.

78 «Новые ежемесячные сочинения», ч. XVIII, 1787, декабрь, стр. 94.

79 См.: Предисловие, написанное Н. Я. Озерецковским. Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. I, 1785, стр. 1—3.

80 См.: Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. III, 1789, стр. 228—259.

81 См.: Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. IV, 1790, стр. 126—136.

82 Там же, стр. 126.

83 Там же, стр. 131.

84 См.: Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. V, 1790, стр. 34—86, 165— 206 и 319—363 (из «Месяцесловов» на 1782, 1783 и 1784 гг.); см. также: Гордон. Второй поход и осада Чигирина турками в 1678 г. «Новые ежемесячные сочинения», ч. XXXVII, 1789, июль, стр. 68—87; ч. XXXIX, 1789, сентябрь, стр. 48—98; ч. XL, 1789, октябрь, стр. 3—63.

83 См.: Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. III, 1789, стр. 1 —10 (из «Месяцеслова» на 1768 г.).

86 См. там же, стр. 14—37 (из «Месяцеслова» на 1769 г.). См. также: Государи российские. Там же, стр. 11—13 (из «Месяцеслова» на 1768 г.).— Эта небольшая статья является хронологическим перечнем правления великих князей и царей, составленным в духе «Краткого Российского летописца» М. В. Ломоносова.

87 Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. III, 1789, стр. 3 и др.

88 Там же, стр. 3.

89 О кораблеплавании россиян по Ледяному морю и о некоторых явлениях в сих местах на сухом пути, на море н на воздухе примечаемых (Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. III, 1789, стр. 38—51).

90 Там же, стр. 43, 44 и 45.— В статье «Догадки о происхождении американцев» (там же, стр. 122—173), в которой высказано много интересных мыслей по существу вопроса, также отмечалось, что русские люди из Якутска «доехали на худых судах» до устья реки Анадыря, тогда как этого «великие и твердые корабли во время Камчатской экспедиции при императрице Анне, на которое несколько миллионов издержано, учинить не были в состоянии» (там же, стр. 164).

91 «Месяцеслов» на 1774 г. Цит. по: Собр. соч., выбр. из «Месяцесловов», ч. III, 1789, стр. 300—334.

92 Там же, стр. 303, 305.

93 Там же, стр. 306—307, 323.

94 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6. М.—Л., Изд. АН СССР, 1952, стр. 448.

95 Там же, стр. 496—497.

96 Д. Д. Шамрай. Об издателях первого частного русского журнала (По материалам архива кадетского корпуса). В кн.: XVIII век. Сб. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1935, стр. 377—385.

97 Ср.: П. Н. Берков. История русской журналистики XVIII века, стр. 221.

98 «Утренний свет», 1777, сентябрь, стр. 55—61; 2 изд., 1779, ч. I, стр. 202—207.

99 П. Н. Берков. История русской литературы XVIII века. В кн.: XVIII век. Сб. I, стр. 366; См. также: А. Н. Соловьев. Московский печатный двор. М., 1917, стр. 33.

101 П. Н. Берков. Развитие русской литературной критики в XVIII в. В кн.: История русской критики, в двух томах, т. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1955, стр. 46.

102 М. И. Слуховский. М. В. Ломоносов и книга. «Советская библиография». Сб. статей и материалов, 1962, № 4, стр. 56; См. также: П. Н. Берков. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750— 1765. М.—Л., Изд. АН СССР, 1936, стр. 159—167; Его же. Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII века. В кн.: XVIII век. Сб. I, стр. 327—351.

103 История русской литературы, т. III. Литература XVIII века, ч. I. М.—Л., Изд. АН СССР, 1941; т. IV. Литература XVIII века, ч. 2, 1947; Д. Д. Благой. История русской литературы XVIII века. М., 1955; История русской литературы, в трех томах, т. I. Литература X—XVIII веков. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958; Б. Н. Асеев. Русский драматический театр XVII— XVIII веков. М., изд. «Искусство», 1958; Русские драматурги XVIII—XIX вв. Монографические очерки, в трех томах. Русские драматурги XVIII века, т. I. М.—Л., изд. «Искусство», 1959.

104 м. М. Щербатов. Соч., т. II. СПб., 1898, стб. 484—485.

105 Г. А. Гуковский. Русская литература в немецком журнале XVIII века. «XVIII век». Сб. III. М.—Л., Изд. АН СССР, 1958, стр. 387—388.

106 История русской литературы, т. III, ч. 1, стр. 400.

107 История русской литературы, в трех томах, т. I, стр. 465—467.

108 Русское искусство. Очерки о жизни и творчестве художников. Восемнадцатый век. М., 1952; История русского искусства, т. I. М., 1957; Н. Мо-лева и Э. Б ел юти н. Педагогическая система Академии художеств в XVIII веке. М., 1956; История русского искусства, в 12-ти тт„ т. V. Русское искусство первой половины XVIII века; т. VI. Искусство второй половины XVIII века. М. Изд. АН СССР, 1960 и 1961; Н. Н. К о в а л е н с к а я. История русского искусства XVIII века. Изд. МГУ, 1962.

109 Русское искусство, стр. 264.

110 См. там же, стр. 375, 378, см. также стр. 118.

111 Д. С. Лихачев. Когда было написано «Слово о полку Игореве»? «Вопросы литературы», 1964, № 8, стр. 58.

112 В. В. Виноградов. О языке художественной литературы. М., Гослитиздат, 1959, стр. 516.

113 Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 222.

114 Краткое руководство к познанию рисования и живописи исторического рода, основанное на умозрениях и опытах. Сочинено для учащихся И. У. СПб., 1793.

115 См.: Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 115—116.

116 См.: Н. М. Карамзин. Собр. соч., в двух томах, т. II. М.—Л., Изд. «Художественная литература», 1964, стр. 188—189.

117 Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 116.

118 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8. М.—Л., Изд. АН СССР, 1959, стр. 809. — Однако это, конечно, не означало отказа от античной традиции. См.: Н. И. Коваленская, ук. соч., стр. 116.

119 Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 122.

120 См.: Русское искусство, стр. 31; ср.: История русского искусства, т. I, стр. 165.

121 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 367—373.

122 м. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, 1957, стр. 581.

123 См.: М. В. Ломоносов. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 594—595; Л. В. Черепнин. Русская историография до XIX века. М„ 1957, стр. 201—203.

124 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 221—222 и 371.— Весь этот рассказ летописи, несмотря на то, что он расцвечен легендарными подробностями, не противоречит исторической правде. Еще Н. М. Карамзин отмечал достоверность свидетельства летописи и привел в доказательство исторический пример 1453 г. Турецкий султан Мухаммед II, чтобы обойти цепь, закрывающую гавань Золотой Рог, приказал вытащить галеры па сушу и перетащить их по настилу через Галату в Золотой Рог, так как с этого направления город был защищен хуже всего (Н. М. Карамзин. История государства Российского, т. I, пр. 308). Так же истолковывает это известие и Д. С. Лихачев (Повесть временных лет, ч. 2. М.—Л., Изд. АН СССР, 1950, стр. 263).

125 См.: М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 595.

126 Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 230 и сл.

127 Там же, стр. 230.

128 Ср.: М. В. Ломоносов. Древняя Российская история. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 257; Его же. Идеи для живописных картин из российской истории. Там же, стр. 368. — Здесь Ломоносов ближе к истине, чем Лосенко в «Изъяснении» к картине. Екатерина II об этом эпизоде «деликатно», т. е. тенденциозно, умалчивала в «Записках касательно Российской истории».

129 Такой же стилизации подвергался, например, образ Святослава. Он выглядел не древнерусским воителем, а римским военачальником. — Ср. также: А. Л. Каганович. Антон Лосенко и русское искусство середины XVIII столетия. М., Изд. Акад. художеств СССР, 1963, стр. 150—155 и сл.

130 Н. Н. Коваленская, ук. соч., стр. 232—233.

131 Д. Н. Чаушинский. Начало журнального художественного репортажа на Западе и в России. «Книга». Исследования и материалы. Co. II. М., 1960, стр. 210.

132 Там же, стр. 219.

133 См.: М. В. Сычев - Михайлов. Из истории русской школы и педагогики. М., Изд. АПН РСФСР, 1960; П. Д. Е р и к. Преподавание истории в русской школе в XVIII в. «Преподавание истории в школе», 1960, № 4, стр. 67—74; И. В. П о з д е е в а. Изучение древней истории и древних языков в Московском университете в 50—60-х годах XVIII в. «Вестник древней истории», 1962, № 3, стр. 3—21.

134 Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования в СССР. М., Изд. АПН, 1961, стр. 7—8.

13Г) См.: Л. Весии. Исторический обзор учебников общей и русской географии, изданных со времен Петра Великого до 1876 года (1710—1876). СПб., 1877. — Здесь дана примитивная аннотация только учебных пособий. См. также: Л. Л. Д о д о н. Учебная литература русской народной школы второй половины XVIII в. и роль Ф. И. Янковича в ее создании. Уч. зап. Ленингр. пед. ин-та им. Герцена, т. 118, 1955, стр. 185—207.

136 Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII в., т. I (1756—1764), т. II (1765—1766), *т. III (1767—1786). Изд. МГУ, 1960—1963.

137 Е. С. Кулябко, ук. соч.

138 В. Владимиров. Историческая записка о 1-й Казанской гимназии. XVIII столетие, ч. 1; XIX столетие, ч. 2. Казань, 1867. См. также: А. Артемьев. Казанская гимназия в XVIII столетии. ЖМНП, 1874, № 5, стр. 32—98; № 7, стр. 1—52; № 11, стр. 1—67.

139 В. Владимиров, ук. соч., ч. 1, стр. 155—156. — В 1761 г. были «найдены» у учеников и учителей «Универсальная история» Краиция, «История» Кураса и «Азовская история» Байера.

140 Там же, ч. 2, стр. 37; ч. 1, стр. 133, 157.

141 Наир., в 1785 г. детей дворян и обер-офинеров насчитывалось 19, солдатских детей—66 и детей разночинцев—5. Там же, ч. 1, стр. 151. см. также стр. 161 —162.

142 В. Орлов-Давыдов. Биографический очерк графа Владимира Григорьевича Орлова. СПб., 1878, стр. 44.

143 Г. Р. Державин. Соч., т. 8. СПб., изд. Грота, 1873, стр. 59.

144 Д. И. Фонвизин. Избранные сочинения и письма. М., ОГИЗ, 1946, стр. 198.

14Г) В. В. Крестинин. Историческое известие о нравственном воспитании детей у двинских жителей. «Новые ежемесячные сочинения», ч. XVII, 1787, ноябрь, стр. 3—12; ч. XVIII, 1787, декабрь, стр. 20—49. См.: М. Владимирский - Буданов. Государство и народное образование в России с XVII века до учреждения министерства. ЖМНП, 1873, № 10, стр. 218—219; 1873, № 11, стр. 64.

146 М. Владимирский - Буданов, ук. соч. ЖМНП, 1873, № 10, стр. 219.

147 Там же, стр. 219—220.

148 У. М. Полякова. Василий Васильевич Крестинин и его общественно-политическая деятельность (из общественной жизни Архангельска 60— 90-х годов XVIII в.). Автореф. канд. дисс., Л., 1962, стр. 14.

149 Ученая корреспонденция Академии наук XVIII века. Научное описание, 1766—1782 гг. М.—Л., Изд. АН СССР, 1937, стр. 523.

150 Д. А. Толстов. Взгляд на учебную часть в России в XVIII столетии до 1782 года. СПб., 1883, стр. 23.

151 Ф. Веселаго. Очерк истории Морского кадетского корпуса. СПб., 1852, стр. 142 и сл.

152 Д. А. Толстов, ук. соч., стр. 34—35.

153 Г. А. Милорадович. Материалы для истории Пажеского корпуса. 1711 —1875. Киев. 1876; И. Г. Георги. Описание столичного города Санкт-Петербурга. СПб., 1794, стр. 401. См.: ПСЗ, т. XXII, №> 16149, 16421; т. XX, № 15934 и др.

154 м. В. Сычев- Михайлов, ук. соч., стр. 84 и др. См. также: К. В. Сивков. Частные пансионы и школы Москвы в 80-х годах XVIII в. «Исторический архив», т. 6, 1951, стр. 315—323. .

155 Т. А. Лукина. А. П. Протасов — русский академик XVIII века. М.—Л., Изд. АН СССР, 1962, стр. 128—132.

156 С. В. Рождественский. Очерки по истории системы народного просвещения в России в XVIII — XIX веках, т...1. СПб., 1912, стр. 332.

157 Е. С. Кулябко, ук. соч., стр. 123.

158 Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 731 (Комиссия об училищах), on. 1, д. 1, л. 20. См. также: Описание дел архива Министерства народного просвещения, т. I. Пг., 1917, стр. 62; Хрестоматия по истории СССР. XVIII в. М., 1963, стр. 586.

159 ЦГИА СССР, ф. 731, on. 1, д. 1, лл. 31—36.

160 И. В. Поз деева, ук. ст. «Вестник древней истории», 1962, № 3, стр. 6.

161 Ср.: там же, стр. 7—9.

162 Документы и материалы по истории Московского университета, т. II, стр. 267, 318 и 11,

163 Там же, стр. 30 и 32.

164 Там же, стр. 33—34. См. также: И. В. Поз деева, ук. ст. «Вестник древней истории», 1962, № 3, стр. 13.

165 Документы и материалы по истории Московского университета.. т. 1, стр. 345—347 и 309—310.

166 А. Щапов. Естествознание и народная экономия. Казань. 1.906, стр. 49.

167 Документы и материалы по истории Московского университета. ., т. II, стр. 207—208. См. также: И. В. П о з д е е в а, ук. ст. «Вестник древней истории», 1962, № 3, стр. 13.

168 И. Ф р е й е р. Краткая всеобщая история с продолжением оной до самых нынешних времен и присовокуплением к ней Российской истории для употребления учащегося юношества с немецкого на русский язык переведена и умножена при имп. Московском университете. Печатано при оном же университете, 1769 год.

169 Документы и материалы для истории Московского университета.. , т. I, стр. 322. — Первое издание вышло еще в 1747 г.; во втором издании (1762) книги была добавлена «Сокращенная Российская история», которую составил Иван Барков.

170 ЦГИА СССР, ф. 731, on. 1, д. 1. л. 43.

171 Описание дел архива Министерства народного просвещения, т. Т стр. 100—101.

172 Соч. имп. Екатерины II, т. XI. СПб., 1906, стр. III.

173 Описание дел архива Министерства народного просвещения, т. I, стр. 101 и др. — История Штриттера была написана в 80—90-х годах на немецком языке (в 8-ми частях, доведена до 1594 г.); на русский язык переведены только 3 части и изданы в 1800—1802 гг.

174 ЦГИА СССР, ф. 730, on. 1, д. 183, л. 1.

173 Там же, лл. 15, 33 и 54.

176 Там же, лл. 36—45.

177 Краткая Российская история, изданная в пользу народных училищ

Российской империи. СПб., 1799, 191 стр. ’

178 Там же, стр. 29—30.

179 См. там же, стр. 158.

 

Пештич Сергей Леонидович

Русская историография XVIII века Часть II