Карта сайта

ФРЕСКИ ФЕРАПОНТОВА МОНАСТЫРЯ

В. Т. ГЕОРГИЕВСКОГО.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Пятнадцатый век в истории русского искусства совпадает с усиленным строительством в Московском княжестве и в самой Москве и характеризуется блестящей деятельностью знаменитого Аристотеля Фиораванти, Петра Алоиза и др. художников, выстроивших Московский кремль и целый ряд палат и церквей во главе с Успенским и придворным Благовещенским соборами в Москве. В то же время в Московской Руси созидается несколько монастырей с их церквами, трапезными, кельями, башнями и стенами, – последователями отца северно-русского монашества пр. Серия, - пр. Кириллом Белозерским, пр. Пафнутием Боровским, Иосифом Волоцким и др. Все эти обширные и важные постройки требовали выдающихся художественных сил в лице архитекторов, а затем, иконописцев и стенописцев, которые украшали эти вновь построенные храмы фресками и иконами. Таким образом, XV в. в истории русского искусства является одним из наиболее важных и интересных.

Но в то время как памятники русской архитектуры этого периода, за немногими исключениями, уцелели и доступны для изучения, фрески и иконы почти все погибли для науки или испорчены позднейшими реставрациями. Этим и объясняется то обстоятельство, что XV в. в истории русского искусства является наиболее темным и менее всего изученным.

Нам посчастливилось найти в глухом углу Новгородского края, в полузабытом древнем Ферапонтовом монастыре целую стенную фресковую роспись, сохранившуюся почти чудом, принадлежащую кисти сотрудников знаменитого Аристотеля Фиораванти по украшению выстроенных им Успенского и Благовещенского соборов в Москве – иконописцев Великого Князя Иоанна III, – Дионисия и его сыновей – Феодосия и Владимира, продолжавших дело отца при дворе Великого Князя Василия III, и расписавших гораздо ранее храмы монастырей Пафнутьева Боровского, Иосифова Волоколамского, Спасо-Каменного и др.

Изучение этой фресковой росписи Ферапонтова монастыря дало нам целый ряд ценных указаний для решения некоторых весьма важных вопросов в истории русского искусства XV–XVI в., как напр., о западном и юго-славянском влиянии, о царских жалованных иконописцах, о начале и происхождении школ, так называемых, московской и строгановской, и проч.

При отыскании художественных работ Дионисия и его школы в местах их деятельности, в монастырях Волоколамском, Пафнутьевом Боровском и Спасо-Каменном, во время нарочитых поездок по этим монастырям, нам удалось найти в библиотеке Иосифо-Волоколамского монастыря весьма интересную рукопись (помещенную нами в приложении – опись этого монастыря 1545 года, дающую драгоценные сведения о художественной деятельности Дионисия, его сыновей, Феодосия и Владимира, и целого ряда других иконописцев-художников, сотрудников Дионисия по росписи Волоколамского монастыря, а затем работавших и на Великих Князей Московских. Интересна эта рукопись и во многих других отношениях, как сообщающая новые данные об убранстве церквей в XV–XVI в., имена писцов и переписчиков книг и проч.

Древнерусская иконопись так мало изучена, что представляет, по словам одного компетентнейшего знатока искусства, настоящий дремучий «лес» 1) [Н. П. Кондаков, Иконография Богоматери. СПБ. 1911 г., стр. 18]. Если нам удалось сделать хотя некоторую небольшую просеку в этом „темном лесу", посредством издаваемой нами книги, мы будем считать свой труд не бесполезным.

В заключение приносим глубокую благодарность Высочайше учрежденному Комитету попечительства о русской иконописи, предоставившему свои средства на издание этой книги, и Председателю Комитета графу С. Д. Шереметеву, живо интересовавшемуся нашей работой и способствовавшему наилучшему изданию этой книги, – Товарищу Председателя Комитета – академику Н. П. Кондакову и членам Комитета Н. П. Лихачеву и Н. В. Покровскому, помогавшим нам своими ценными указаниями и советами, а также художникам В. М. Васнецову и Д. С. Стеллецкому, заботившихся об украшении книги, и фот. И. Н. Александрову, давшему наилучшие фотографические снимки с древней росписи Ферапонтовского храма.

В. Георгиевский.

 

Краткие исторические сведения о Ферапонтове монастыре.

Ферапонтов монастырь, бедный, затерявшийся среди озер и мелких холмов обширного Белозерского края, мало кому известен и, благодаря отдаленности от железных дорог, редко видит в стенах своих любознательных паломников. Между тем монастырь замечателен во многих отношениях. Придя в упадок после четырехвекового существования, в конце XVIII в. он был закрыт и в 1798 г. обращен в приходскую церковь, и лишь в последнее время, благодаря настойчивости и энергии настоятельницы Леушинского монастыря Новгород. губ. игумении Таисии, снова восстановлен и из приходской церкви сделан женским монастырем. После столетнего перерыва, здесь снова возрождается жизнь, и монастырь снова приобретает известность и привлекает к себе внимание, главным образом, любителей отечественной старины своими древними храмами, полуразрушенными зданиями, шатровыми башнями над св. воротами, с причудливыми кокошниками и разнообразными окнами, носящими на себе печать древне-русской архитектуры и свидетельствующими о славном прошлом, которое когда-то пережил монастырь.

И действительно, монастырь знал более лучшие времена 1) [О Ферапонтове монастыре имеется весьма обстоятельное исследование И. Бриллиантова. Спб. 1899 г., написанное им к 500 л. со времени его основания. См. также: К. Романова и П. Покрышкина «Древние здания в Ферапонтове мон.» Изв. Импер. Арх. Ком. 28 вып. 107–155 стр. Гр. П. С. Шереметева. «Зимняя поездка в Белозерский край». М. 1902 г., стр. 39–43, и др.].

Основанный в конце XIV в. преп. Ферапонтом, – другом и сподвижником преп. Кирилла Белозерского, Ферапонтов монастырь был около 400 лет одним из важных культурных и религиозно-просветительных центров в здешнем Белозерском крае - наряду с соседними монастырями – Кирилла-Белозерского и Нила Сорского 1) [Кириллов монастырь находится в 18 в. от Ферапонтова, монастырь же Нила Сорского – в 15 в.].

Основатель монастыря, преп. Ферапонт, в Mиpе Феодор, происходил из рода бояр Поскочиных и, с ранних лет, отличавшийся глубокой религиозностью, еще в юности, постригся в Московском Симонове монастыре и здесь прожил довольно долго. В это время в Симонове начал подвиг и преп. Кирилл, впоследствии Белозерский чудотворец. Преп. Кирилл издавна желал, по примеру преп. Сергия Радонежского, удалиться куда-нибудь в пустынное место и основать свой монастырь. Это желание разделял с ним и преп. Ферапонт. Бывавший ранее в Белозерском крае, преп. Ферапонт уговорил своего друга и сподвижника, преп. Кирилла, избрать имение Белозерье местом для иноческих подвигов. Оставив Симонов монастырь около 1383 г., преп. Ферапонт и преп. Кирилл отправились в Белозерский край и здесь, после долгих поисков, преп. Кирилл выбрал одно пустынное, но чрезвычайно красивое место на высоком холме, окруженном с трех сторон озерами, и основал здесь, ставший впоследствии знаменитым, Кирилло-Белозерский монастырь. Преп. же Ферапонт неподалеку от этого места, верстах в 18 от Кириллова, также на берегу одного из двух находящихся там озер, основал свой монастырь, который и получил название Ферапонтова. В эти новопостроенные обители скоро стала собираться братия; сначала пришло несколько человек из Симонова монастыря, а затем и из других мест, и монастыри стали быстро заселяться. Руками этих первых иноков были выстроены небольшие деревянные церкви, – в Кириллове - во имя Успения Божией Матери, а в Ферапонтове – во имя Рождества Пресвятой Богородицы, а затем и трапезные, и кельи для иночествующих.

Слухи о жизни и трудах первых подвижников Белозерского края дошли до Московских князей и один из них, сын Дмитрия Донского, Андрей Дмитриевич Можайский, упросил преп. Ферапонта устроить монастырь у него в княжестве, близ г. Можайска. Преп. Ферапонт, уступив этой просьбе, переселился в Можайск и здесь положил начало новому монастырю – Лужецкому, в котором он затем и скончался. Оставление Ферапонтова монастыря, далеко не устроенного и необеспеченного его основателем, тяжело отозвалось на монастыре, и в то время как Кириллов монастырь быстро растет, Ферапонтов долгое время влачит существование и лишь, благодаря новому подвижнику, явившемуся здесь, – игумену Мартиниану, – монастырь делается благоустроенным и занимает выдающееся место в ряду существовавших тогда монастырей.

Преп. Мартиниан 1) [Житие Мартиниана и Ферапонта составляет одно целое и, по мнению В. О. Ключевского, написано иноком Матфеем в XVI в. Списки жития в Имп. пуб. библ., в Кирилло-Новоез. мон., Милют. Ч. М. под 12-м янв., Библ. Моск. Дух. Академии № 564 (Волокол. м.), Сергиев. Лавры № 696. XVИИ в., Строев. № 132. XVII в. См. Н. П. Барсукова «Источ. рус. агиографии» стр. 355. В. Ключевского. «Древне-рус. жития святых», стр. 279], родом из крестьян д. Березники, ныне Вологодского у., с раннего детства был учеником преп. Кирилла Белозерского, в детстве же научен был в Кирилловом монастыре грамоте («дьяком Олексой Павловым») и сделался искусным переписчиком книг. Он был любимым учеником преп. Кирилла, много лет жил в одной с ним келлии и, пройдя суровую школу несения разного рода монастырских послушаний, сделался лучшим выразителем монашеских начал, положенных в основу монастырской жизни преп. Кириллом, подражавшим, в свою очередь, отцу северо-русского монашества – преп. Сергию Радонежскому.

После смерти преп. Кирилла Мартиниан задумал, по образцу своего учителя, удалиться из его монастыря и основать свой, что и выполнил, переселившись на озеро Воже, верстах в 100 от Кириллова, и устроивши на островке этого озера монастырь Вожеезерский Спасский. Но вскоре после этого иноки Ферапонтова монастыря упросили преп. Мартиниана принять на себя игуменство в их монастырь, и та суровая школа, которую прошел преп. Мартиниан под начальством у преп. Кирилла, и собственные труды по устройству Вожеезерского монастыря, дали ему богатый опыт и помогли применить этот опыт при благоустройстве Ферапонтова монастыря.

При Мартиниане в монастыре быстро водворился порядок строгого общежития по чину Кирилловского монастыря. Все иноки, кроме исправления церковных служб, несли каждый особое послушание: одни списывали и переплетали книги для монастырской библиотеки, другие читали, остальные занимались земледелием, рыбной ловлей, плели сети и пр. Преп. Мартиниан целых 12 лет управлял Ферапонтовым монастырем и, благодаря ему монастырь сделался многолюдным и благоустроенным.

И в это же время монастырь делается видным центром просвещения в этом крае наряду с Кирилло-Белозерским монастырем.

Любитель книг, отличный переписчик их, преп. Мартиниан составил в монастыре обширную по тому времени библиотеку, которой и пользовались все монашествующие. С именем Мартиниана, как переписчика, дошли до нашего времени 2 рукописи. Книги же, писанные руками иноков Ферапонтова монастыря, встречаются в библиотеках Кирилло-Белозерского и др. монастырей. Некоторые из книгописцев Ферапонтовских достигли большого искусства в этом деле, и имя одного из них даже вошло в летописи 1) [«В лето 7022 мца июня в 4 днь на память иже во стых отца нашего Андрея Критского преставися старец Варлаам доброписец в Ферапонтове монастыре». Ркп. Имп. Публ. Библ. № 1554, л. 22]. Своим строгими порядками монастырь привлек не малое число истинных подвижников благочестия, и Ферапонтовская община скоро стала пользоваться общим уважением; сюда начали поступать щедрые вклады от князей и мирян, и монастырь получил несколько жалованных тарханных грамот 2) [«Собр. Госуд. Грамот и Догов.», т. I, №№ 121, 122 (грамоты духовные кн. Михаила Андреевича Верейского и князя Ив. Борис. Волоцкого. «Жалованные грамоты монастырю». Акты Арх. Эксп. т. I, № 31 (около 1437 г.) – князя Мих. Андр. Белозерского; № 35 (1450 г.) его же; №36 (1438), его же № 41 (1448 г.) – Вел. Кн. Софии Витовтовны; Льготы Ферапонтова мон. упоминаются также в грамотах, напечат. в I т. того же «Собр. Г. Гр. и Дог.», № 117 (1478 г.); № 123 (1488 г.); № 13 (1497 г.) и в «Доп. к Акт. Ист.», т. I, № 210 (1477 г.) – Вел. Кн. Марии Ярославны].

Мартиниан принимает деятельное участие в борьбе Вел. К. Василия Темного с Дмитрием Шемякой и, оказав моральную поддержку Вел. Князю, приобретает в лице его мощного покровителя для управляемого им монастыря. Великий Князь, вернувшись к власти, не забыл заслуги преп. Мартиниана и, желая иметь его вблизи Москвы, уговорил его принять игуменство в Троице-Сергиевой Лавре. Целых восемь лет преп. Мартиниан управлял Троице-Сергиевой Лаврой и, почувствовавши упадок сил, снова вернулся в свой Ферапонтов монастырь, где и сделался попечителем (строителем) монастыря и, пользуясь всеобщим уважением, уже не бывши игуменом, фактически управлял монастырем до самой смерти, последовавшей в глубокой старости. Он умер в 1483 г. около 90 лет от роду.

Внутреннее благоустройство монастыря, обширная библиотека, составленная преп. Мартинианом и его сподвижниками, и строгая иноческая жизнь – привлекают в Ферапонтов монастырь лучших людей. Ферапонтов монастырь, наряду с Троице-Сергиевым, Кирилло-Белозерским, Иосифово-Волоколамским монастырем и др., является центром, где воспитываются церковные деятели того времени: епископы, настоятели монастырей, церковные писатели и пр. Между ними важное место занимает архиеп.. Ростовский Иоасаф, родом из князей Оболенских, принявший здесь пострижение еще при жизни преп. .Мартиниана и бывший учеником его до призвания на епископскую кафедру в Ростов.

Назначенный архиеп. Ростовским, он 8 лет правил Ростовской епархией, а затем снова вернулся в Ферапонтов монастырь и здесь скончался в 1506 г. и погребен вблизи соборного храма Рождества Богородицы.

К этому же времени относится пребывание в Ферапонтовом монастыре греческого Макнувского князя Константина, прибывшего в Россию с Вел. Кн. Софией Палеолог. Состоя боярином у архиеп. Ростовского Иоасафа Оболенского, Константин Макнувский вместе с ним поселился в Ферапонтове монастыре после оставления им архиепископской кафедры. Постригшись здесь, в монастыре, с именем Кассиана, он, по приглашению Угличского князя, поселился у него недалеко от Углича при впадении р. Учмы в Волгу и основал здесь Учемский монастырь, где и скончался в 1504 году, 2-го октября, причисленный затем Церковию к лику святых за свою подвижническую жизнь 1) [О Кассиане см. у Пирлинга. «Россия и восток. Царское бракосочетание в Ватикане» Спб. 1892, стр. 69. «Житие Кассиана» Русск. И. П. Б., № 1563 л. 64. Титов, А. «Учемская Кассианова пустынь» «И.. Вестн.» 1895, № 8, стр. 394. Карамзин. «Ист. Гос. Р.», т. VI и др.]. В самом конце XV в., одновременно с этими знатными иноками, в Ферапонтове жил в ссылке выдающийся человек того времени. Это был Спиридон, митрополит Киевский, получивший поставление в митрополиты в Константинополе после падения его от тамошнего патриарха «и турецкого султана» и не принятый Великим Князем и русскими епископами, и заточенный в Ферапонтове 2) [Вся вина этого человека, окончившего жизнь в тяжком заточении в Ферапонтове, была, но мнению проф. Е. Е. Голубинского, в том, что он, воспользовавшись смертью митрополита Григория, отправился по собственной инициативе в Константинополь, после уже падения его, и принял поставление в митрополиты Киевские в такое время, когда на Руси не хотели признавать уже авторитета Константинопольского патриарха, а заботились об автокефалии Русской церкви. Ему было поставлено в вину, что он «взыскал поставление в области безбожных турок поганского царя». «Истор. рус. церкви» Е. Голубинского, т. II-й I пол. т.)]. Это был человек богословски начитанный и даровитый, как можно судить о нем по его сочинению «Изложение о православной истинной нашей вере» и по житию св. Зосимы и Савватия Соловецких, написанному Спиридоном в Ферапонтовом монастыре 3) [См. Ключевского В. «Др.-р. жития святых», стр. 200].

Были в это время в Ферапонтове монастыре и люди, славившиеся особою святостью своей жизни. Степенная книга отмечает в числе их ученика преп. Мартиниана – Галактиона, прославившегося даром предвидения и предсказавшего в конце XV столетия рождение сына у Вел. Кн. Василия Ивановича и о покорении Грозным Казани за 50 лет до того времени.

Прославлению Ферапонтова монастыря много содействовало обретение нетленными мощей преп. Мартиниана в 1513 г., после 30-летнего пребывания их в земле, и несколько чудес, совершившихся у гроба преподобного; обитель после этого начинает привлекать еще большие толпы богомольцев и становится св. местом.

Наряду с простыми богомольцами обитель посещают и Великие князья и цари Московские.

Вел. кн. Василий Ив. III, во время своих богомольных походов, неоднократно посещает, наряду с Кирилловым монастырем, и монастырь чудотворца Мартиниана. Грозный царь Иоанн Васильевич неоднократно также посещал этот монастырь (в 1547 и 1553 гг.) и пожаловал его целым рядом грамот и царских вкладов 4) [И. Грозный в монастырь пожаловал «в помин ц. Анастасии (1560 г.) сто рублев, да по иноке Александре сто рублев, в помин ц. Ивана 600 рублев да по Иване и Игнате и по 70 человек опальных побиенных крест золотой, да резную икону Успенья, обложенную золотом с каменьями, да шубу во сто рублев, да звезду золоченую, да по сыне по царевиче Иване Ивановиче (1582 г.) спорок с шубы вениценского бархату с петлями золотыми, да бархату лубского, да сани с хомутом с песцовыми хвостами и полсть и барсовой тюфяк, терлик, седло бархатное с камкою и 14 рублев, да 200 рублев да платья перчевые, да посуды, да материи, да ковшей золотых 2, да чарок 5, да еще две тысячи рублев, да платья шелкового, да сукна два постава». «Опись царских и др. вкладов в Ферапонт. монастырь» Новгородские губ. Вед.». 1852 г., № 21 и у И. Бриллиантова «Ферапонтов мон.», стр. 90. К. Романов. «Древние здания в Ферапонтове монастыре». «Изв. Импер. Археол. Комиссии», вып. 28, стр. 109, 110].

Разоренный в смутное время казаками и литовцами, Ферапонтов монастырь скоро оправляется от этих бедствий и неизменно пользуется вниманием и царей из дома Романовых 1) [Отец царя «великий и святейший патриарх Филарет Никитич дал 50 рублев да общую минею, инока ц. Марфа Ивановна 50 р. да она же дала по иноке царице Марье Федоровне 50 рублев, да на церкву 30 рублев за царевну Ирину Михайловну». (И. Бриллиант., стр. 90)].

И отец царя, патриарх Филарет Никитич, и мать, ц. инокиня Марфа, и сам Михаил Феодорович делают ценные вклады в монастырь.

К началу XVII в. монастырь владел довольно крупным земельным участком и богатыми вотчинами. Судя по писцовым книгам, Ферапонтову монастырю принадлежали два погоста, да 4 села, да 2 сельца, да 52 деревни населенных, да 3 деревни пустых. Кроме этого, монастырю принадлежали обширные рыбные ловли по р. Шексне и на многих озерах. Благодаря жалованным грамотам, данным великими князями Ферапонтову монастырю, предоставлявшим широкие права монастырским крестьянам, свободу от многих податей, право судиться у игумена («опричь душегубства») и пр., монастырские земли были довольно многолюдны и давали хороший доход монастырю 2) [Многие грамоты монастыря помещены в А. А. Экспедиции I, 176, в «Акт. Юрид.» № 5 № 3, № 17. «Дополн. к Акт. Ист.», т. VI, № 74. Писцовые книги, изд. Рус. Геогр. Общ., ч.I, отд. 2 Спб. 1877. Белозерский у. 411–417 стр.].

Материальное положение монастыря ухудшается лишь во 2-й половине XVII в., когда тяжелые экономические условия, в какие были поставлены крестьяне того времени, отражаются и на монастырских крестьянах, а чрез них и на благосостоянии монастыря.

В 1664 г. монастырь существенно пострадал от пожара, истребившего около половины келий.

В это же время Ферапонтов монастырь делается местом ссылки патр. Никона. Осужденный собором 1666–1667 г., лишенный патриаршего сана бывший «Великий Государь всея Руси», всесильный патриарх, «собинный» друг ц. Алексея Михайловича, целых десять лет томится здесь в «больничных кельях», терпя и холод, и голод, а главное – душевные муки от незаслуженных обид, нанесенных ему его многочисленными и сильными врагами.

Памятником пребывания в Ферапонтове патриарха Никона, сохранившимся до сих пор, является небольшой каменный остров, устроенный патриархом Никоном, насыпавшим на дно озера множество крупных камней и водрузившим на этом острове крест. Никон любил удаляться на этот небольшой остров 3) [Остров имел 12 сажен длины и 5 ширины. В настоящее время вокруг острова образовалась отмель, поросшая осокой и тростником, что делает остров более обширным. Никоновского креста не сохранилось. Крест, стоящей теперь, устроен в недавнее время] для молитвы, что дало повод его врагам сочинять клеветы на него, будто он ездил сюда для волшебств и заклинаний, посредством которых он вызывал диавола, являвшегося к нему из озера в виде змия и передававшего Никону все, что говорилось про него в народе.

Ни больничных «кельишек», как их называл опальный патриарх Никон, отведенных на первое время для пребывания его здесь, ни обширных деревянных келий, построенных затем по указу Государя Алексея Михайловича для Никона по челобитью его, не сохранилось до настоящего времени. Не сохранились и переходы, ведущие из его келий в церковь около сушильной палаты. Сохранилась лишь одна Богоявленская церковь на св. воротах, в которой для Никона совершали богослужение, и в которой он молился отдельно от монастырской братии.

После удаления патриарха Никона отсюда в Кириллов монастырь в 1676 г., Ферапонтов монастырь быстро беднеет, и его здания и церкви медленно разрушаются; крестьяне почти не платят оброков, и настоятели своим плохим ведением монастырского хозяйства доводят монастырь до полного разорения. В годы секуляризации монастырских земель (1763–1766 г.) и закрытия многих монастырей Ферапонтов монастырь уцелел было от закрытия, и был зачислен в штат третьеклассных монастырей. Но, лишенный крестьян, земель и всяких доходов, он нуждался в правительственной субсидии на ремонт своих храмов и монастырских зданий, пришедших в значительную ветхость, и игумены монастыря возбудили ходатайство об отпуске значительных средств на поправку монастыря. Св. Синод, не желая отпускать казенных денег на это, придумал закрыть Ферапонтов монастырь, а монахов перевести в Савво-Вишерский монастырь, оставшийся в 1764 г. за штатом, но имевший приличные монастырские здания и храмы, о чем был составлен доклад в 1790 г. митрополитом Новгородским и Петербургским Гавриилом, но ходатайство это не было уважено Государыней Императрицей Екатериной II, и монастырь, может быть, остался бы штатным 1) [Дело на 3-х листах о переводе иноков Ферапонтова мон. в Савво-Вишерский мон. было неизвестно составителю обстоятельного и ценного в научном отношении описания Ферапонт. мон. И. И. Бриллиантову. Оно хранится в Синод. Архиве, № 51 за 1790 г. декабря 13-го и найдено нами, благодаря любезному содействию Л. К. Бродского, коему мы и выражаем свою благодарность] все время, если бы не повредили монастырю новые и настойчивые просьбы игумена Ферапонтова монастыря о выдаче казенных денег на ремонт монастырских зданий. Св. Синод ни за что не желал отпускать этих денег, а затруднительным положением древней Ферапонтовой обители воспользовались монахи Пензенского Спасо-Преображенского монастыря, закрытого пред тем в реформу 1764 г. Желая приобрести право на существование, какое имел Ферапонтов монастырь и получать казенное жалованье, какое положено было ему, как третьеклассному монастырю, они возбудили ходатайство, о переводе братии Ферапонтова монастыря в Пензу и о восстановлении их Пензенского монастыря, с передачей казенного жалованья Ферапонтова монастыря Пензенскому. Св. Синод согласился на эту комбинацию, избавлявшую его от забот о древнем монастыре, и Ферапонтовская обитель, существовавшая 400 лет, указом Св. Синода от 28-го апр. 1798 г., была закрыта и обращена в простую приходскую церковь. Богослужение в нем стало совершаться редко и лишь в одной из церквей (так как священник был один), древние здания стали ветшать еще более и частью были разобраны, частью разрушились сами. Прихожане были бедны и не могли реставрировать обширных монастырских храмов.

После исполнившегося в 1898 г. 500-летия со времени основания Ферапонтовской обители, игуменья Леушинского монастыря Таисия возбудила ходатайство пред Св. Синодом о восстановлении этого замечательного монастыря и открытии здесь женской монашеской общины. В 1904 г. Св. Синод уважил это ходатайство, и чрез 105 лет монастырь снова ожил. Кругом монастыря на старом месте устроена новая деревянная ограда, выстроены деревянные кельи для монахинь, устроена красивая светлая церковно-приходская школа для девочек с рукодельным классом, открыта монастырская странноприимная, восстановлен древний монастырский чин богослужения, и все церковные службы снова стали здесь совершаться каждодневно. Забытая гробница с мощами преп. Мартиниана, почивающего здесь, в древнем храме, посвященном его имени, снова стала привлекать благочестивых богомольцев, и монастырь, несмотря на его крайнюю бедность, уже насчитывает до 70 монахинь.

Древние храмы Ферапонтова монастыря и фрески соборной церкви Рождества Богородицы.

До настоящего времени в Ферапонтове сохранились следующие древние каменные храмы и здания: 1) соборный храм во имя Рождества Пресв. Богородицы с приделом во имя Св. Николая, XV в.; 2) церковь Благовещения с трапезой, 1534 г.; 3) колокольня, соборные паперти и сушило, XVI в.; 4) церковь преп. Мартиниана 1641 г. и 5) св. врата с церквой Богоявления, освященные в 1649 г.

Древнейшей из церквей является здесь соборный храм во имя Рождества Богородицы. Храм этот в 1904 и 1905 гг., а также колокольня и сушило, подвергнуты были тщательному изучению в архитектурном отношении учеником архитектурного класса Императорской Академии Художеств, ныне архитектором К. К. Романовым, которым и составлено весьма обстоятельное и ценное в научном отношении описание этих зданий, изданное Императорской Археологической Комиссией, с многими таблицами рисунков, планов и фасадов. Храмы Благовещенский с трапезой, преп. Мартиниана и надвратный – описаны академиком П. П. Покрышкиным. Ими же составлены прекрасные проекты реставраций, к сожалению, до сих пор не получившие осуществления за неимением средств. Между тем трещины, обезобразившие древние здания храмов, настойчиво требуют этих реставраций, грозя в недалеком будущем окончательною гибелью этих редких памятников древне-русского искусства.

Отсылая читателей к интересно и научно составленному подробному исследованию архитектуры Рождественского собора и др. зданий Ферапонтова монастыря, выполненному К. К. Романовым и академиком П. П. Покрышкиным 1) [«Известия Императ. Археолог. Комиссии». 28 вып., стр. 107–155], мы дадим лишь краткие сведения о внешнем виде храма Рождества Богородицы, который особенно ценен, помимо своей архитектурной красоты еще и тем, что он хранит в стенах своих замечательнейший памятник древне-русского искусства – фрески, принадлежащие кисти одного из лучших художников второй половины XV в., произведения которого ценились современниками не менее работ кисти другого художника древней Руси, Андрея Рублева, мастера начала XV в.

Рождество-Богородицкий собор занимает центральное место в ряду всех построек Ферапонтова монастыря. К сожалению, он сильно обезображен позднейшими пристройками: с северной и западной сторон он застроен крытой папертью, с южной – ризницей (часть паперти, отделенная стенкой) и церковью преп. Мартиниана.

Но если мысленно отнять все эти пристройки и представить древний Ферапонтовский храм в том виде, в каком он был построен архитектором вначале, своеобразная красота его простых, строгих, благородных архитектурных линий и изящество наружных украшений, несомненно, делают его выдающимся памятником русской архитектуры XV в.

Проф. Н. К. Никольский в своем исследовании о Кирилло-Белозерском монастыре, изучая особенности архитектуры соборного храма Успения, построенного почти одновременно с Ферапонтовским собором (в 1497 г.), и, нужно думать, судя по плану и архитектурным деталям того и другого, одними и теми же мастерами, делает заключение, что постройки эти есть произведение ростово-суздальских мастеров XV века, хотя не отрицает возможного влияния псковичей 2) [Н. К. Никольский. «Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство». Т. I, вып. 1, стр. 89–91].

Архитектор К. К. Романов, составлявший проект реставрации Ферапонтовского соборного храма и производивший обмер древних частей его, и давший описание собора, план и фасад храма в его первоначальном виде, также склоняется к предположению проф. Никольского. Устройство храма следующее.

Снаружи северная, южная и западная стены лопатками делятся каждая на три части. Верхние части стен оканчиваются закомарами по три с каждой стороны и каждая средняя закомара соответствует своду внутри собора. Архивольты закомар опираются на лопатки, делящие стены собора на три части. Капители пилястр обработаны в виде трех рядов кирпичей полуовальной тески, положенных друг на друга.

рис. 4

рис. 4

Под нынешней четырехскатной кровлей, выше закомар, увенчивающих стены, находится второй ступенчато-отступающий вглубь ряд закомар по три закомары с каждой из четырех сторон фасада; при этом средняя закомара каждой стороны соответствует ступенчатому своду собора, боковые же закомары чисто декоративные. Затем еще выше три декоративных кокошника прикрывают переход от квадратного плана к круглому в подкупольном барабане. В последнем окна расширены и укорочены; в древности в барабане было шесть узких и продолговатых окон. Изменена и форма главы, она увеличена и в древности имела шлемовидную, лишь слегка луковичную форму и, вероятно, была крыта свинцом.

При всей беспощадности переделок и пристроек, обезобразивших наружный вид Ферапонтовского собора, наружные украшения его, столь характерные для ростовских построек конца XV в., в значительной степени сохранились, и утраченные части легко могут быть восстановлены. Украшения эти состоят из широкого узорного пояса, идущего под закомарами по северной, западной и южной стенам здания. Верхнюю часть его образуют кирпичные карнизы, не выступающие за плоскость стены (рис. 2, 3, 4, 5, 6), нижнюю – терракотовые поливные балясинки во впадинах между двух рядов обронного орнамента растительного типа. Обронные орнаменты сделаны из обожженной глины в виде низких и широких плиток без поливы с лицевой стороны, т. е. из так называемых красных изразцов.

На северной стороне собора, почти на полсажени ниже широкого пояса от восточного угла, идет еще третий ряд терракот, который обрывается средней восточной пилястрой и не замечается на других частях стен. Он состоит из орнаментальных лилий в кругах, тонких и изящных по рисунку, и повторяется вперемежку с звериными изображениями на западной стене собора в паперти, немного выше уровня пола собора по обеим сторонам входной двери (см. рис. 1). Пояс восточной стены проще других, – без балясин и терракот. Верх купольного барабана также украшен изящным поясом из кирпичных узоров и терракот, значительно поврежденных при наделке новой главы.

Под нынешней четырехскатной кровлей, выше закомар, увенчивающих стены, находится второй ступенчато-отступающий вглубь ряд закомар по три закомары с каждой из четырех сторон фасада; при этом средняя закомара каждой стороны соответствует ступенчатому своду собора, боковые же закомары чисто декоративные. Затем еще выше три декоративных кокошника прикрывают переход от квадратного плана к круглому в подкупольном барабане. В последнем окна расширены и укорочены; в древности в барабане было шесть узких и продолговатых окон. Изменена и форма главы, она увеличена и в древности имела шлемовидную, лишь слегка луковичную форму и, вероятно, была крыта свинцом.

При всей беспощадности переделок и пристроек, обезобразивших наружный вид Ферапонтовского собора, наружные украшения его, столь характерные для ростовских построек конца XV в., в значительной степени сохранились, и утраченные части легко могут быть восстановлены. Украшения эти состоят из широкого узорного пояса, идущего под закомарами по северной, западной и южной стенам здания. Верхнюю часть его образуют кирпичные карнизы, не выступающие за плоскость стены (рис. 2, 3, 4, 5, 6), нижнюю – терракотовые поливные балясинки во впадинах между двух рядов обронного орнамента растительного типа. Обронные орнаменты сделаны из обожженной глины в виде низких и широких плиток без поливы с лицевой стороны, т. е. из так называемых красных изразцов.

На северной стороне собора, почти на полсажени ниже широкого пояса от восточного угла, идет еще третий ряд терракот, который обрывается средней восточной пилястрой и не замечается на других частях стен. Он состоит из орнаментальных лилий в кругах, тонких и изящных по рисунку, и повторяется вперемежку с звериными изображениями на западной стене собора в паперти, немного выше уровня пола собора по обеим сторонам входной двери (см. рис. 1). Пояс восточной стены проще других, – без балясин и терракот. Верх купольного барабана также украшен изящным поясом из кирпичных узоров и терракот, значительно поврежденных при наделке новой главы.

рис.5

рис.5

В собор ведут две двери, западные и северные, обе украшенные довольно своеобразно. Западная дверь обделана с фасада лопатками и колонками с шарообразной, разбитой на треугольники, бусиной в средине. Архивольт с заостренным подвышением избочен. Северная дверь перекрыта полукруглой аркой с подвышенным центром и снаружи украшена тремя рядами подставных балясинок, поддерживающих уступы наличников.

Таким образом, Ферапонтовский собор в архитектурном отношении являет собою все лучшие черты древне-русского зодчества. При простоте и разнообразии фасадных украшений, в нем соблюдены единство и строгая внутренняя гармония между всеми деталями.

рис.7

рис.7

рис.8

рис.8

В плане собор почти квадратный с тремя полукруглыми алтарными абсидами на восточной стороне. (См. рис. 00). Четыре столба (пилона) поддерживают ступенчато-приподнятые над сводами подпружные арки и купол на парусах, в каждом парусе устроено по голоснику, которые заметны и сейчас. Голосники встречаются и в других частях сводов (в щековых частях).

Рис. 9. Ворота и церковь Благовещения.

Рис. 9. Ворота и церковь Благовещения.

Все арки и своды стянуты железными связями, а купольный барабан перетянут деревянной балкой, к которой прикреплено медное высеребренное паникадило, дар царя Михаила Феодоровича. Собор освещен 16 окнами, 6 из них в барабане и 10 в храме. Все эти окна расширены или пробиты вновь, исключая окон северной и южной абсиде, сохранившихся в своем первоначальном виде, да окна в южной стене, застроенного церковью преп. Мартиниана. Благодаря этому, форма древних окон легко может быть восстановлена и в алтаре, и в храме. Храм двухпредельный. В средней абсиде находится престол храма во имя Рождества Пресв. Богородицы, в северной абсиде – жертвенник, в южной – престол во имя Св. Николая Чудотворца. Этот придел закрыт снаружи главным иконостасом, идущим во всю ширину церкви. Небольшой по размерам, он, тем не менее, красив и, как справедливо отзывается о нем архитектор Романов, поэтичен.

За 400 лет собор сильно изветшал. По свидетельству того же г. Романова, цоколи стен и пилонов слабы, так как кирпич перепрел и сыплется. Особенно плох цоколь в подвале северо-восточной части собора. Здесь почти на треть толщины стены кирпич высыпался, и выше появились большие трещины. Собор треснул в двух взаимно - перпендикулярных направлениях по главным осям, минуя лишь барабан купола. Особенно значительная трещина идет с севера на юг чрез окно в северной стене подвала, северную входную дверь, окна, подпружные арки и южные двери собора, ныне ведущие в ризницу. Вторая трещина, продольная, начинается от западных дверей собора, проходит чрез среднее окно, подпружные арки и, минуя купольный барабан, режет среднюю абсиду по окнам.

Эти трещины достигают в некоторых своих частях до ширины 0,04 сажени и грозят собору разрушением. Необходимо принять неотложные меры для спасения от гибели этого редкого и в высокой степени важного художественного памятника древне-русской архитектуры. Вопрос остается не решенным лишь из-за средств, так как трудами того же архитектора Романова выработан и проект реставрации Ферапонтовского храма.

Но драгоценность этого памятника искусства еще более увеличивается, как мы уже о том упомянули, благодаря тому, что внутри своих пострадавших от времени стен он сохраняет замечательные фрески, которые, по художественности исполнения и своей сохранности, должны занять одно из важнейших мест в истории древне-русского искусства конца XV и самого начала XVI в., – эпохи, наиболее интересной и в то же время всего менее освещенной и изученной исследователями русского искусства.

Вид Ферапонтова монастыря

Фрески Ферапонтовского соборного храма. Художник Дионисий и его дети Феодосий и Владимир.

Фресковая живопись покрывает все стены Ферапонтовского собора; время исполнения этой стенописи и имена мастеров, расписывавших храм, определяются точно следующей современной росписи собора надписью, писанною в две строки, приводимой в прилагаемом при сем рисунке. Вот эта надпись:

надпись

Полустертые слова надписи, в общем хорошо сохранившейся, легко могут быть восстановлены и в особенности последняя цифра даты стенной росписи. Ясно видная первая цифра з означает 7 тысяч от сотворения Mиpa, поэтому фрески написаны после 1492 г. Архиепископ Ростовский Тихон (Малышкин), упоминаемый в подписи, занимал Ростовскую кафедру с 1489 по январь 1503, когда он удалился на покой за немощью 1) [«Полн. собр. рус. лет.», т. VI, стр. 48]. Следовательно, фрески написаны не позднее января 1503 г. Выражение надписи и «при великом князе Василии Ивановиче» дает право отнести роспись к сроку, еще более точному, – не ранее начала 1502 г., когда произошло окончательное примирение у Вел. Кн. Василия Ивановича с отцом и он объявлен был официально соправителем и получил этот титул Великого Князя. Таким образом, стенная роспись Ферапонтовского монастыря была окончена не ранее 8 сентября 1502 года, а начата была за два года перед тем 6 августа 1500 года и полуистертая славянская цифра, бывшая за цифрой з, была , т. е. 8 (7008 – 1500 г.).

Конец XV и начало XVI в., как известно, было временем расцвета Ферапонтова монастыря. В это время в Ферапонтове, как мы уже выше упоминали, жили многие выдающиеся люди того времени. Монастырь своим укладом жизни, своей библиотекой воспитал в это время в стенах несколько святителей для Русской церкви и в числе первых из них был Филофей, бывший сначала игуменом Ферапонтова монастыря, а затем епископом Пермским и Вологодским, занимавший святительскую кафедру целых 30 лет (с 1471 по 1501 г.) и скончавшийся в том же Ферапонтове в 1508 г. Сюда писал свои послания Новгородский архиепископ Геннадий, ведший упорную борьбу с жидовствующими, здесь он находил себе единомышленников, а также книги, нужные для обличения еретиков 2) [См. «Послание 2 февр. 1489 г. арх. Геннадия бывшему архиепископу Ростовскому и Ярославскому Иоасафу» в «Чт. Общ. Ист. и Др.», 1847, т. VIII]. Сюда, как в известный центр образованности, приезжает инок Соловецкого монастыря Досифей, нуждавшийся в литературно образованном лице, которое бы могло составить ему житие Зосимы и Савватия, и, действительно, живший здесь в это время бывший митрополит Киевский Спиридон составляет ему это житие (скончался около 1503 г.). В это время жили и известные подвижники Галактион и друг его Савва, а также и единомышленник арх. Геннадия, архиепископ Ростовский Иоасаф из рода князей Оболенских, который, как богатый князь, без сомнения, наиболее других имел значение в деле внешнего и внутреннего благоустройства Ферапонтова монастыря.

Составитель жития преп. Мартиниана, написавший это житие в XVI в., следовательно, в сравнительно близкое время к годам росписи Ферапонтовского храма фресками, передает следующий рассказ о событиях, бывших незадолго пред этой росписью. В Ферапонтове случился пожар, охвативший деревянные постройки монастыря, трапезную, монашеские кельи и в том числе келью архиепископа Иоасафа. Монахи растерялись, видя, что имущество их гибнет, в особенности в отчаянии был Владыка Иоасаф, в горящей келье которого скрыта была его казна. На пожар прибежал в числе прочих Галактион 1) [О Галактионе, как о святом и прозорливце, предсказавшем рождение Ивана Грозного и взятие им Казани, см. в «Степенной книге» стр. 237–38; П. Г. Васенко, «Книга Степенная царского родословия» ч. I, стр. 173], отличавшийся особой строгостью жизни и несший, по благословению преп. Мартиниана, у коего он при жизни был любимым учеником, подвиг юродства; за этот подвиг Галактион удостоен был от Бога дара прозорливости и был почитаем особо братией. Видя отчаяние архиепископа Иоасафа, Галактион сказал ему: «что твориши, отче, Бога прогневляеши, скорбя». Иоасаф поведал ему, что у него в келье осталось сокровище, которое он жалеет потому, что приготовил его на нужды монастырские, «монастырского ради строения». Выспросив у Иоасафа, в каком месте кельи скрыто сокровище его, юродивый оградил себя крестным знамением и без всякого страха вошел в пылающую келью, быстро нашел, что нужно, и, вернувшись, ничем невредимый, передал выхваченное из огня сокровище в руки Иоасафа, сказав: «се, не тужи, о худом деле скорбиши». Между тем пожар разгорался и грозил охватить звонницу. Желая спасти ее, иноки начали рубить ее, но Галактион сказал: «сему не гореть», стал пред звонницей, и, действительно, по слову его, звонница не загоралась, а новая трапезная, которая пред тем только что была выстроена и о которой за несколько дней до пожара прозорливец Галактион сказал, что она не долговечна, – действительно сгорела.

Из этого рассказа не видно, был ли в то время выстроен Ферапонтовский каменный храм Рождества Пр. Богородицы. Судя по тому, что в числе горевших зданий не упоминается соборная церковь, а лишь деревянные здания трапезной, колокольни и монашеских келий, нужно предполагать, что каменной соборной церкви или еще совсем не было, или она только строилась – и на постройку ее («монастырского ради строения») и берег «сокровище некое» святитель Иоасаф. Спасенное прозорливцем Галактионом от огня, сокровище это архиепископа Иоасафа, несомненно, и пошло на благоукрашение Ферапонтова монастыря, и на эти средства, нужно думать, и был украшен стенописью соборный храм Рождества Богородицы.

Г. Романов в своем исследовании старой кладки собора, на основании некоторых данных, делает предположение, что собор не сразу после постройки был украшен живописью, а чрез некоторый, может быть, небольшой промежуток времени. Это предположение, в связи с рассказом жития Мартиниана о пожаре в Ферапонтовском монастыре, дает возможность приблизительно точно установить годы построения соборного храма Рождества Богородицы. Если пожар случился при архиепископе Иоасафе, «бывом» Ростовском, в период разгара строительства в Ферапонтове монастыре, то постройки эти воздвигались не ранее 1489 г., когда архиепископ Ростовский Иоасаф оставил кафедру и поселился в Ферапонтове, но и не позднее 1499, когда соборный храм должен был быть оконченным, так как в августе этого года начаты были работы по росписанию храма фресками, что могло бы быть только после того, как стены храма хорошо просохли и могли быть оштукатурены.

Теперь перейдем к выяснению личностей художников, трудившихся над украшением Ферапонтовского соборного храма.

В надписи на софите северной двери Ферапонтова монастыря автором росписи этой называется «Деонисие иконник с своими чады».

Имя Дионисия, как выдающегося художника второй половины XV века, до последнего времени почти неизвестно. В истории русского иконописания был более популярен художник с именем Дионисия – преп. Дионисий Глушицкий, написавший икону преп. Кирилла Белозерского, сохраняющуюся до сих пор около мощей преп. Кирилла в Кирилове монастыре и, кроме того, написавший целый ряд других икон, чтимых поныне в разных храмах Вологодской епархии (преп. Димитрия Прилуцкого в Спасо-Прилуцком монастыре, Успения Б. М. в Семигородной пустыни и др.). Преп. Дионисий Глушицкий был и резчиком по дереву, и кузнецом, и переписчиком книг, и даже «спириды т. е. одежды делаше». Он скончался в глубокой старости, 75 лет от роду 1 июня 1437 года 1) [О Дионисии см. брошюру В. К. Лебедева: «Иконописные труды преп. Дионисия Глушицкого». Вологда. 1895 г.].

О Дионисии же, художнике, жившем во второй половине XV в., сведений почти не имелось. В известном сочинении о русском иконописании Д. А. Ровинский поместил в списке иконописцев и имя Дионисия на основании двух летописных записей об участии его в написании Деисуса в соборную церковь Успения в Москве и другого Деисуса, праздников и пророков по заказу владыки Ростовского Вассиана. Но так как ни Деисус Успенского собора в Москве, ни Деисус владыки Вассиана не дошли до нашего времени, то летописные сведения эти, приведенные Ровинским, давали мало данных об этом художнике. Краткую заметку об участи Дионисия в росписи церкви Волоколамского монастыря извлек в свое время академик Ф. И. Буслаев из жития Иосифа Волоколамского (собр. соч. Ф. И. Буслаева, т. I, 211 – 212, изд. Акад. Наук). Проф. И. Некрасов в своей статье «К характеристике древне-русского иконописца» поместил выписку из рукописных житий святых чудо о Дионисии иконнике, не сообщив никаких данных, о каком Дионисии здесь идет речь. (Сборник Общ. древ. и иск. 1866 г.). Но все эти отрывочные и краткие сведения, разбросанные в разных сборниках, не останавливали на себе внимания исследователей русской иконописи, так как давали слишком мало данных для суждения об этом художнике. Предприняв кропотливый труд собирания сведений для биографии художника Дионисия и сведя затем в одно целое все эти разрозненные и краткие заметки о художнике Дионисии, встречающаяся в летописях, житиях святых, прологах и других памятниках древне-русской письменности, мы получили довольно определенный и довольно ценные данные для характеристики этого, как оказывается, замечательного художника второй половины XV века.

Самое раннее по времени сведение о художнике Дионисии находится в житии преп. Пафнутия Боровского, написанном архиепископом Ростовским Вассианом вскоре после смерти преподобного. Владыка Вассиан, ученик преп. Пафнутия, живший в Пафнутьевом монастыре, описывая построение каменной церкви в Пафнутьевом монастыре во имя Рождества Богородицы и труды, понесенные при этом преп. Пафнутием и его учениками, замечает: «сими соугоубными труды церкви же совершенное оукрашение приемлет, еже w живописцы Митрофана и Дионисия их пособников пресловоущих тогда паче всех в таковем деле» 1) [Рукопис. житие пр. Пафнутия, рукоп. Импер. Публ. Библ. гр. Толстого, отд. II, № 225]. Название Дионисия живописцем, т. е. иконописцем художником «пресловущем паче всех», т. е. знаменитейшим среди всех в то время, показывает ту высокую степень славы, коей пользовался уже в это время Дионисий. И эта похвала не простое риторическое восхваление Дионисия со стороны составителя жития архиепископа Вассиана, так как Вассиан, как мы увидим далее, хорошо знал Дионисия и действительно высоко ценил его талант. Время росписи Пафнутиевой каменной церкви определяется довольно точно: не ранее 1467 г., когда церковь была освящена, и не позднее 1477 г., когда преп. Пафнутий, при жизни которого расписана церковь, уже скончался. Из этого сообщения видно, что во главе художественной артели в Пафнутьевом монастыре стоял не один Дионисий, а некто Митрофан, очевидно старейший Дионисия по летам, и считавшийся старшиной артели, у которого Дионисий был помощником. В этом же житии преп. Пафнутия Боровского Вассиан рассказывает о следующем чуде, которое сотворил преподобный Пафнутий над Дионисием. Оказывается, что Дионисий сильно разболелся в Пафнутиеве монастыре ногами и не мог работать. Преп. Пафнутий сказал ему: «Дионисий, Бог да благословит тебя приступить к благому делу; начни работу и Бог и Пречистая Богородица даруют здравие ногам твоим». Дионисий, по сообщению жития, поверил словам святого, с радостью принялся за дело украшения церкви росписью и, действительно, «абие болезнь его отбеже». Эта болезнь «ног», мешавшая Дионисию приступить к иконописным работам в Пафнутьевом монастыре в начале, не была ли результатом простого соперничества между двумя художниками, ставшими во главе иконописной артели в Пафнутьеве монастыре, и не сошедшимися между собою на первых порах.

Затем, по свидетельству составителя того же Пафнутьева жития Вассиана, с художником Дионисием случилось тут же вскоре новое несчастие. Преп. Пафнутий запретил иконописцам, проживавшим в монастыре по случаю работ, вкушать в обители «мирские яствия, а повелел для этого «отходити в ближнюю весь». Иконописцы так и делали и столовались не в монастыре, а в соседней «веси», т. е. в селе. Но вот однажды, презрев заповедь преподобного, они захватили с собой в монастырь от обеда «ходило агнче с яицы учинено», т. е. баранью ногу, зажаренную с яйцами, и когда вечером сели за ужин уже дома, в монастыре, и хотели съесть это жаркое, как приступивший первым к этому кушанью Дионисий сразу заметил, что в яйцах оказалось множество червей. Дионисий страшно испугался, выкинул жаркое собакам, и вдруг почувствовал, что его сразу охватил «недуг лют», который состоял в том, что он не мог двинуться с места, и нападе скороб, т. е. чесотка, так что все тело его «в един час, яко един струп слияся» – т. е. покрылось какой-то сыпью (не приключилось ли с ним крапивной лихорадки)? Дионисий немедленно послал за преп. Пафнутием и, когда тот пришел, начал просить у него со слезами прощения за нарушение заповеди. Преподобный простил его и, взяв слово больше не нарушать монастырской заповеди, «повелел ударити в било», а болящему приказал идти в церковь, обещая скорое ему выздоровление. Отслужив здесь водосвятный молебен, преп. Пафнутий окропил болящего св. водой и приказал все тело смочить этой же освященною водою. Дионисий так и сделал; после этого на него тотчас же напал крепкий сон и, когда художник проснулся, то был совершенно здоров, а сыпь, как чешуя, отпала со всего тела, к великой радости болящего.

Весьма вероятно, что этот рассказ о чудесном исцелении Дионисия в Пафнутьеве монастыре передан архиеп. Вассиану самим художником, с которым Вассиан был хорошо знаком.

О качестве этой первой известной нам художественной работы Дионисия в Пафнутьеве монастыре есть свидетельство летописца, который, занеся под 1477 г. сведение о кончине преп. Пафнутия, о его трудах и подвигах, так отзывается о стенописи Дионисия без упоминовения имени иконописца: «и подписа ея (т. е. церковь) чюдно вельми и украси ея иконами и книгами и всякою утварью церковною, яко дивитися и самим тем самодержцем Русския Земли»... (П. С. Р. Л. VIII, 183, 184).

Из этой краткой летописной заметки можно видеть, что художественная работа Дионисия заставила говорить о художнике и слава об искусстве его дошла до Великого Князя. И действительно, под 1482 годом в летописи сообщается, что «иконники Дионисий да поп Тимофей, да Ярец, да Коня» приглашаются Вел. Кн. Иоанном Васильевичем III в Москву в новую соборную церковь Успения Божией Матери с тем, чтобы «написать Деисус с праздники и пророки», т. е. иконы для трехъярусного иконостаса в только что отстроенный тогда Аристотелем Фиораванти Московский Успенский собор, и художник Дионисий, стоявший здесь во главе иконописной артели, выполняет блестяще это великокняжеское поручение. Летописец, отмечая этот факт, говорит, что Деисус этот был «вельми чуден». (Русс. Врем. II, 168.). Того же лета (1482), сообщает далее Софийский Временник, «владыка Ростовский Вассиан дал сто рублев мастером иконником Дионисию, да попу Тимофею, да Ярцу, да Коне писати Деисусы в новую церковь святую Богородицу, иже и написаша чудно вельми, и с праздники, и с пророки». (Соф. Врем. II, 224). Таким образом, в 1482 г. Дионисий с теми же лицами, т. е. с попом Тимофеем, Коней и Ярцом, пишет Деисусы, т. е. иконы для иконостаса для тяблов в новую церковь Богородицы по заказу известного уже нам ученика преп. Пафнутия и списателя жития его, архиепископа Ростовского Вассиана, который, высоко ценя талант художников, заплатил им за эту работу сто рублев (Лет. русск. III, 177), сумму большую, по тому времени, так как Деисус, по словам летописца, был написан «чудно вельми». (Русск. Времен. II, 138).

Так как летописец, составлявший Софийский Временник, не поясняет, в какую новую церковь Богородицы писал Дионисий с своей иконописной дружиной Деисусы, то это вызвало целый ряд предположений, и в одно время даже целый ученый спор между проф. С. А. Усовым, А. С. Павловым и И. Д. Мансветовым. Последний вместе с Ровинским утверждают, что Дионисий украсил своею живописью по заказу Вассиана Ростовскую Богородичную церковь, проф. Павлов делает предположение, что Вассиан нанял Дионисия написать иконостас, в церковь Благовещения на Ростовском подворье в Дорогомилове, проф. же Усов склоняется к мысли, что это летописное известие Софийского Временника о плате Вассианом 100 рублей Дионисию относится к той же росписи Успенского Собора в Москве, о которой сообщает Русский Временник под 1482 г. (См. Древности И. Моск. Арх. Общ. Т. IX, вып. II и III).

Ввиду того, что Ростовский собор, горевший неоднократно в XVI–XVIII в., не сохранил в себе ни древней стенописи, ни древних икон в иконостасе, то решить вопрос, в какую именно «новую церковь Богородицы» написал Деисус Дионисий на средства Вассиана, арх. Ростовского, довольно трудно. Несомненно одно, что в летописях относительно этого факта вкралась какая-то ошибка.

Из тех же летописей известно, что архиепископ Ростовский Вассиан умер в 1481 г., следовательно, он не мог дать в 1482 г. ста рублей Дионисию за роспись Успенского собора, – как это предполагает проф. Усов, – которая окончена была уже тогда, когда Вассиана не было в живых. Следовательно, Вассиан платил Дионисию гораздо раньше 1482 г. за какую-то другую художественную работу. Соглашаясь с доводами проф. Усова, что плата эта была за роспись Богородичной новой церкви, каковыми трудно было считать Ростовский собор и Дорогомиловскую церковь Благовещения, отстроенные задолго перед тем (более 70 лет), остается предположить, что за Вассиановы деньги выполнена Дионисием роспись какой-то другой Богородичной церкви, украшенной еще при жизни Вассиана.

В том же Русском Временнике есть глухое упоминание о том, что перед 1482–3 годом производилась роспись новой Богородичной церкви – Благовещения на княжем дворе в Москве, которая была прервана Аристотелем Фиораванти, нашедшим кладку Благовещенского собора не прочной в сводах («по казну») и переложившим собор, начиная «с подклета». «Того же лета (1483) – говорится в Русском Временнике, – разруши князь велики Благовещенье на своем дворе, подписанную только по казну и по подклет, и заложи казну около того подклета и полату кирпичну с казнами» (П. С. Л. VI, 235). Не была ли эта роспись Благовещенской церкви произведена Дионисием по заказу Вассиана, бывшего духовником Великого Князя Иоанна Васильевича III и имевшего много поводов к тому, чтобы сделать это пожертвование на роспись великокняжеской церкви, именно в это время, когда он жил в Москве и принимал деятельнейшее участие в государственных делах и в особенности в освобождении Руси от нашествия хана Ахмата. Пожертвование это могло быть и в виде благодарности великому князю, за его заступничество за Вассиана в споре последнего с Кирило-белозерскими старцами, сделавшими попытку уйти из-под власти ростовского епископа, о чем подробно говорится в житии Иосифа Волоцкого.

Под тем же 1482 годом, когда была закончена роспись Деисуса Успенского собора в Москве, Софийский Временник отмечает еще следующую художественную работу Дионисия. «В лето 1482, – говорит летописец, – сгоре икона Одигитрие на Москве в церкви каменой святого Вознесения, чюдная Богородица гречьского письма в туже сделана, яко же в Цареграде чюдная, еже исходит во вторник да в среду на море; толико образ той сгоре да кузнь (т. е. оклад), а доска ся отстала. И написа Денисей иконник на той же дске в той же образ» (Соф. Времен. II, 225).

Из других художественных работ Дионисия, выполненных Дионисием около этого же времени, следует отнести Деисус, пожертвованный Углицким князем Андреем Васильевичем Меньшим в Спасо-Каменный монастырь, о чем есть упоминание и в Истории Рус. Иерархии (т. IV, стр. 233), причем автор Истории, незнакомый с именем Дионисия, как знаменитого иконописца того времени приписал этот Деисус Дионисию Глушицкому, умершему гораздо ранее (1437). Что должно разуметь под этим Деисусом – икону ли Спаса с предстоящими Б. М. и И. Предтечей или иконостас и целую роспись церковную – неизвестно. Скорее можно предположить последнее, так как в 1481 г. соборный храм Спасо-Каменного монастыря был только что отделан и нуждался в росписи и иконостасе.

Спустя два года после работы в Московском Успенском соборе в 1484 г. мы видим Дионисия во главе новой иконописной артели в трудах по украшению иконами каменного соборного храма, только что отстроенного перед тем в Иосифовом Волоколамском монастыре.

Преп. Иосиф Волоцкий, ученик и постриженик преп. Пафнутия, живший в Пафнутьевом монастыре во время росписи Дионисием Пафнутьевского соборного храма, хорошо, конечно, знавший этого знаменитого художника, когда сам основал свой Волоколамский монастырь и воздвиг в нем каменную церковь, то упросил Дионисия украсить свой новосозданный храм иконами.

Списатель жития преп. Иосифа Волоколамского (ум. 1515 г.), составленного 30 лет спустя после смерти преподобного, Савва Черный, епископ Крутицкий (ум. 1552 г.), сообщает, что Дионисий исполнил просьбу преподобного и стал во главе артели иконописцев, которую составляли: старец Паисий, дети Дионисия – Феодосий и Владимир и два братанича, т.е. племянника преп. Иосифа – Досифей и Вассиан, бывшие впоследствии первый – епископом Крутицким, второй – епископом Коломенским. Эти лица и написали иконы соборной церкви Успения Божией Матери в Иосифове Волоколамском монастыре. При этом Савва, епископ Крутицкий, сообщая об этой художественной работе Дионисия, его детей и сотрудников, и не находя слов для изображения превосходства этих художников и их работ, называет Дионисия и его сподвижников «изящными и хитрыми в Русской земле иконописцы, паче же рещи живописцы» (житие Иосифа Волоколамского, напечат. в Чт. Моск. Общ. Любит, д. пр. 1865 г.).

Насколько высоко ценились художественные работы Дионисия, мы можем заключить из следующего факта, приводимого преосвящ. Саввой, еп. Крутицким, в том же житии преп. Иосифа Волоцкого.

В одно время у преп. Иосифа возникли недоразумения с удельным Волоколамским князем Федором Борисовичем, во владениях которого находился самый Волоколамский монастырь. Недоразумения эти так обострились, что преп. Иосиф хотел уже уйти из пределов Волоколамска, но был упрошен братией, которая, не желая разорения монастыря, умоляла преподобного примириться с князем. Уступая этим просьбам братии, преп. Иосиф сделал попытку смягчить немилость князя «и начать преподобный, – говорит списатель жития, – князя мздою утешати и посла к нему иконы Рублева письма и Дионисиева» (см. Житие, изд. общ. л. д. пр. 1865 года). Сопоставление имен этих двух знаменитых художников иконописцев XV века всего более ясно показывает ту славу, какой пользовался у современников Дионисий. Иконы его кисти ценились, и подобно тому, как иконы письма Андрея Рублева передавались из рода в род в высокознатных семействах и о них считалось нужным говорит особо в духовных завещаниях, как о вещах высокой ценности, так и о иконах Дионисия мы находим во вкладных книгах и в описях ризниц такие же отметки. В библиотеке Иосифова Волоколамского монастыря мы нашли рукопись XVI в. – «книги дачные старые, подлинные», – (№ 684), в которой в числе вкладов в монастырь отмечены особо, как наиболее ценные пожертвования – иконы Дионисиева письма, дополняющие, кстати, и наши разыскания о художественных работах Дионисия, его сыновей и его артели. На листе 86 этой рукописи мы читаем следующее: «Поминати влдку Васьяна Коломенского (Топоркова) во вседневном списке и в сенанице доколе монастырь пречистыя стоит, ис повседневнаго списка не выгладити, а дал на то по собе три образы, образ пречистые Одигитрие да на дву образах шестодневец а все те три образы Дионисиева письма».

Вассиан, сам иконописец, бывший в числе помощников иконописной артели, украшавшей церковь Волоколамского монастыря является, без сомнения, наиболее компетентным ценителем искусства Дионисия и его вклад в монастырь икон именно – Дионисиева письма достаточно свидетельствует о той степени уважения, какое питал Вассиан к художественным произведениям Дионисия.

В той же рукописи лист 87 гл. 163: – «Поминати Влдку Савву Крутицкого, (составителя жития преп. Иосифа), как преставится, во вседневном списке доколе монастырь пречистыя стоит, а дал на то по собе образ пречистыя Одигитрия с крыльцы Дионисиева письма серебром обложен позолочен, да две камки черных да (60) рублев».

Но в особенности драгоценные данные о художественных работах Дионисия в Иосифо-Волоколамском монастыре заключаются в рукописи Иосифо-Волоколамского монастыря 1545 г., которую мы нашли в монастырской библиотеке и печатаем в приложении.

Это опись монастырского храма, ризницы и библиотеки, составленная старцем Зосимой и книгохранителем Паисием в 1545 году, следовательно, тридцать лет спустя после смерти преп. Иосифа Волоцкого, основателя монастыря. В этой рукописи описаны иконы, бывшие в то время в монастырских церквах и «кузнь» у икон, т. е оклады и прочие драгоценные украшения, с обозначением мест, которые эти иконы занимали, и, что самое важное, с точным указанием, кем каждая икона была написана. Эта драгоценная опись сообщая целый ряд имен художников-иконописцев, украсивших церковь иконами, а также писцов и переписчиков книг, дает нам возможность представить ясно убранство церквей в конце XV и начале XVI века и разрешить вопрос, какие иконы в то время разумели под словом Деисус и какие назывались местными иконами и проч.

По этой описи мы узнаем, что в числе икон, бывших в главной церкви Волоколамского монастыря, было 9 икон кисти знаменитого Андрея Рублева. Из этой же описи видно, что в Иосифовом Волоколамском монастыре художником Дионисием написан был «Деисус большой»: в тябле 9 икон и два столпника, да 19 икон праздников, да 6 икон пророков, всего 36 икон, царские врата с 4 евангелистами и Благовещением Божией Матери. Им же написаны Деисусы в прочих церквах, т. е. иконы для иконостасов и много местных икон. Словом, кисти Дионисия, согласно этой описи, в Волоколамском монастыре принадлежит целых 87 икон.

Другим сотрудникам Дионисия – Паисию принадлежит 20 икон, и детям Дионисия, Владимиру, – Деисус стоячий в 9 икон в Богоявленской церкви и 8 икон пророков на 4 досках, другому сыну Дионисия, Феодосию, опись приписывает 20 икон. Тут же сообщаются имена иконописцев – Михаила Елина, Федора Новгородцева и Михаила Конина, сына иконописца Кони, расписывавшего Успенский Собор вместе с Дионисием, которые также принимали участие в работах Дионисия в Волоколамском монастыре.

О художественной деятельности Дионисия и его сыновей в 90-х годах XV в. мы не имеем пока документальных данных, но можно с уверенностью сказать, что деятельность эта была сосредоточена главным образом в Москве, где в течение всего конца XV в. шла спешная перестройка всего кремля и целого ряда церквей, из коих в 80-х годах XV в. было выстроено несколько церквей и вновь. Так, кроме Успенского и Благовещенского собора в кремле, в то время летописец упоминает о следующих постройках: «Лета 1479 заложи церковь князь великий камену Иоанна Златоуста на посаде»... (П. С. Л., VI, 223). «Того же лета разобраша старую церковь на Троицком дворе, бе бо трухла вельми и заложиша новую на том же месте»... (ibid). «Того же лета на Москве у Рождества пречистые, иже у Лазаря Святого верх падеся, никако напрасно и страшно в нощи, иконы поби и множество в казне великого князя судов изби». (П. С. Л., VI, 223). – Эта церковь тогда же была переложена Аристотелем Фиораванти. Под 1482 г.: «того же лета заложи церковь камену князь великий Сретение Св. Богородица на поле»... (П. С. Л., VI, 232).

«Того же лета заложиша церковь Богоявления камену и кирпичем делаша в городе на Троицком подворье, а старую каменную же разрушишя». (П. С. Л., VI, 233).

«1483 г. заложи церковь кирпичну Спас Святый за Яузою игумен Чигас»... Эта церковь затем в 1547 г. сгорела и летописец упоминает, что сгорела при этом и «чюдная живопись». (Степен. Кн. II, стр. 245).

«Того же лета (1483) заложи Чюдовский архимандрит трапезу камену, а старую разруши»... (П. С. Л., VI, 235).

Л. 1485-го. «свершена бысть церковь Ризположенье на митрополиче дворе Митрополитом Геронтием» (ibid., стр. 236).

Словом, это была самая горячая пора плодотворной деятельности знаменитого итальянца Аристотеля Фиораванти, пребыванием коего в Москва великий князь пользовался для спешного возведения нужных в кремле храмов, стен, башен и дворцов. Падение Успенского собора, выстроенного неискусно псковичами, а затем и ц. Рождества Божией Матери у Лазаря Святого, о коем упомянул летописец, слишком напугало князя и он спешил переложить все храмы, начиная с своего придворного Благовещенского, и настроить вновь достаточное количество церквей, по планам и под наблюдением такого искусного строителя, каким оказался «хитрый» Аристотель Фиораванти. Без сомнения, все эти церкви, воздвигнутые им, нуждались в украшении иконами и стенописями, и для Дионисия с его сыновьями, искусство которых в это время было у всех на виду, предоставлялось широкое поле для художественной деятельности.

То обстоятельство, что в летописях того времени нарочито не упоминается о росписях всех этих перестраивавшихся и строившихся вновь в Москве церквах, о снабжении их Деисусами и местными иконами, не дает еще само по себе права делать заключений отрицательного характера. Летописцы русские вообще скупы на сообщения о художественных работах того времени и отмечали только наиболее выдающиеся из них, как например, – росписи Успенского или придворного Благовещенского собора, выполненные по заказу великого князя, или иконы Одигитрии, всенародно чтимой, гибель которой от огня, конечно, очень поразила современников, заставила долго говорить об этом необычайном случае и понудила летописца внести сведение об нем в летопись, а в виду выдающейся известности художника, писавшего икону, упомянуть и его имя.

Нет никаких известий в летописях и о росписи Ферапонтовского храма, произведенной Дионисием, его сыновьями и его художественной иконописной артелью в 1500–1502 гг., и лишь благодаря древней надписи, сохранившейся на софите северной двери Ферапонтовского храма, современной самому расписанию его, мы узнаем об этой важнейшей художественной работе Дионисия.

Роспись Богородичного храма в Ферапонтове в 1500–1502 гг. была по-видимому последней крупной работой Дионисия, которую он выполнил вместе со своей художественной артелью, в которой работали его сыновья, Феодосий и Владимир.

В 1508 г. в ответственной работ по расписанию придворного Благовещенского собора в Москве во главе Дионисиевской иконописной артели стоит уже не Дионисий, как это было при выполнении великокняжеского заказа в 1480–82 гг., а «Феодосий, Дионисиев сын». (П. С. Л., VI, 235). Сам Дионисий или умер в промежуток между 1502 и 1508 гг., или устарел и прекратил свою художественную деятельность, передав свою роль руководителя художественной мастерской сыну своему Феодосию, унаследовавшему, очевидно, талант своего отца и продолжавшему пользоваться его славой в начале XVI в.

Что касается до работы по росписи Благовещенского храма Феодосия Дионисиева, о чем упоминается в летописях под 1508 г., то судить о том, что здесь выполнено самим Феодосием и что отцом его, – в настоящее время довольно затруднительно, между тем как этот вопрос при рассмотрении и оценке художественной деятельности Дионисия небезынтересен. Благовещенский придворный собор два раза подвергался пожарам и был переписан не менее пяти раз, а в нескольких частях и даже более того. Последняя реставрация этой стенописи, произведенная в 1882–1895 гг. иконописцем Сафоновым, была не совсем удачна и, что в особенности печально – она уничтожила многие следы древнейших работ именно Дионисия (1480–81) и Феодосия (1508), открытые художником Фартусовым, который старался доказать, что следы открытых им фресок в первоначальных слоях штукатурки, поразивших всех археологов своим необычным стилем, принадлежали кисти Андрея Рублева. Вполне разделяя мнения художника В. К. Фартусова 1) [Древности. Труды Ком. по сохр. памятник. Имп. Моск. Арх. Общ., т. III. См. ст. А. И. Успенского. 32] относительно времени построения различных частей Благовещенского собора, к каким он пришел после тщательного исследования строительных материалов, соборных стен и сводов, и различных способов кладки их, – на основании этих наблюдений и заметок летописей того времени, мы приходим к тому предположена, что Благовещенский собор, расписанный в 1408 г. Феофаном Греком, Даниилом и Андреем Рублевым, был, весьма вероятно, снова расписан Дионисием около 1480 – 82 г. на средства архиеп. Вассиана (как мы о том выше упомянули), а в 1508 г. Феодосий закончил и дополнил роспись отца, причем красочные фона росписи были заменены золотыми («подписа златом»... П. С. Л , VI, 128).

Г. Фартусов приводит следующую, весьма убедительную, причину, вызвавшую вторичное расписание собора около 1481 г., а затем указывает и причину необходимости разрушения верхов собора в 1482 г. «только что подписанного».

Около 1480 г. старый пол был приподнят, древние фрески 1408 г., покрывавшие стены, нужно было приподнять выше, а, следовательно, переписать, что и было сделано Дионисием около 1481 г. (когда арх. Вассиан был еще жив). Следы этого «повышения» фресок Фартусов видел при реставрации в 1882 г. Но как только что была произведена эта работа, и сделан был новый пол и под ним свод, как заметили, что свод под полом, где устроена была «казна», стал распирать стены здания, и своды стали грозить падением. Вел. князь велел «верх» (т. е. своды) разобрать, покрыть на время церковь «лубьем», сложить новые своды и, для укрепления здания, связать его новыми пристройками галерей, сеней и проч. Часть этой работы была закончена в 1489 г. и в этом году было освящение выстроенной вновь церкви «на сенях»; а затем, когда кладка сводов просохла и окрепла, в 1508 г. Феодосий Дионисиев поправил и дополнил незадолго перед тем выполненную роспись, несомненно, попорченную при перекладке сводов собора, и украсил ее «златом».

Таким образом, в Благовещенском соборе нужно различать работу иконописной артели Дионисия, выполненную до 1480–1 г. при участии его самого, а в 1508 г. и 1515 г. – уже без его участия 1) [Интересна и поучительна та история, которая произошла при реставрации фресок Благовещенского собора в 1882 г., о которой сообщает г. Успенский в своей статье о стенописи Благовещенского собора на основании документов Архива Госуд. Двора (Древности, т. III, 120–30). Художник Фартусов, снявши несколько слоев штукатурки, покрытой росписями позднейшего времени, открыл на последнем слое тонкого известкового раствора прикрепленного к древним стенам гвоздями, целый ряд фрагментов таких фресок, которые, по свободе и правильности рисунка, совсем не подходили к известным сложившимся у иконописцев-старинщиков, а по их примеру и у некоторых археологов, к тем обычным чертам, какими характеризуется иконный стиль известных им произведений иконописи XV-XVI в.

Иконописцы-старинщики, зорко следившие за тем, что делается в Благовещенском соборе Фартусовым, заявили в Комиссию Московского Археологического Общества, заведывавшую этой реставрацией стенописи Благовещенского собора, протест против Фартусова, обвиняя его в искажении древних фресок и чуть ли не в сочинении их вновь. Обвинение это имело долю своей силы лишь в том смысле, что Фартусов, открывая древние контуры совершенно правильных анатомически фигур и оживляя их, конечно, невольно вносил в эти очерки контуров, там где они представляли дефекты, свой «академический» стиль и таким образом невольно вызывал сомнение в правильности сделанных им открытий. Художник Фартусов, несмотря на свою горячую защиту против этих обвинений, возведенных на него старинщиками-иконописцами, заинтересованными в получении выгодной работы в Благовещенском соборе, был устранен от дела реставрации. Вот что писали Члены Реставрационной Комиссии Г. Г. Резанов и М. П. Боткин 18-го декабря 1884 г. председателю Комиссии гр. Орлову-Давыдову: «Реставратор в начале вел открытие древней стенописи весьма успешно, но затем дозволил себе отступления, вредные для дела. Может быть, что они были последствием некоторого утомления от долгой и кропотливой работы при снятии нескольких наслоений, так как в последнее время даже в появляющихся пятнах художнику начали представляться формы и очертания, которые, дополняя и дорисовывая, он превращал в головы и фигуры, идущие, однако, в разрез с общей композицией. Всматриваясь в них, убеждаешься, что ни один хороший старинный художник не испестрил бы стены головами и руками без всякой связи и смысла. Главное достоинство древней живописи – высокая простота и некоторая архаичность (?); впрочем, г. Фартусов сам сознался, что начал видеть эти образы уже после двухлетней работы... Фартусов-реставратор вошел в совершенно чужую ему роль». (Древн. 1909 г. т. III, 162).

Фартусов счел себя особенно обиженным этим обвинением в умышленном изменении и подрисовке открываемых фресок и горячо протестовал против неверности этих обвинений.

.Мысль о возможности создать такие замечательные типы, – пишет он в свое оправдание гр. Орлову-Давыдову, – без эскиза, натуры, угля и карандаша, с одним перочинным ножом в руке и кистью для ретуши, странна и невозможна потому, что этого не могут сделать самые лучшие художники не только России, но и всей западной Европы; не смог создать ничего подобного и я, работая даже в храме Христа Спасителя в Москве, хотя и написал там до двухсот изображений, употребляя все силы своего знания, со всеми приспособлениями, – эскизами, картонами, этюдами с натуры и проч. Тот факт, что, при некотором навыке, даже мой помощник, который не в состоянии без этих следов написать не только такую, какая открыта, но и имеющую некоторое подобие головку, легко восстановляет черты рисунка замечательной правильности и красоты, служит этому еще большим подтверждением действительного существования древнего рисунка, а не фантастического сочинения его реставратором, увлеченным работой. Стоит взглянуть на открытия и реставрированные части изображения или фотографические снимки, чтобы убедиться в справедливости сказанного. (ibid. Л., 162). К сожалению, комиссия не имела ни времени ни достаточных данных, чтобы разобраться в этом деле, и, под влиянием заинтересованных в этом деле старинщиков, передала реставрацию Благовещенского собора Палеховскому иконописцу Н. М. Сафонову, а тот варварски замазал все эти фрагменты открытых Фартусовым фресок, к счастью, им сфотографированным, так что мы теперь имеем некоторую возможность решить, кто был прав и кто виноват в этом печальном для науки и русского искусства недоразумении].

Для характеристики искусства Феодосия, участвовавшего в стенописи Ферапонтова монастыря и Благовещенского собора, мы имеем драгоценный памятник, дошедший с его именем, четыре миниатюры в рукописном Евангелии 1507 г., изображающие четырех евангелистов, и целый ряд орнаментальных заставок и инициальных букв, прекрасно выполненных им для боярина Ивана Ивановича Третьякова, бывшего дворцовым казначеем при дворе Вел. Кн. Василия Ивановича III 1) [Боярин Ив. Ив. Третьяков пользовался большим влиянием при дворе Вел. Князя. Евангелие 1507 г., написанное каллиграфом, скрывшим свое имя под инициалами Ник. и М. Я. Медоварцевым, могло быть поднесено в дар Третьякову пред получением иконописного заказа в Благовещенском соборе или при выполнении этой росписи, когда Феодосию приходилось часто иметь дело с казначеем Вел. Князя]. Евангелие это ныне хранится в Имп. Публ. Библиотеке, куда поступило из собрания М. П. Погодина. Миниатюры Феодосия в 1880 г. были изданы Имп. Общ. Люб. Др. Письменности, как выдающиеся по своему художественному исполнению (см. № LVIII), причем о Феодосии не было сообщено точных сведений. Несколько черт для характеристики самой личности Феодосия сохранилось в житии Иосифа Волоцкого, где он упоминается, как строгий ревнитель православия, беспощадный обличитель жидовствующих и борец с этим еретиками. В житии приводится целый рассказ Феодосия о некоем священнике еретике 2) [Рассказ Феодосия иконника о еретике – жидовствующем священнике: «В то время живописец Феодосий, сын живописца Дионисия мудрого, рассказал Иосифу (Волоцкому) следующее чудо: Один из жидовствующих еретиков покаялся; ему поверили и даже поставили во священники. Однажды, отслужив литургию, он принес домой чашу со святыми дарами и вылил их в печь на огонь. Жена его в это время варила пищу и увидела в печи в огне «отроча малое», которое проговорило: ты меня здесь предал огню, а я тебя там предам огню. При этом внезапно раздвинулась крыша дома, прилетали две большие птицы и взяли отроча и полетели на небо; а крыша опять покрыла избу, как и прежде. Жена пришла в сильный страх и ужас. Об этом событии она рассказала соседям. Услышав об этом, игумен Иосиф усерднее прежнего стал внушать Великому Князю, чтобы он не верил лицемерному еретическому покаянию. Государь приказал заключить всех еретиков в темницы на всю их жизнь»... (Жит. Иосифа Волок., Саввы, еп. Крутицкого, 1886 г. М. стр. 29–30)] и есть данные что Феодосий был в переписке с преп. Иосифом Волоколамским, до конца жизни чтил его и его монастырь. В вышеупомянутой рукописной вкладной книге И. Волоколамского монастыря сохранилась следующая запись: «поминати Феодосия иконника Дионисиева сына, доколе монастырь пречистые стоит, из повседневного поминания не выгладить, за то Феодосий подписывал церковь, да дал на то землицу и ту землицу продали, а взяли на ней м (40) рублев, на те деньги купили и (2) деревни на фаустовой горе, а дали на них (40) рублев».

Подводя итоги всем этим кратким и отрывочным сведениям, касающимся художника Дионисия и его «чад», разбросанным в разных памятниках древне-русской письменности, мы должны признать, что сведения эти чрезвычайно скудны относительно внешних биографических данных этого замечательного русского художника. Мы не знаем даже, где он родился, где получил свое первоначальное художественное образование. Но эти сведения о Дионисии, несмотря на свою краткость и отрывочность, тем не менее, весьма ценны в том отношении, что, при наличности работ его, сохранившихся в Ферапонтове, монастыре, дают возможность заключать о весьма важной роли его в истории русского искусства в конце XV и начале XVI в. Судя по всем этим данным, Дионисий был крупной художественной личностью и оставил по себе глубокий след в русском искусстве, оказав на него мощное влияние. Стоя во главе целого ряда иконописных артелей, сначала один, а затем при помощи своих талантливых детей, он в течение 30 лет неутомимо работает на громадном пространстве почти всей обширной тогдашней Московской Руси, украшая своими иконами и стенными росписями и важнейшие столичные храмы Москвы, первые святыни Московской Руси, – Успенский собор и Благовещенский, – и все только что построенные храмы в новых религиозно-культурных центрах крепнувшей тогда и возрождавшейся после татарского ига Руси, центрах, основанных последователями отца северно-русского монашества, преп. Сергия, преп. Пафнутием Боровским в Боровском монастыре, Иосифом Волоцким – в Волоколамском монастыре, Ферапонтом и Мартинианом Белозерскими – в Ферапонтове, а также и в других местах, т. е. и в самом центре Москвы, и на окраинах Московского Княжества, как на юге, так и на севере. Служа высоким образцом для всех современных ему иконописцев, как «мудрый», как «хитрый и преизящный» не точию иконописец, «паче же рещи живописец», Дионисий на всем почти пространстве тогдашнего Московского княжества насаждает свое художество при посредстве своей иконописной артели. Являясь художественным центром, артель эта каждый раз, при работах в том или другом монастыре, пополнялась местными мастерами, и, таким образом, местные иконописцы художники, участвуя в художественных работах Дионисия и его дружины, среди которой выделялись особыми дарованиями его дети (сын Феодосий), невольно усваивали мастерство Дионисия, его манеру и подпадали под сильное влияние его могучего таланта. Так, в Иосифо-Волоколамском монастыре мы видим в числе сотрудников Дионисия двух племянников преп. Иосифа Волоцкого, ставших впоследствии епископами, Вассиана Коломенского и Досифея Крутицкого. Эти лица затем, в своих епархиях, в свою очередь, несомненно, благотворно влияли на развитие местного иконописания в духе Дионисия.

В Успенском соборе в Москве и в церкви «святыя Богородицы» Дионисий имеет в числе помощников попа Тимофея, Ярца и Коню. Эти два последних мастера, в свою очередь, являются также весьма видными художниками в конце XV и начале XVI в., а Ярец даже родоначальником целой фамилии придворных иконописцев, великокняжеских и царских. Сын Ярца, Иван Дерма, был государевым иконником и с его именем дошли до нас в подлиннике краткой редакции святцы месяц октябрь1) [Н. П. Лихачев, «Род иконописцев», СПБ. 1908, стр. 1]. Имя его как выдающегося мастера, упоминается в летописях под 1509 г. в известии о расписании Св. Софии Новгородской, каковую работу он производил вместе с Андреем Лаврентьевым. Его же работы было 12 икон праздников на полотне, послужившие вкладом в Ферапонтов монастырь в 1552 г. Внук этого Ярца и сын Ивана Дермина, Посник Дермин, является также придворным иконописцем и в 1589–90 г. выполняет царские заказы, между прочим, в Грузии у Иверского царя Александра 2) [Н.П.Лихачевъ.3–4стр., С. А. Белокуров. «Сношения России с Кавказом» В. I., стр. 124-125].

Сын другого сотрудника Дионисия – Кони (Конона?), Мисаил Конин, принимает участие в расписании Волоколамского монастыря, и из монастырской описи 1545 г. видно, что Мисаилом Кониным исполнено 5 икон 3) [См. Прилож. Опись Иосифова Волоколамского монастыря 1545 г.].

Сам Феодосий, сын Дионисия, продолжавший дело отца, работает в 1508 г. в придворном Благовещенском собора в Москве «с своими чады», т. е. с детьми, тоже иконописцами и с иконописцами и с учениками, следовательно имеет свою мастерскую и артель иконописцев художников, как и Дионисий.

Н. П. Лихачев в своей весьма ценной заметке о роде иконописцев Дерминых, в течении целого столетия служившего сначала великим князьям, а затем царям, замечает, что учреждение института жалованных иконописцев надо отодвинуть вглубь XV столетия.

Новые данные, открытые теперь с обнародованием художественных работ Дионисия и Феодосия, проливают свет на целую эпоху в истории русского искусства второй половины XV в. и дают возможность, если не решить окончательно, то, по крайней мере, в значительной мере выяснить этот вопрос о жалованных царских иконописцах, а, вместе с тем, поставить болеe научно вопрос о так называемых русских иконописных школах – Новгородской и Московской. И в этой эпохе художественная роль Дионисия является выдающейся.

Подобно тому, как во второй половине XVII в. царский изограф Симон Ушаков, став во главе целой иконописной артели, имел на нее сильное влияние и силой своего таланта создал так называемую фряжскую манеру письма, служившую переходной ступенью к живописи. Так за два века до того, во второй половине XV и начале XVI в. «пресловущий тогда паче всех в таковом деле», «иконник, живописец Дионисий со чады» оставляет по себе сильный след в истории нашего искусства, дав в своих произведениях высокохудожественные иконописные типы, и, вместе с тем, влияя и на самую технику письма.

Орнаментальное изображение пелены на стенах Благовещенского собора в Москве

Рис. 18. Орнаментальное изображение пелены на стенах Благовещенского собора в Москве.

Рис. 20. Запрестольная икона Знамения

Рис. 20. Запрестольная икона Знамения. (Собр. Н. П. Лихачева)