Карта сайта

Оно ведь не с неба свалилось ...

Оно ведь не с неба свалилось. Очевидно, каким-нибудь долгим путем страшных страданий пришли эти люди к необходимости закупориться от всего мира, отречься от всех элементарнейших радостей жизни и заглушить в себе потребность света, пищи, любви, даже дыхания. Только глубоко несчастному, окончательно забитому или разбитому жизнью человеку может прийти дикая фантазия держать по целым часам пальцы ног в руках, твердить десятки тысяч раз ом, дам, бам, лам и затыкать глотку собственным языком. Только тот, кому опостылело даже солнце красное, может так систематически увечить себя. С точки зрения борьбы за индивидуальность вопрос разрешается очень просто, если вспомнить, что йогины, как и понятие нирваны, т. е. блаженства небытия (ныне возобновляемое в Германии) , суть продукты Индии, той самой Индии, которая представляет беспримерную в истории резкость кастового общественного строя. Каста есть не что иное, как строго обособленный, специализированный, законченный орган общественного организма. Это - случай полной победы общества над личностью. Круг деятельности члена касты обведен крайне узкой рамкой, в нем придавлено множество естественных функций; дробь, выражающая формулы его жизни, поистине ничтожна. Отсюда опять-таки - полная несоразмерность между силой потребностей и условиями их удовлетворения. А затем являются, во-первых, вольница (она была и в Индии) , стремящаяся сбросить с себя ярмо касты, и, во-вторых, подвижники, стремящиеся задавить самые потребности. И те и другие борются за индивидуальность, за независимость.

Но одни направляют свою борьбу на внешний мир, чтобы его применить к своим не находящим удовлетворения потребностям; другие ведут борьбу сами с собой и мечтают добыть себе независимость отрицательным путем, в блаженстве небытия или, по крайней мере, в доведении своих потребностей до последнего minimum'a. Из примера йогинов читатель сам может видеть, как трудно выделить подвижничество любви из общей совокупности подвижничества. Потому мы пока на этом и остановимся. Я хотел бы только подтвердить для частной области половых отношений общее замечание о родственности вольницы и подвижников. Всем известны примеры крайних распутников и распутниц, внезапно переходивших в ряды подвижников любви. Далее, самые оргиастические празднества древних (в особенности у среднеазиатских народов) , при которых царила полнейшая распущенность, сопровождались иногда самооскоплением, т. е. добровольным отречением от половых сношений. Наконец, история русских сект представляет примеры, в некоторых отношениях еще более замечательные. Что между нашими сектантами были обманщики и всякого рода недобросовестные люди - это, конечно, несомненно. Но что масса, как и всякая движущаяся масса, была глубоко искренна и наивно верующа - в этом можно еще меньше сомневаться. Огромное большинство хлыстов, которому было не до софизмов, совершенно искренно не видело разницы между необузданной свободой половых отношений даже до свального греха и полным воздержанием. Они колебались между тем и другим в своем инстинктивном стремлении свергнуть демона любви с его неестественного престола. Полная искренность этого стремления фактически доказана отпрыском хлыстовщины - скопчеством. Читатель, разумеется, не заподозрит меня в положительном сочувствии к вольнице и подвижникам любви. Наиболее привлекательный тип этой вольницы - гетеры - во всяком случае торговали своей любовью и, наживая иногда колоссальные богатства, разоряли народ. Что же касается йогинов или скопцов, то здравомыслящего и желающего жить человека, их пример, конечно, не прельстит. Несмотря на весь радикализм решений вопроса, осуществленных гетерами, с одной стороны, йогинами - с другой, он нимало не изменял общего положения дел. Жалкое прозябание законных жен афинян составляло необходимое условие процветания гетер, а представить себе целый народ йогинов невозможно. Поэтому именно разрешая затруднение лично для себя, и вольница и подвижники любви были все-таки бессильны внести протест непосредственно от своей личности и прикрывались той санкцией, которая многими ошибочно принимается за самую причину появления вольницы и в особенности подвижников. Возможно иначе и притом не разрубить, а развязать узел. Для выяснения этого пути мы должны обратиться к анализу отношений между индивидуальностью и половой деятельностью. При этом то, что было выражено грубым образом, при помощи дробей, получит более научное освещение. Сначала нам придется определить отношение индивидуальности к плодовитости, потому что в таком именно направлении до сих пор собирался и группировался необходимый для нас научный материал. Антагонизм индивидуальности и плодовитости составляет уже бесспорную истину.

В изложении ее я буду следовать Спенсеру ("Основаниябиологии") . Одноклеточные растения, размножающиеся бесполовым генезисом, обыкновенно и микроскопически малы, и чрезвычайно плодовиты. Так, некоторые водоросли размножаются так быстро, что "почти мгновенно" покрывают пруды непрозрачной зеленью. Двуразделка, по приблизительному расчету Смита, может произвести в месяц потомство, равное тысяче миллионов особей. "Если мы допустим, что весьма вероятно, что молодой Gonium может развиться делением в двадцать четыре часа, то при благоприятных условиях одна колония даст на следующий день начало 16, на третий 256, на четвертый 4096, по истечении же недели - 268 435 456 подобных ей организмов". Такую же и даже еще более изумительную плодовитость встречаем у низших животных. "Если бы все ее потомки выживали и продолжали сами делиться, то какая-нибудь Paramecium была бы способна дать таким образом начало 268 миллионам особей в течение одного месяца. И это еще не наибольшая известная нам плодовитость; есть еще одно маленькое животное, видимое только при сильном увеличении, о котором вычислено, что оно дает в четыре дня начало 170 биллионам. И всегда эта громадная размножаемость сопровождается столь крайней мелкотой, что порой в одной капле воды содержится столько особей иного вида, сколько людей по всей земной поверхности!" Поднимаясь к существам более крупным, мы замечаем вместе с тем постепенное уменьшение плодовитости. И то же самое видим в половом генезисе: если вычесть посторонние обстоятельства, затемняющие ясность результата, каковы степень подвижности сравниваемых существ, степень сложности их строения, то в большинстве случаев антагонизм между ростом и половым генезисом не подлежит сомнению. Та же истина может быть прослежена и в истории каждого отдельного животного и растения. Пока индивид продолжает расти, он или вовсе не производит потомства, или производит потомство малочисленное и слабое. Возрастание родительского индивида так или иначе задерживает стремление организма производить новые особи, и обратно генетическая деятельность задерживает дальнейшее возрастание. Переходя к антагонизму между генезисом и развитием, т. е. степенью сложности строения, мы встречаем общее правило, уже упомянутое в двух первых наших очерках. Вот как формулирует его Спенсер: "Чем больше и полнее дифференцируется органическая масса, тем меньшая доля ее остается в том сравнительно недифференцированном состоянии, при котором возможно преобразование вещества в новые особи или зародыши особей. Протоплазма, однажды обратившись в специализированную ткань, не может снова обобщиться и потом преобразоваться во что-нибудь иное; а потому прогресс строения в организме, уменьшая количество вещества, не обладающего строением, этим самым уменьшает запас вещества, пригодного для выработки потомства". Впрочем, в конкретных случаях это отвлеченное правило, осложняясь посторонними влияниями, не так легко поддается проверке. То же самое следует сказать и об антагонизме между тратой на индивидуальные потребности, преимущественно на поддержание теплоты и передвижение, с одной стороны, и плодовитостью - с другой.

Можно, однако, привести несколько очень убедительных примеров. Сравнивая птиц с млекопитающими и выбирая при этом в том и другом классе животных приблизительно одинакового размера и питающихся одинаковой пищей (например, хищных птиц и зверей приблизительно одинакового размера) , мы увидим, что птицы вообще менее плодовиты, чем млекопитающие. Это объясняется тем, что птицы, расходуя много на поддержание себя на воздухе и быстрое передвижение, оставляют сравнительно мало вещества на образование нового поколения. Затем и в том и в другом классе могут быть проведены подобные же частные параллели, сравнивая, например, плодовитость относительно малодеятельных куриных с другими птицами, равными по объему и питающимися такой же пищей, но ведущими более деятельный образ жизни. Или, например, сравните плодовитость кролика и зайца. Эти два вида очень близки, питаются одинаковой пищей, но более деятельный заяц приносит 2-5 детенышей в помете, а кролик 5-8. Рукокрылые и грызуны очень сходны по внутреннему строению, но если мы будем сравнивать близких по размерам обыкновенную мышь и летучую мышь, то увидим, что первая приносит до 10 и даже до 12 детенышей за раз, а летучая мышь - только одного. Таким образом, жизненный расход индивида, выражающийся в тратах на поддержку массы тела, на тонкости строения и на передвижение, обратно пропорционален плодовитости или генетической деятельности. Чем больше расходует индивид на себя, тем меньше может он расходовать на расу, на новые поколения. Это отношение должно, кроме расхода, обусловливаться еще доходом, который сводится, главным образом, к питанию. Избыток питательного вещества, остающийся за удовлетворением индивидуального роста, развития и ежедневного потребления, служит мерилом силы размножения. Ясно, что при обильном питании этот избыток больше, а следовательно - больше и сила размножения. Само собой разумеется, что статьи прихода и расхода личной жизни могут комбинироваться крайне разнообразно. Из числа этих комбинаций Спенсер выделяет в особую главу некоторые крайне любопытные случаи. Сюда относятся, во-первых, паразиты. Неподвижность, бездеятельный образ жизни паразитов и обилие пищи, всегда готовой, делают их размножаемость поистине изумительной.