Карта сайта

Но именно поэтому такая семья может дать начало ...

Но именно поэтому такая семья может дать начало другим общественным индивидуальностям, на первый раз, например, хозяйственной единице. Любовь этих супругов, как уже замечено, не выходит из своих естественных пределов, и потому, как ни грубы их взаимные ласки, как ни дики Елисейка и Елизавета вообще, но семейной драмы здесь не предвидится: любовь удовлетворена настолько, насколько она вообще может быть удовлетворена; ревность неизвестна, да едва ли часты и поводы к ней. Возьмите мещанскую, мелкую дворянскую, чиновничью семью. Это уже не молодость семьи; это, по крайней мере, ее зрелость. Роли органов определены уже весьма резко: муж заведует, так сказать, министерством иностранных дел, жена -министерством внутренних дел. Любовь имеет уже более романический, более напряженный характер. Муж и жена долго искали друг друга, томились в ожидании своей дополнительной дроби. Но так как требуемая дробь еще не Бог знает как велика, то, может быть, они и нашли ее. В таком случае они счастливы, а нет - так драма готова. Но вот, положим, следующий же отпрыск этой семьи - потому ли, что свалилось ака бы с неба наследство после забытого дяди, или потому, что отец занял высокое положение в служебной иерархии - поднимается на ступень выше среднего общественного уровня. Весьма вероятно, что эта новая, уже вполне цивилизованная семья представит собой период старости и разложения, а там не за горами уже и смерть. Представим себе довольно, по-видимому, благоприятные условия. Муж занимается какой-нибудь либеральной профессией, жена -изящная и довольно образованная женщина. Сошлись они по сильной взаимной любви, причем преодолели много препятствий. Но полюбили они друг друга так страстно именно потому, что очень непохожи друг на друга. Они искали своей дополняющей противоположности, чтобы слиться с ней в одно навеки нераздельное целое. Она, женственная и мягкая, искала мужественности и твердости, а он -женственности. Нашли ли они то, чего искали? Если нашли, они счастливы.

Но в высокой степени вероятно, что этого не случилось. В высокой степени вероятно, что жена, хотя и уважающая либеральную профессию своего мужа, но совершенно ей все-таки чуждая, начинает скоро тяготиться теми привычками, тем строем мысли и чувств, которые он, целиком отдавшись своей профессии, переносит из нее и в домашнюю жизнь; он - слишком профессор, слишком адвокат, слишком писатель, слишком чиновник. Не того жаждала ее душа; ей неясно, но заманчиво грезилось что-то большее. Она искала человека и нашла такую маленькую дробь, которая кажется тем ничтожнее, чем сильнее влекло ее некогда к этому человеку. Разочарование, новая любовь, новое разочарование, ревность... Читатель знает конец этой истории, слишком обыкновенной и слишком нередко обрывающейся даже кровавым финалом. Я хотел бы подчеркнуть только следующее. Во-первых, если жена в этой истории так напряженно любит и так ужасно разочаровывается, то только потому, что и сама она есть маленькая до ничтожества дробь человека. Только поэтому ей и нужно что-то крупное, что-то превышающее естественную норму - 1/2. Во-вторых, в рассказанной примерной истории совершился последний акт существования семьи как организма. Из семьи, в которой муж и жена строго поделили между собой функции, где, как говорится в какой-то французской комедии, la caisse а ЙЫ с!оппй а rhomme, pour Ktre vidkie par la femme, или иным каким-нибудь способом, но резко поделяются права и обязанности супругов, где они, будучи чужды друг другу, все-таки остаются связанными - из такой семьи выдохлась творческая сила. Никакой высшей общественной индивидуальности она породить не может. Семья умерла, совершив весь круг органического развития. Так умерла она в высших классах европейских наций. Я вовсе, конечно, не утверждаю, что счастливых браков нет или что они невозможны. Они есть. И в таком случае они представляют удачный подбор двух дополняющих одна другую дробей. Не утверждаю я также, чтобы несчастные браки, равно как и вся обоюдоострая прелесть любви, составляли исключительную принадлежность высших классов. Эти явления там, без сомнения, ярче, сильнее, потому что эти классы сильнее захватываются волной цивилизации, которая дает им вдобавок, в особенности женщине, столько досуга, что потребность любви не отвлекается деятельностью, не заглушается работой. Неустанная работа жены какого-нибудь фабричного, превращенного в ходячий рабочий инструмент и, следовательно, тоже представляющего весьма малую дробь человека, много приостанавливает развитие семейных драм в этом быту. Неустанная работа русской крестьянки тоже, конечно, много помогала ей сносить ее три страшные доли: "с рабом повенчаться", "до гроба рабу покоряться" и "быть матерью сына раба". Тем не менее бывают тревожные исторические моменты, когда все общество от верхнего края до нижнего чувствует на себе тяжесть несоразмерности жажды любви с условиями ее удовлетворения. Над низшими классами она может нависнуть, кроме вышеописанного пути, еще в виде закона Мальтуса, т. е. в виде простой невозможности, по чисто материальным причинам, удовлетворить потребности любви. Здесь замечу только, что мальтузианская дилемма - хлеб или любовь -имеет свой корень в том же процессе развития общества по органическому типу, т. е. в победе общества над личностью. Отсюда же вытекают и многие другие несоразмерности все усиливающейся потребности с все убывающей возможностью ее удовлетворения. В предлагаемых очерках была уже речь об одной такой несоразмерности в жажде приобретения, наживы. В прежних статьях я имел случай проследить ту же несоразмерность к жажде знания. Впоследствии мы увидим и еще некоторые подобные случаи. Когда все эти многоразличные несоразмерности достигают известной, значительной степени напряженности, в обществе появляются два чрезвычайно любопытных типа, которых я назову вольницей и подвижниками. Это - отщепенцы, протестанты. Протестуют они двумя совершенно различными, но все-таки родственными между собой и часто друг в друга переходящими способами. Вольница представляет протест воинствующий, активный, подвижники - протест мирный, пассивный. И те и другие порывают всякие связи с обществом.

При этом вольница идет напролом и старается смести все препятствия, лежащие между потребностью и ее удовлетворением, а это иногда равняется попытке смести весь установившийся общественный строй. Вольница звонит во всю и часто целым рядом страшных насилий и убийств пытается уничтожить все, что мешает ей жить так, как она хочет. В большей части случаев она становится под знамя и борется во имя старины -той старины, которая еще не знала несоразмерности силы потребности с условиями ее удовлетворения. Иной путь избирают подвижники. Они прямо и просто стараются заглушить в себе те потребности, напряженность которых так тяжело отзывается на личности за невозможностью удовлетворения. Из общества, которое не дало им ничего, кроме муки, подвижники уходят в леса и пустыни и там либо живут совсем одиноко, умерщвляя, как они говорят, плоть свою, либо основывают общежития аскетического характера. Несмотря на совершенную противоположность стремлений вольницы и подвижников, они во многих отношениях очень близки между собой. Во-первых, с известной точки зрения почти безразлично - уменьшать ли число потребностей, или, напротив, расширять их под условием удовлетворения. Если человек довел свои потребности до последнего minimum'a, он тоже удовлетворен. Во-вторых, исторически вольница и подвижники - родные братья. Их протест, их отрицание направлены против одних и тех же явлений, одинаково им ненавистных, и появляются они поэтому всегда вместе, рука об руку, на арене истории. Наконец, в-третьих, и вольница и подвижники одинаково неспособны протестовать прямо от лица поруганной и раздавленной историческим процессом личности. Подвижникам всегда нужна религиозная санкция их подвигов. Что же касается вольницы, то и она ищет отчасти той же религиозной, отчасти весьма своеобразной политической санкции: еврейская вольница группировалась около лжемессий, во множестве появлявшихся до и после Иисуса Христа, причем лжемессии иногда ограничивались чисто религиозной проповедью (которая составляла духовный хлеб насущный подвижников) , а иногда бросались в проповедь политическую, самозванно объявляя себя политическими царями иудейскими; русская вольница, в крупнейших эпизодах своей истории, выдвинула самозванство императорское. Но опять-таки это самозванство было настолько проникнуто религиозными элементами, что тот же император Петр III, которым прикрывался Пугачев, а у скопцов (подвижников) Селиванов, в последнем случае обращается даже в Бога Саваофа. Весьма часто случается, что одна и та же личность, побывав временно в рядах подвижников, переходит затем в ряды вольницы, и наоборот. Как увидим, эта родственность вольницы и подвижников, несмотря на противоположность их отношений к жизни, представляет едва ли не любопытнейшие страницы истории народной жизни. Половые отношения имеют свою специальную вольницу и своих специальных подвижников. Читатель уже знает, что древнейшая форма супружеских отношений представляет то, что называется гетеризмом, т. е. полнейшее отсутствие каких бы то ни было брачных норм, доходящее до чисто животных отношений, но уж, конечно, не устанавливающее перегородок между потребностью и ее удовлетворением.