Карта сайта

Известно, что он хотел только противопоставить ...

Известно, что он хотел только противопоставить закон народонаселения демократическим и революционным идеям, нахлынувшим в его время из Франции во всю Европу; он хотел доказать, что никакие политические и социальные реформы не в силах уничтожить бедствия значительнейшей части человечества, которые являются таким образом злом неизбежным, роковым, установленным Провидением. Во втором издании он много смягчил свои положения и выводы и, кроме того, ввел панацею самообуздания. Любопытны следующие его слова в предисловии ко второму изданию: "Что же касается того, что я говорю о будущих успехах общества (т. е. самообуздания) , то, надеюсь, что слова мои не будут опровергнуты опытом прошлого. Если найдутся люди, которые будут настаивать, что всякое препятствие для размножения населения представляет большее зло, чем те бедствия, от которых оно спасает, то они несомненно примут во всей силе все последствия, представленные мной в первом издании этого опыта. Если принять это мнение, то на нищету и бедствия низших классов народа нельзя смотреть иначе, как на неисправимое зло". Следовательно, и впоследствии, уже по изобретении самообуздания, Мальтус охотно готов был видеть в бедствиях низших классов народа "неисправимое зло". Понятно, что он не мог при таком условии придавать серьезное значение самообузданию, и это-то естественное неверие в рекомендуемое им самим средство породило всю массу его противоречий и двусмысленностей. К нему лично вовсе не могут быть обращены наши вопросы: действительно ли он верил в возможность самообуздания?

Или он предполагал отлить избыток любви в какой-нибудь особый резервуар? и т. п. Все эти вопросы и при жизни его проходили мимо его ушей, да и теперь отскакивают от его теории, которая в основании своем состоит в "неисправимости зла" какими бы то ни было средствами, в том числе и самообузданием. Другое дело - его последователи. Между ними есть, без сомнения, люди искренние и не столь враждебно относящиеся к тому, с чем враждовал Мальтус. Как же они разумеют практическую сторону доктрины своего учителя? Едва ли не вернее всего будет сказать, что они просто не хотят ее знать, хотя много говорят о ней. Дело в том, что большинство мальтузианцев экономисты, т. е. люди, объекты науки которых есть собственно не человек, а существо купующее, возделывающее и поедающее. Положим, что в исходной точке они признали его таковым чисто в видах логического и методологического удобства. Но не имея сил удержаться на этой отвлеченной высоте, они отождествили своего абстрактного человека с человеком конкретным, действительно существующим. Сделать это без удерба для логики было, конечно, невозможно, потому что на каждом шагу обнаруживается, что действительно человек не только возделывает, покупает, продает, поедает, а обладает и другими склонностями и способностями, например, склонностью и способностью половой любви и деторождения. Нелогичный, но при данной путанице неизбежный выход из затруднения -отвернуться от любви, игнорировать ее. Отсюда поразительная небрежность в отношениях мальтузианцев к вопросу о любви. Следующее маленькое рассуждение "от противного", может быть, лучше всего выяснит читателю свойства ошибки экономистов. Политическая экономия построена на той гипотезе, что человек в своих действиях управляется исключительно жаждой приобретения. Это построение совершенно законно, пока не выходит из пределов гипотезы. Точно так же могут быть построены и другие отвлеченные науки. Мы можем взять какое-нибудь очень общее и очень могущественное свойство человеческой природы, уединить его, отвлечь от других свойств и условно, в видах удобства исследования, предположить, что человек руководится в своей деятел ьности ис кл ючител ьно м оти ва м и, соответствующими выделенному нами свойству. Любовь представляет мотив, достаточно общий и могущественный для такого построения. Следовательно, можно представить себе науку, удовлетворяющую всем требованиям отвлеченной науки и, так сказать, вполне параллельную политической экономии, которая ответит на вопрос: каковы были бы законы последовательности и сосуществования явлений в обществе, рассматриваемом исключительно с точки зрения половых отношений его членов? Без сомнения, в применении к жизни законы этой науки подлежали бы гораздо большим поправкам, чем законы политической экономии, потому что основание последней может быть сведено к мотиву, более общему и элементарному, чем любовь. Величайшую ошибку сделал бы представитель этой несуществующей науки любви или как бы она ни называлась, если бы отождествил объект ее, отвлеченного человека, проникнутого исключительно половым стремлением, с человеком действительным. Вероятным следствием этой ошибки представителей науки любви было бы предложение людям заглушить в себе некоторые коренные свойства человеческой природы, мешающие неограниченному воцарению любви в жизни. Такова именно позиция экономистов-мальтузианцев. Они, конечно, как и всякий взрослый человек, понимают, что вполне нравственное самообуздание, какого желал на словах Мальтус, есть утопичнейшая из утопий; что с точки зрения их теории дело совсем не в самообуздании, а в устранении естественного финала половых отношений, т. е. деторождения. Но прямо указать на какую-нибудь меру в этом роде они не решаются, потому что боятся оскорбить утвердившиеся понятия о нравственности. Очутиться в таком неловком положении может всякий робкий мыслью человек.

Но стоять в нем с таким упорством могут только экономисты. Необходимую для этого слепоту они почерпают в отождествлении конкретного человека жизни с отвлеченным человеком экономической науки, т. е. с идеей человека, занятого только производством, обменом и потреблением богатств. Нечего, следовательно, и искать у экономистов разъяснения действительного смысла и значения практической части учения Мальтуса. Ответов на вышепоставленные вопросы, т. е. настоящих прямых ответов, следует требовать у мальтузианцев-экономистов. Такие есть. Вот, например, Лекки, историк и моралист, бесстрашно доводящий мысль учителя до некоторых ее логических результатов. Лекки излагает и развивает учение Мальтуса следующим образом. Естественная потребность любви сильнее, чем то требуется благосостоянием человечества. Если бы удовлетворение ее в форме брака сделалось всеобщим, то это было бы величайшим несчастьем. Хотя природа совершенно недвусмысленно побуждает людей к ранним бракам, но цивилизация, по мере своего поступательного движения, должна все сильнее противоборствовать этому естественному стремлению. "При обсуждении этого вопроса, -продолжает Лекки, - моралист должен иметь в виду преимущественно следующие два пункта: естественный долг каждого мужчины заботиться о детях, которых он произвел на свет, и охранение домашнего очага от ущерба и позора. Семья есть центр и прототип государства, и счастье и благосостояние общества всегда в высокой степени зависят от чистоты домашней жизни. Исключительная по своей сущности любовь мужчины и естественное желание каждого быть уверенным, что вскормленный им ребенок есть действительно его ребенок, делают из вторжения в семью противозаконных страстей причину величайших страданий. Несмотря на это, чрезмерная сила страстей делает, кажется, эти вторжения и неизбежными и частыми. При таких-то условиях возникает в обществе печальнейшая и во многих отношениях ужаснейшая фигура, какую только может встретить взор моралиста" (Sittengeschichte Europas von Augustus bis auf Karl den Grossen. Uebers. v. Jolowicz, II, 231 и след.) . Дело идет о проституции, которой чистенький, высоконравственный англичанин вынужден, скрепя сердце, печатно петь восторженные благодарственные гимны в прозе.

Лекки останавливается перед проституцией с ужасом, но и с почтением, как перед злом неизбежным, как перед спасительной отдушиной, охраняющей, по крайней мере, некоторые семейные очаги. Вывод этот особенно знаменателен в устах Лекки, который в своих основных соображениях признает пожизненную связь мужчины и женщины нормальным типом половых отношений и считает недостаточным утилитарный принцип в учении о нравственности. Как бы то ни было, но у него хватило смелости и честности не вилять подобно экономистам-мальтузианцам и самому Мальтусу по двусмысленной дорожке вполне нравственного, истинно целомудренного самообуздания. Он, по крайней мере отчасти, раскрывает действительный смысл практической части учения Мальтуса, переводя туманное слово самообуздание словом проституция. Лекки не знает удовлетворительного в нравственном отношении выхода из заколдованного круга действий "закона народонаселения" и прямо заявляет это. Чрезвычайно замечательна у Лекки сама постановка вопроса. Хотя он ссылается на Мальтуса, но в развитии своих мыслей значительно уклоняется от него не только в практическом отношении, разбивая фантом самообуздания, айв теоретическом. С точки зрения Лекки, вопрос не исчерпывается несоответствием силы размножения с ростом средств пропитания: дело в избытке силы любви, в чрезмерной напряженности полового стремления, даже совершенно независимо от количества рождающихся детей. Лекки представляет себе дело так: пожизненный моногамический брак есть наилучшая форма супружеских отношений, но, как доказал Мальтус, полное господство этой формы повело бы ко многим пагубнейшим последствиям, и потому оно нежелательно; ввиду этой отрицательной цели, если можно так выразиться, цивилизация постепенно отодвигает брачный возраст или же прямо сокращает число браков. Остается, следовательно, известный осадок любви, так сказать, нерастворимый в правильном браке. Куда он девается, как удовлетворяется и каковы вообще последствия его существования? В ответ Лекки указывает на грубую и грязную подделку любви в виде проституции и на нарушение семейного счастья, на "ущерб и позор домашнего очага". Но если так, то гроза висит совсем не только над "низшими классами народа", как полагал Мальтус, и вообще не только над людьми, не имеющими средств содержать семью.