Карта сайта

IV14. СЕМЬЯ (Окончание)

"Нравственное самообуздание" Мальтуса. Объяснение Лекки. - "Дисгармонические периоды" г-на Мечникова. - Избыток любви. - Творческое начало семьи и смерть ее как организма. Несоразмерность потребностей с условиями удовлетворения. - Вольница и подвижники. - Гетеры и йогины. - Антагонизм индивидуальности и генезиса Заключение. Без малого восемьдесят лет тому назад появилось первое издание знаменитого трактата Мальтуса о народонаселении, и во все эти восемьдесят лет, можно сказать, не умолкали ожесточеннейшие споры за и против теории. Очень хорошо понимая, каким нетерпением готов встретить иной читатель новые рассуждения на эту старую тему, спешу предупредить, что здесь у нас не будет речи о теории Мальтуса по существу. Если мы и придем в конце главы к некоторым результатам, освещающим самые основания теории, то они будут получены попутно. Не в них пока наша цель. В так называемой теории Мальтуса следует раздичать две стороны: теоретическую и практическую. Первая утверждает только, что при данных условиях население размножается быстрее, чем средства пропитания. Как ни грубо выразил первоначально этот факт Мальтус, но это - факт несомненный, и все возражения против него порождены недоразумениями. Возражения получают силу только с того момента, как ими отрицается неизбежный, роковой характер разъясненного Мальтусом несоответствия. Если признать несоответствие роста размножения с ростом средств пропитания фатальным, роковым, то тем самым, разумеется, устраняется всякая почва для какого бы то ни было практического решения: выхода нет. Так именно и поставлен был вопрос в первом издании "Опыта" Мальтуса. Но затем он ввел "нравственное самообуздание" как панацею против изображенных им зол. Перебрав "различные системы, предложенные или принятые обществом против бедствий, порождаемых законом народонаселения", Мальтус приходит к заключению, что все они радикально неудовлетворительны, и что вся надежда должна быть возложена на самообуздание. Панацея эта была встречена возгласами негодования и упреками в лицемерии, в двусмысленности. И надо сказать правду, что в этих упреках было и остается, несмотря на разные недоразумения, много верного. Был ли Мальтус враг народа, которого одна французская песня сороковых годов справедливо попрекала: Qu'attendez voua, enfans du prolntaire, Quand vous n'avez ni travail, ni criidit? Celui qui chome est de trop sur la terre, Allez vous en, les malthusiens I'ont dit, или он, напротив, был, как говорят его последователи, лучший друг рабочего люда, доброжелательно рекомендовавший ему воздержание от любви, - это было бы нам, пожалуй, все равно. Но что собственно значит "нравственное самообуздание"?

Прямого, откровенного ответа на этот вопрос вы не найдете ни у самого Мальтуса, ни у Милля, который именно по этому поводу заметил, что "общественные болезни, подобно физическим, не могут быть предупреждаемы или излечиваемы, если не говорить о них прямо и ясно" (Основания политич. экон. Кн. II, гл. XIII), ни у Гарнье, который посвятил целый трактат специально разъяснению недоразумений, порожденных теорией Мальтуса. Прочитав труды столпов теории с полным вниманием и без всякого предубеждения, вы все-таки не знаете: действительно ли они предлагают известной части населения обратиться в аскетов? Верят ли они сами в возможность такого превращения? Или они желали бы видеть какие-нибудь искусственные ограничения количества рождающихся детей? Или наконец, что-нибудь в общественных учреждениях должно служить резервуаром, куда отведется избыток естественной потребности любви? Потому что не надо забывать этой стороны дела: при наличных условиях существует избыток любви. Когда людям предлагают без дальнейших объяснений просто взять да и заморить одну из элементарнейших и сильнейших потребностей, то невольно должно прийти в голову, что предлагающий либо лицемерит, либо держит за пазухой какой-нибудь камень двусмысленности. Правда, столпы теории с негодованием отвергают "безболезненное удушение" новорожденных, кастрацию и тому подобные меры, предложенные Маркусом, Вейнгольдом и другими эксцентриками мальтузианской идеи. Но от такого отрицания еще далеко до положительного разъяснения двусмысленного термина "нравственное самообуздание". Я приведу только два примера того, как путаются и увертываются толпы теории. В своем сочинении "Du principe de population" (P. 1857) Иосиф Гарнье относительно одного из врагов теории - Прудона, замечает, что, несмотря, дескать, на неосновательность этого писателя, в сочинениях его есть страницы, под которыми обеими руками подписался бы самый завзятый мальтузианец. Он ссылается при этом на дю Пюйнода, который также укоряет Прудона в том, что он, будучи, собственно говоря, сам чуть что не мальтузианец, громит Мальтуса и его школу. И похвалы Гарнье, и упреки дю Пюйнода представляют результат просто путаницы понятий и неясности собственных взглядов.

Прудон полагал, что способность деторождения и самая любовь должны ослабеть под влиянием известных изменений общественного строя; что воздержанность в половых сношениях явится при иных экономических условиях сама собой, как результат равновесия личных и общественных сил. Между тем Мальтус посвятил много страниц своего труда на доказательство, что никакие общественные порядки не в силах предотвратить пагубные последствия "закона народонаселения". Мало того: он доказывает, что "система равенства" (так Мальтус называл современные ему доктрины Годвина, Валласа, Кондорсе, Оуэна), обеспечивая каждому возможность безбедного существования, тем самым дала бы, если бы могла осуществиться, только новый толчок размножению. Ясно, что Прудон и Мальтус - антиподы. Один топчет свойства человеческой природы, рекомендуя немедленно приступить к самообузданию; другой ждет равновесия сил в будущем, как результата известным образом направленной истории, притом таким именно образом, который в глазах первого есть нелепость. Если же Гарнье, дю Пюйнод, Молинари утверждают, что это - одно и то же, то, конечно, только потому, что либо сами не понимают, чего они хотят, либо умышленно напускают туману. Иначе нельзя характеризовать и поведение самого Мальтуса. Знаменитая четвертая книга "Опыта", в которой трактуется о нравственном самообуздании, поражает своей запутанностью и противоречиями. Например: "Страсть эта (любовь) , если смотреть на нее с самой широкой точки зрения, присоединяя к ней любовь родителей к детям и детей к родителям, без сомнения, есть одно из могущественнейших условий для счастья. Тем не менее нам хорошо известно из опыта, что эта же самая страсть становится источником бедствий, если она дурно направляется. Правда, что в итоге эти бедствия ничтожны сравнительно с благотворным действием добродетельной любви, но сами по себе они несомненно весьма значительны. Образ действия в этом отношении правительств и даже налагаемые ими наказания говорят, что страсть, о которой идет речь, не вызывает таких страшных бедствий или, по крайней мере, не причиняет такого непосредственного вреда обществу, как нарушение права собственности, как противозаконное удовлетворение желания обладать тем, что принадлежит другому. Тем не менее когда при исследовании этой страсти представишь себе важные следствия необузданного ее проявления, то невольно чувствуешь себя готовым на большие жертвы, чтобы уменьшить ее силу или даже совсем заглушить.

Но это значило бы или отнять у человеческой жизни всю прелесть и сделать ее бесцветной, или отдать ее на произвол дикого и неукротимого зверства''. Итак, бедствия, причиняемые любовью, ничтожны сравнительно с ее благотворным значением: лишить ее людей значит обесцветить их жизнь или обратить их в зверей. И однако, нравственное самообуздание все-таки рекомендуется. Точно так же Мальтус вполне понимает всю непобедимую силу полового влечения и ставит его по общности и могуществу непосредственно вслед за голодом, но тем не менее повторяет свой припев обуздания. Он представляет себе дело так, что женщины должны выходить замуж лет в 28 -30, а следовательно, супружеский возраст мужчины отводится годам к 40. Он настаивает на том, что воздержание до этого возраста должно быть строго нравственным, т. е. не формальным только, а действительным целомудрием, рисует идиллическую картину общества, в котором практикуются такие нравы: молодые люди находятся до брачного возраста в близких, но вполне целомудренных отношениях, имеют возможность коротко узнать друг друга и затем не тяготиться уже детьми, происходящими от их позднего союза. Идиллию эту он развивает так далеко, что предсказывает даже в конце раскрываемой им перспективы исчезновение войны. Конечно, он должен был очень хорошо понимать, что все это - пустяки. Какой же в самом деле серьезный человек может думать, что воздержание до 40-летнего возраста возможно как общее правило. Возражение это до такой степени настойчиво вызывается теорией, что Мальтус не мог его не предвидеть и ответил так: "Если кто-либо предлагает кодекс нравственности или полную теорию наших обязанностей, то это вовсе не доказывает, чтобы он обольщал себя безумной надеждой, как бы он ни был убежден в неизменной необходимости для людей подчинения его законам, что последние будут исполняться всеми или даже большей частью людей". Зачем же было огород городить? Но этого мало: Мальтусу очень хорошо известно, что даже в том случае, если его огород горожен не напрасно, из его проекта не может выйти ничего, кроме изуродования человеческой жизни. Все эти противоречия, недомолвки, двусмысленности объясняются очень просто, если вспомнить историю происхождения теории Мальтуса. Русский перевод "Опыта о законе народонаселения" оканчивается словами: "Практическая цель, которую главным образом имел в виду автор, какие бы ошибки ни сделаны были им, состояла в улучшении положения и в увеличении счастья низших классов общества". В позднейших изданиях Мальтус действительно много говорил на эту тему, но совсем не такова была его первоначальная цель.