Карта сайта

Радоваться ей, как успеху женского дела ...

Радоваться ей, как успеху женского дела, это, по-моему, со стороны друзей женщин - такое же недоразумение, как радоваться тому, что дочь царька бечуанов имеет право выбирать себе любого мужа. Борьба за существование есть в крайнем случае только печальная необходимость и в качестве таковой не заключает в себе, во-первых, ничего радостного и желательного, потому что чем она усиленнее, тем больше жертв, а во-вторых, не может иметь общего коллективного характера, потому что всегда разбивает интересы, всегда zerstbckt den Donner iu seine einfachen Sylben. Кто хочет, чтобы гром действительно гремел из тучи, тот должен искать иных путей. Без сомнения, положение женщин трудно, но едва ли оно легче для мужчин, быть может, даже труднее, по крайней мере, в некоторых отношениях. И теперь каждый мужчина, - чтобы откровенно свести вопрос на чисто личную почву, - должен, подойдя возрастом к дверям общественной деятельности, прежде чем постучаться в них, добросовестно взвесить свои силы и подумать: бороться ли мне только за существование и, следовательно, приспособляться ко всем изгибам данной общественной среды, или же бороться за индивидуальность и, следовательно, приспособлять. Трудно это, конечно; и решить трудно, а в последнем случае и привести в исполнение нелегко, в первом-то легко. Так или иначе, но вопрос сводится не к загораживанию для кого бы то ни было дороги к труду и знанию, а к форме труда и направлению знания. Может быть, поменьше настойчивости в подчеркивании женского вопроса, поменьше желания проникнуть во все поры данного общественного организма не повредило бы женщинам. Я пока только это и хотел сказать, а теперь обратимся опять к тому исконному звену, которое связывает мужчину и женщину, - к любви. Потребность любви без сомнения присуща человеческой природе.

Порукой в том и вековая история, и любой почти номер ежедневной газеты. Но в известных, весьма значительных пределах потребность любви может изменяться по силе и напряженности. Я имею в виду не отдельные личности, которые любят, разумеется, разно, а целые исторические эпохи. Если же искать эпоху, в которой жажда любви прорывалась бы с наибольшей, силой, то, конечно, придется остановиться на средних веках. В самом деле, в эту пору все общественные классы одолеваются какой-то повальной одурью любви, если позволено мне будет так выразиться: это выражение - самое подходящее. Я напомню только те черты, которые поражают своей напряженностью как в сторону прекрасного, так и еще больше в сторону смешного и отвратительного. Знаменитый Абелар, полный умственных сил и блестящих способностей, передает, однако, в назидание потомству не философию свою, а свою любовную историю с Элоизой. Данте навеки связывает свое имя с Беатриче. Петрарка двадцать лет бескорыстно любит и воспевает Лауру и, как сам рассказывает, для обуздания пламени любви в молодости, "блуждая без цели, оглашал долины и небо жалобными песнями". Не так знаменита любовь Боккаччо к донне Марии, но зато скептический гуляка прославил свое имя Декамероном, этим изображением приятного времяпровождения молодых людей и женщин, удалившихся во время чумы в раковину Венеры. Кроваво-порнографический эпизод Нельской Башни, в которой Маргарита Наварская, Иоанна де Пуатье и Бланка де ла Марш разыгрывали роль "прекрасной, как ангел небесный, как демон коварной и злой" царицы Тамары. Романы и fabliaux, полные то чистейшей до эфирности, то грязной до омерзения любви, трубадуры, минезингеры, "веселая наука" и, наконец, рыцарство с его служением "Богу и даме" и утонченнейшими градациями любви, рыцарство, совершавшее для прекрасных глаз дамы и великие подвиги, и великие глупости. Пусть читатель просмотрит хоть, например, у Шерра (История цивилизации Германии) историю глупого, но пламенного рыцаря Ульриха фон Лихтенштейна. Наконец, учреждаются "суды любви", cours d'amour; на них стоит остановиться, чтобы видеть, до какой виртуозности можно дойти в этом направлении. Рыцарская любовь имела много ступеней: любовь к мужу была не то, что любовь к своему рыцарю, любовь рыцаря, в свою очередь, проходила известную градацию, подробности возвышения которой были строго определены. Существовал, например, один условный поцелуй, носивший выразительное название "половина да, половина нет". Считалось возможным задавать и разрешать такие задачи: дама и рыцарь лежат в объятиях друг друга целую ночь, не позволяя себе ничего, кроме поцелуя. Естественно, что такие скользкие двусмысленности должны были подавать повод ко множеству недоразумений, разрешением которых и занимались благорожденные дамы, заседавшие в "судах любви". Один рыцарь послал своего друга к даме своего сердца по сердечному делу, но друг оказался коварным другом, а дама коварной дамой. Рыцарь представил дело в суд любви, и суд, состоявший из шестидесяти дам под председательством графини фландрской, постановил исключить коварных из общества рыцарей и дам. Один рыцарь признался в любви даме; та отвечала, что она уже любит другого, но если бы она его потеряла, то удовлетворит просителя. Вскоре дама вышла замуж за любимого рыцаря, и тогда отвергнутый потребовал исполнения обещания. Дама не соглашалась, рыцарь - в суд. Суд, под председательством Элеоноры Пуатье, постановил: дама должна исполнить обещанное, потому что, выйдя замуж за любимого рыцаря, она, действительно, потеряла его, так как между мужем и женой не может быть рыцарской любви. Поднимались и общие вопросы.

Например: кто из двух любящих лучше - тот ли, кто умер с печали, что не видал возлюбленной, или тот, кто умер от радости, увидав возлюбленную? Или: что лучше, любовь загорающаяся или любовь возобновляющаяся? Но чтобы читатель сразу поднялся на вершину комизма судов любви, я заимствую у Дюфура (Histoire de la prostitution) следующее судоговорение. Во Франции трибунал любви был довольно сложен: там были и maire des bois verts, и baillif de joye, и viguier d'amours, и проч. Однажды дама приносит на своего друга жалобу devant le maistre des forestz et des eaues sur le faict du gibier d'amours. Она жалуется, что друг нарочно столкнул ее в реку, чтобы mettre la main sur les tetins, вследствие чего она просит, чтобы виновный был trns grinvement puny de punition publique. Друг отвечал, что точно они в воду упали, но что cheyant il ne I'avoit ni tastae ni pincfie, ne n'eut pas le loisir de ce faire, pour I'eau dont il estoit tout esblouy. Тем не менее, le procureur d'amous dessus le faict des eaues et des forestz disoit que par les ordonnances il est deffendu de ne point chasser a engins, par lesquels on puisse prendre testins en I'eaue, и т. д. Суд приговорил виновного, во внимание к смягчающим обстоятельствам, к покупке даме нового платья взамен попорченного водой. Мы имеем тут дело с какими-то полоумными, которые страстно жаждут любви, потому что готовы ради нее и умереть, и убить, и делать невероятные глупости, а между тем как будто совершенно растерялись и не знают, кого любить, за что любить, как любить. Даже такое комическое дело, как суды любви, есть в сущности, может быть, только одна из форм тех знаменитых повальных или коллективных психических болезней, которая так характеризует средние века. Не все было комично в средневековых любовных делах. Припомним многочисленные истории привораживания присухи, любовных чар и, наконец, знаменитые процессы ведьм, в которых фигурировал дьявол под видом инкуб и суккуб, в которых девушки и женщины обвиняли себя в любовных сношениях с дьяволом. Что толкало воображение этих несчастных по направлению к безобразному козлу, как они себе представляли своего мрачного мучителя-любовника? Я чрезвычайно сожалею, что не могу теперь подробнее остановиться на этих поразительных и уже заведомо патологических поисках любви. Без сомнения, одно упоминание о них вызвало в голове читателя ужасные образы, которых, в связи с комизмом судов любви, с минезингерами, трубадурами, рыцарями, приворотными зельями, более или менее странной любовью великих поэтов (может быть, сюда следует отнести еще гнусности, открытые процессом тамплиеров) - всего этого совершенно достаточно для признания средних веков временем вящей и болезненной жажды любви. В самом деле, отпечаток чего-то ненормального, то капризно-страстного, то неестественно разогретого лежит и на историях Абелара и Элоизы, Петрарки и Лауры, даже Данте и Беатриче, и на фантазии Боккаччо вышит букет шаловливой любви на мрачном фоне чумы, а о массовых движениях и говорить нечего. Откуда же взялся этот странный шабаш глупцов и негодяев, полоумных и увлеченных, несчастных и неистовых? Есть еще одна крупная, характерная черта в средневековье. Если вы будете следить за судьбой обширной империи Карла Великого, то поразитесь быстротой и неудержимостью, с которой она стремилась, так сказать, атомизироваться, распасться на простейшие составные части. Империя рассыпается на королевства, королевства - на второстепенные самостоятельные политические индивидуальности, а их перерезывают во всех направлениях стены и заставы; города рассыпаются на сословия, сословия - на цехи и гильдии. Этот по размерам своим единственный в истории процесс займет нас впоследствии, причем мы увидим в нем весьма различные течения. Теперь для нас довольно слегка указать только на ту его сторону, которая несомненно тяжелым гнетом ложилась на индивида в тесном смысле слова, на человеческую личность. Не беда, что распадалась империя Карла: беда в том, что дробился человек. Общественное разделение труда достигло небывалой силы. Наука была оторвана от жизни, опыт от мысли; воин был только воин и выглядывал из-за зубчатых стен своего замка только для грабежа, разбоя и воинской потехи, турниров; каждая профессия отделялась непроходимым рвом от всего остального мира, превращая своих представителей из людей в специальные инструменты; даже нищие прирастали, как грибы, к церковным папертям и не смели переходить от одной к другой; даже у проституток был свой rex ribaldorum, лишь бы они поплотнее замкнулись в свое ремесло. Я покажу в свое время оборотную сторону этой медали - она есть, равно как и те усилия, которые человеческая индивидуальность противопоставляла историческому течению. Нет ли какой-нибудь связи между представленными двумя рядами явлений средневековой жизни? Несомненно есть, и не может ее не быть между одновременными явлениями, до такой степени яркими и общими. Любовь есть стремление к соединению двух разрозненных половин человеческого существа. Если бы мы имели дело с абстрактным человеком, то выбор не играл бы никакой роли в любви. На самом же деле каждый из нас, будучи в качестве мужчины или женщины уже по коренному закону природы полчеловеком, вместе с тем более или менее помят ближайшими условиями жизни. Этим обусловливается выбор в любви и притом в той именно форме, которую подметил еще Шопенгауэр (и раньше Кант) .

Разнополость сама по себе не предрешает с исключительностью предмета любви. Но люди различаются не только полами, и потому закон развития компенсирует и второстепенные контрасты один другим. Прежде всего это обнаруживается на вторичных половых признаках. Суммируя все вторичные половые признаки в словах мужественность и женственность, мы можем с положительностью утверждать, что чем в данной расе или в данную эпоху мужчины мужественнее, а женщины женственнее, тем, вообще говоря, любовь царит полновластнее. Но затем различные процессы, и, между прочим, процесс дифференцирования общества, производят многочисленные изменения в среде самих мужчин и самих женщин, новые, значит, контрасты, которые тем же механизмом закона развития вовлекаются в общий водоворот любви. При этом мы имеем уже не полчеловека, как оно следовало бы по закону природы, а другую, меньшую дробь, и чем меньше эта дробь, тем страстнее стремится она к своей дополнительной (до единицы ) дроби; но трагизм состоит в том, что тем труднее найти эту дополнительную дробь. Это именно мы и видим в средние века. Представим себе среднего средневекового мужчину, идеальный тип, в котором совмещались бы все разбросанные по классам и сословиям силы и способности. Это будет наше мерило, т. е. нормальный человек эпохи, точнее полчеловека, мужчина (замечу мимоходом, что таков именно должен быть прием и при сравнении двух эпох или двух цивилизаций, а следовательно, при оценке прогресса) . Теперь посмотрим, что такое, например, Абелар. Возьмите какой-нибудь курс истории философии, посмотрите, что занимало Абелара, как он разрешал волновавшие его вопросы, и вы увидите, что Абелар был головастик, притом такой, у которого уши, глаза, ноздри наполовину закрыты, так что еле-еле оставляют проход внешнему миру на кое-какую подтопку дикой мозговой работе. Он составляет, несмотря на свои блестящие диалектические способности, весьма малую дробь нормального человека эпохи, как с точки зрения волнующих его интересов, так и с точки зрения его сил. Эта малая дробь ищет своей дополнительной дроби со страшной стремительностью. Но откуда же взять эту дробь, когда кругом все столь же малые дроби, хотя и с другими знаменателями? Откуда взять туловище к громадной картонной голове, которая мигает и дует в "Руслане и Людмиле"? Оттого-то Абелар (помимо его позднейшего уродства) так явно неудовлетворен любовью Элоизы, любит так грубо и извращенно. А что такое благородный и славный рыцарь Ульрих фон Лихтенштейн? Ацефал, безголовый человек, в головном отношении до такой степени беспомощный, что разъезжает в честь своей дамы по белому свету в костюме Венеры. Что такое нищая, приросшая, как гриб, к паперти храма? Почти ничто. Подавленная своим ничтожеством и почерпающая в нем удесятеренную жажду любви, она, конечно, не найдет дополнительной дроби, -и вот она кидается в объятия чему-то без образа, имени, кидается воображением в объятия дьявола. Что такое все эти графини фландрские и Элеоноры Пуатье, все эти благорожденные дамы? Они не имеют понятия и о сотой доле тех страданий и радостей, которыми живет средний нормальный человек эпохи. И вот они регламентируют любовь, требуя и плотской любви мужа, и двусмысленной любви рыцаря, и эфирной любви простого поклонника, и полудетской любви пажа, думая из этих кусочков сложить требуемую дополнительную дробь. Но удовлетворения нет, и благорожден-ные дамы погрязают в бессмысленном шутовстве. Чем больше жажда любви, тем труднее ее удовлетворение. Это - вариация на ту же тему, которая в применении к жажде наживы была нами указана в первом очерке: здесь мы имеем выражение того же основного психофизического закона, в силу которого ощущение растет только как логарифм вызывающего его раздражения. Средние века миновали, и наше время, к счастью, не знает уже такой колоссальной несоразмерности жажды любви с возможностью ее удовлетворения, хотя она остается все-таки причиной многих разбитых жизней. Но наше время выставило другую, не менее грозную несоразмерность в теореме Мальтуса. Теория Мальтуса может нас здесь интересовать только поскольку ею затрагиваются отношения семейные и половые. Поэтому достаточно заявить, что в основных своих чертах она, в применении к данным общественным условиям, несомненно верна. Я разумею только самую теорему, а не практические выводы из нее Мальтуса и мальтузианцев. Некоторые из этих выводов теперь именно подлежат нашему обсуждению.