Карта сайта

Народное собрание по тогдашнему обычаю ..

Народное собрание по тогдашнему обычаю состояло из мужчин и женщин; первые вотировали за Нептуна, вторые - за Минерву, и так как женщин оказалось больше, то они восторжествовали. Разгневанный Нептун затопил Афины. Тогда для умилостивления божества граждане порешили отнять у женщин право голоса в народных собраниях, называть детей по отцовскому, а не материнскому прозвищу и, наконец, запретить женщинам называться, по имени богини, афинянками. Как в этом мифе Нептун представляет мужское начало, а Минерва - женское, так в "Эвменидах" Эсхила эти же роли распределяются между Аполлоном и Афиной, с одной стороны, и Эринниями - с другой. Клитемнестра убивает своего мужа Агамемнона, а Орест, мстя за отца, убивает Клитемнестру, т. е. свою мать. Эриннии обвиняют Ореста: он убил ту, которая "носила его под сердцем". Клитемнестра же убила только мужа, а не кровного родственника. Орест, напротив, отрицает свою кровную связь с матерью и отдает преимущество отцовскому элементу. Такого же мнения держатся Аполлон и Афина. Таким образом, Эриннии попирают права отца и мужчины, выдвигая вперед права матери и женщины, а Апполон и Афина стоят столь же исключительно на стороне прав отца. При этом Эриннии горько упрекают их, что они, "новые боги", хотят ниспровергнуть старое право. Рассуждая с сочувствием или с негодованием о "женском вопросе", мы, люди второй половины XIX века, склонны видеть в нем свое детище. Именно в качестве своего изобретения мы или лелеем его, или негодуем на него. Между тем он так же стар, как само человеческое общество. Седая древность ставила и разрешала его даже несравненно резче и занималась им с несравненно большим увлечением, чем мы. Им насквозь пропитаны все древнейшие мифы, следовательно, и вся древнейшая действительность, потому что nihil est in religione quod non fuerit in vita. Надо только иметь в виду ту крайне грубую наивность, цельность и простоту, с которой наши отдаленные предки ставили и решали этот щекотливый вопрос.

Если разложить так называемый женский вопрос на его простейшие составные элементы, то мы найдем, во-первых, любовь, стремление двух половинок человеческого существа соединиться в одно целое, стремление, встречающее многоразличные препятствия как в своей собственной задаче, так и в тех или других общественных условиях; во-вторых, конкуренцию между представителями обоих полов, борьбу за кусок хлеба, за независимость, за преобладание в семье, в обществе. Эти два течения, которыми вполне определяются все перипетии женского вопроса, суть течения встречные, противоположные, потому что одно стремится слить то, что другое стремится разъединить. Любовь уживается здесь бок о бок с враждой. Так как половые отношения образуют первую форму борьбы за индивидуальность в человеческом обществе, при появлении своем мало или вовсе не осложненную другими формами, то наши далекие предки естественно очень занимались указанным противоречием. Они ставили его, так сказать, ребром. Козьма Пражский, например, чрезвычайно поэтически описывает трехдневное перемирие во время "девичьей войны": обе враждующие стороны, дравшиеся с ожесточением, выкалывавшие друг у друга глаза и отрубавшие пальцы, сходятся на пиршестве, которое оканчивается совершенно оргиастическим праздником любви. Кровавая распря Тезея с амазонками тоже заканчивается любовью. Самая любовь, как слитие двух враждебных и вместе необходимых друг другу половинок, представлялась во многих греческих и среднеазиатских культурах и мифах чрезвычайно образно. В Фокиде существовал храм Геркулеса под характеристическим названием Геркулеса-Мизогина, т. е. женоненавистника. (Любопытно, что, по объяснению г-на Воеводского, имя Деяниры, жены и виновницы смерти Геркулеса, значит "раздирающая мужей") . Действительно, Бахофен собрал много черт борьбы Геркулеса с женским началом. Но вот герой сталкивается с Омфалой, и любовь их выражается переодеванием и обменом образа жизни. Омфала надевает на страшного полубога прозрачное розовое женское платье и сажает его за прялку, а сама берет лук, колчан, львиную шкуру и палицу. Празднества Сандона, Астарты, Цибелы сопровождались переодеванием мужчин в женское платье, и наоборот. Наконец, в личностях божеств слитие достигало окончательной ступени: многие божества изображались более или менее гермафродитами. Так, например, сирийская Афродита или Астарта изображалась на Кипре с бородой и с еще более ясными признаками мужественности.

Дункер в своей Geschichte des Alterthums нередко обращает внимание на замечательный факт слития парных богов и богинь в одно двуполое целое. "Таким образом, - говорит он, - должно было выражаться соединение мужского и женского начала в высшую силу природы, в единое божественное существо" (I, 257, 297 и др., 2 изд.) . Такое полное примирение возможно было, однако, только в пылком полете фантазии, в высочайшем идеале, и потому на земле борьба за индивидуальность шла своим чередом, склоняя чашки весов победы то на одну, то на другую сторону. Грубо наивная древность была до такой степени заинтересована этой борьбой, что фаллос был для нее как бы знаменем мужчины, священным символом его личных, семейных, общественных прав и притязаний, а ктеис таким же знаменем женщины. Древние мифы и культы, обряды и обычаи многих ныне живущих народов представляются, с точки зрения европейского цивилизованного человека, исполненными крайнего бесстыдства и безнравственности. Например, описывая любопытный праздник сбора плодов ямса на Золотом Берегу, Рейхенов говорит, что он сопровождается "скандалом в самом резком смысле этого слова", пошлостями, бесстыдством и проч. (Zeitschrift fbr Ethnologie. 1873, Heft II, письмо к Бастиану) . Конечно, если бы мы стали проделывать что-нибудь вроде описываемого Рейхеновым, так это был бы и скандал, и пошлость, и бесстыдство, как была бы с нашей стороны бессмысленной и пошлой комедией кувада. Но для первобытного человека она - не праздное развлечение, а великое, торжественное дело, с которым связана вся его история. Мы устраиваем свои половые отношения по возможности в стороне от других наших дел и независимо от них, и в этой-то их обособленности и, так сказать, обнаженности лежит вполне естественная причина стыдливого молчания, которым мы их окружаем. Первобытный человек этой обособленности не знает. Он распространяет идею любви, брака и плодородия даже на внешнюю природу. Упомянутый праздник негров Золотого Берега напоминает некоторыми своими чертами многие древние торжества, и в том числе наши похороны Ярилы. Похороны эти совершались в ознаменования прекращения действия летнего солнечного (землю оплодотворяющего) тепла. При этом чучело, которое хоронили, изображалось с огромным фаллосом. Женщины плакали, причитали и пели с нашей точки зрения совершенно бесстыдные песни (одна из них приведена недавно в смягченном виде г-ном Печерским. В лесах, IV, 131 ) . Сравнительная мифология давно уже установила многочисленные параллели между различными перипетиями половых отношений и явлениями грозы, грома, молнии, дождя. Если, таким образом, даже процессы внешней природы сближались и прямо отождествлялись с половым процессом, то тем более вправе мы ожидать сближения явлений половой жизни с отношениями гражданскими, общественными, что для нас здесь особенно важно. И действительно, такие сближения встречаются, можно сказать, на каждом шагу. При самом начале вереницы греческих богов мы видим Крона, оскопляющего (по наущению матери) своего отца Урана и овладевающего его престолом, и затем - Зевса, низвергающего своего отца Крона и берущего себе в жены его жену, т. е. свою мать Рею.

Обе эти революции, следовательно, самым тесным образом соприкасаются с явлениями половой жизни и находят себе в них и завершение, и символ. Новый бог, новый владыка бессмертных и смертных в одном случае лишает старого не только власти, а и половой жизни, в другом -овладевает вместе с престолом женой старого владыки, т. е. принимает на себя его половые отношения. Говоря мимоходом об этих самых эпизодах, г-н Воеводский замечает: "Следует только вспомнить, какую важную роль играл детородный член во всех древних культах. Оскопить человека - значило лишить его символа власти и жизни" (295) . Ясно, что половой процесс и возникающие из него отношения, сплетаясь с различными нравственно-политическими элементами, проникая их и в то же время проникаясь ими, не могли иметь острого "скандального" характера. Совпадение строго легальной чистоты семейных отношений, даже несколько аскетического пошиба, с грубонаглядными формами культа, поражает, например, в празднествах в честь Деметры, богини, прямо противоположной по своему характеру распущенной Афродите. В тесмофориях, как назывались эти празднества, принимали главное и почти исключительное участие женщины (мужчинам в некоторых случаях даже под страхом смерти воспрещалось проникать в храм), и притом женщины, родившиеся в законном браке и состоящие в таковом же; да и те должны были, приготовляясь к празднику, воздерживаться известное время от половых сношений (Maury. Histoire des rnligions de la Grnce antique, II, 223 и след.) . А между тем в тесмофориях играло существенную роль изображение ктеис. Ясно, что эротический элемент расплывался здесь в чем-то гораздо более широком. Что же это такое было, это широкое? После всего предыдущего мы, кажется, имеем уже право ответить: борьба мужского и женского начал, борьба не только личная, а и общественная, поднятая напряжением истории до религиозной высоты. Совершенно независимо от групп сословных, племенных, национальных и других высших общественных индивидуальностей и раньше их слагалась индивидуальность семейная, а в ней бились, как птицы в клетке, две половинки человеческой индивидуальности, бесповоротно разрезанные тысячелетним процессом природы. Я прошу читателя обратить внимание, что это не есть дарвинова борьба за существование, хотя и она играла в занимающих нас отношениях свою подчиненную роль. Обе половины человеческого существа боролись именно за индивидуальность, обе стремились обратиться из половинок в нечто целое, т. е. совместить в себе весь жизненный труд, требуемый наличными условиями, и все сопряженное с ним наслаждение. Временное удовлетворение это стремление получало, как получает и теперь, в любви; но так как затем налицо оставались все-таки только две половины, а не что-нибудь единое и целое, то каждая из них искала иных путей. В безумном порыве мечты эти поиски создавали двуполые образы божеств, а в действительности заставляли то женщину обращаться в "мужеподобную" амазонку, то мужчину подражать в куваде мукам родильницы. Если мы видим многочисленные отклонения от этого органического стремления к целости и единству, к индивидуальности; если мы видим, например, стремление мужчин и женщин строго распределить между собой необходимый жизненный труд, причем каждая сторона норовит навалить на другую как можно больше, то это -результат нарастания и укрепления и нд и ви дуал ьности общественной, гла вн ым образом - семейной.