Карта сайта

Но, кроме этих компрометирующих высокий ...

Но, кроме этих компрометирующих высокий смысл слова "филантропия" и придавших ему, по-видимому, бесповоротно комический характер элементов, в недавнем возбуждении нашего общества по поводу голода и холеры были и иные, чистые. И закон подражания, этот, по выражению г-на Обнинского, "жестокий и милосердный, ужасный и благодатный закон, этот множитель пороков и сокровище всех страждущих", сыграл здесь свою роль, как и в деле поджогов, разгромов и убийств. А эти поджоги и убийства были, по крайней мере, частью направлены прямо против тех, кто нес бедствующим и болеющим помощь. Это трагическое столкновение двух течений, которым надлежало бы идти по одному и тому же руслу, естественно наводит г-на Обнинского на скорбные мысли, а вместе с тем и на некоторые теоретические соображения о роли подражания в явлениях общественной жизни. К сожалению, эти теоретические выводы г-на Обнинского, сделанные, очевидно, наскоро, страдают некоторой сбивчивостью и неясностью, и я предпочитаю совсем их не касаться за исключением одного пункта. Отправляясь от тардовского разделения законов подражания на законы логические и законы внелогических влияний, г-н Обнинский замечает: "Эти оба момента могут реагировать на восприимчивость субъекта то вместе, то порознь, смотря по тому, из какой категории сфер является объект подражания. Если в этом объекте является нравственный подвиг, то оба импульса, и логический - сознательный, и внелогичный автоматичный должны непременно действовать совместно для того, чтобы получить подражание, гармонирующее с природой подражаемого объекта, или, говоря иначе, необходимо, чтобы подражающий не только видел, но и знал и понимал подражаемого. Чем более в этом процессе участвует сознательный элемент, тем возможнее, шире и быстрее, тем похожее подражание. Совсем иное наблюдается там, где объектом подражания является не нравственный подвиг, а факты иного порядка. Там первый импульс, сознательный, может совершенно отсутствовать". Если г-н Обнинский хотел этим сказать, что только сознательное подражание возвышенному примеру (живому или мысленному - идеалу) заслуживает квалификации нравственного деяния, то он, конечно, совершенно прав. Я не уверен, однако, что он хотел сказать именно это. Во всяком случае, это толкование не противоречит тому общему тезису, что психическая эпидемия, психическая зараза может иметь не только отрицательный, а и положительный характер. Единственный сколько-нибудь основательный довод в пользу необходимой жестокости или вообще низкого уровня толпы состоит в том, что в подобных случаях происходит понижение сознания и воли, вследствие чего, дескать, и всплывают на поверхность ничем не сдержанные грубые, эгоистические инстинкты. Довод этот основателен только на первый взгляд.

В недрах нашего бессознательного таятся не одни грубые и эгоистические инстинкты, а наши сознание и воля отнюдь не всегда к добру и свету направлены. Не буду говорить о процессе художественного и научного творчества, в котором бессознательная работа оказывает иногда самые существенные услуги. Это отвлекло бы нас далеко в сторону. Ограничимся областью практической деятельности. В житейские будни мы руководствуемся расчетами выгоды и невыгоды, удовольствия и страдания, напрягая при этом сознание и волю, отнюдь не всегда, я полагаю, в направлении нравственного подвига. Я рад за того читателя, который может сказать о себе иное, но и он, надеюсь, согласится, что такие люди не на каждой улице в каждом доме живут. Однако и для всех остальных, все дома всех улиц переполняющих, возможны житейские праздники, когда, помимо забитых мелочной борьбой и мелочными заботами сознания и воли, люди, чем-нибудь потрясенные, забывают все расчеты и совершают нечто необыденное, быть может, героическое; совершают и потом сами изумляются своему поступку. Я приводил из "Войны и мира" сцену патриотического увлечения московского дворянства в 1812 году: на собрание эти люди шли с разными побуждениями и мыслями о своих делах - они были в полном обладании своим сознанием и волей; на самом собрании их захватила волна общего увлечения, побудившая их искренне забыть все личные расчеты и принести на алтарь отечества всякие жертвы; а на другой день, когда сознание и воля опять вступили в свои права, они вспоминали о своем вчерашнем патриотизме, покряхтывая и почесывая затылки. То же было и со многими из присутствовавших во французском национальном собрании в знаменитую ночь 4 августа 1879 года. Говорю я это не в посрамление, разумеется, сознания и воли. В принципе это высшие пункты человеческого существования, поднимающие его над всей природой, и только то прочно, что на них построено. Это не мешает, однако, существованию великодушных и бескорыстных бессознательных действий. Дело только в том, что на них именно ничего построить нельзя. Можно и должно взять с них все, что они дать в состоянии, но рассчитывать на продолжительность массового и всякого другого бессознательного, хотя бы прекраснейшего увлечения - нельзя. Завтра же могут вступить в свои права мещански-обескрыленные сознание и воля или объявиться новые бессознательные увлечения в противоположную сторону. Русская история знает много поворотов этого рода. Г-н Обнинский, к удивлению, даже строит большие надежды на этой черте нашей истории. Он говорит: "Наш народ, во всех слоях своих, сверху и донизу, преимущественно перед всеми иными национальностями, восприимчив в сфере, управляемой законом подражания. Легкость усвоения иноземных нравов и культур в высшем обществе, распространение раскола в народной массе, "стадная" способность как в своем отрицательном, так и в положительном проявлениях, и т. п. культурно-бытовые свойства его обещают подражанию добра широкую и обильную область воздействия". Добра и зла, я думаю: стадное чувство ничего не гарантирует. Стадо баранов шарахается из стороны в сторону по ничтожнейшему поводу и в то же время спокойно щиплет траву, когда пастух извлекает из него ту или другую овцу на убой. Коренная ошибка Адама Смита в том именно и состоит, что он вздумал построить "теорию нравственных чувств" на основе бессознательного подражания. Но такова же и оборотная сторона медали бессознательного подражания.

Нельзя возлагать надежды на великодушные и бескорыстные порывы толпы - их можно только утилизировать, - но не следует приходить в отчаяние от ее жестокости: эти сегодня жестокие люди завтра же обратятся в мягких и кротких людей, какими они и вчера были. Спрашивается, как же должна относиться уголовная репрессия к этим проявлениям "злой воли", когда тут никакой воли не было? Я уже говорил, что не считаю себя призванным отвечать на этот вопрос. Что же касается г-на Обнинского, бывшего прокурора (он сам говорит о своей "многолетней профессии обвинителя и преследователя") , то он дает в высшей степени интересный ответ по отношению к нашим холерным беспорядкам. Собственно об увлеченных стихийной силой подражания он говорит кратко: "о вменении (в принципе, а не на почве действующего уложения) не может быть и речи". Подробнее обсуждает он сознательные элементы беспорядков. Сущность его рассуждения сводится к тому, что беспорядки эти были не "сопротивлением" или "восстанием", а "самозащитой": искреннейшей самозащитой от "докторов, пускающих холеру в народ", от санитаров, "засыпающих известью живых людей", от "господ, пускающих холерную шмару в подзорную трубу", и проч. Этой нелепой легенде была придана известная обстановка, были приисканы мотивы для смертоубийственных намерений "господ" и докторов, вроде того, например, что царь хочет отдать помещичьи земли крестьянам, а господа хотят за это переморить крестьян и т. п. Уверенность в правоте своего дела выражалась не только поджогами и избиением медицинского персонала, а и такими, например, мирными действиями, как питье воды на железных дорогах из бочек, а не из сосудов с белыми ярлыками, где содержалась фильтрованная вода: эта-то меченая вода и есть "холерная", отравленная. Ввиду всего этого г-н Обнинский находит, что уголовная репрессия в данном случае и не целесообразна, и не правомерна. Вменению подлежат лишь "заправские преступники, воспользовавшиеся удобным случаем поудить рыбу в мутной воде, -воры и буяны по призванию". Для остальных нужна не уголовная репрессия, а просвещение. Но ведь кровь зверски убитых вопиет о возмездии? Да, отвечает г-н Обнинский: "Мы видим две самообороны, из которых каждая по-своему права: общества, поневоле применяющего каторгу вместо отсутствующей школы, и народа, нарушившего его покой и, также мимовольно, в своих спасителях увидавшего своих злодеев". И далее: "Все спасение всецело зависит от просветления темных масс, от школы и предупредительных противостихийных мер, но пока нет этого просветления, этой школы и этих мер, общество вынуждено так или иначе охранять себя. Но оно должно знать, это общество, что такое положение ненормально, что на нем нельзя успокоиться, что охрана окупается здесь слишком дорогой ценой и что даже это самое уложение, к которому оно прибегает теперь, допускает самооборону лишь для "неотвратимой другими средствами опасности". Если этих средств нет пока, они должны явиться, явиться непременно, явиться тотчас же, потому что жизнь не ждет". Школа, разумеется, великое дело, и нельзя достаточно удивляться слепоте тех наших публицистов, которые даже ввиду холерных беспорядков продолжают говорить об излишестве или даже вреде образования для народа. Но г-н Обнинский, мне кажется, слишком уже приурочивает школу к делу холерных беспорядков. Не знаю как другие, а я должен откровенно признаться, что, имея претензию считать себя человеком образованным, я только в эту последнюю холеру узнал, что трупы умерших от холеры еще подергиваются некоторое время судорогами. И я не знаю, как бы я себя вел, если бы мне довелось присутствовать при положении в гроб человека, обнаруживающего такие признаки жизни. Конечно, это - частность, предотвратимая, во-первых, осторожностью медицинского персонала и снисходительной неторопливостью в деле похорон, а во-вторых, специальными разъяснениями, какие и появились в прошлом году; разъяснения же эти, разумеется, доступнее для грамотного населения, чем для безграмотного. Интереснее вот что. Стараясь установить свою точку зрения на холерные беспорядки как на самозащиту, при отсутствии каких бы то ни было настоящих бунтовских мотивов, г-н Обнинский замечает, что ведь перенес же перед тем этот самый народ с кротостью и терпением голодовку.

Действительно, обнаруженное народом в голодный год долготерпение поистине заслуживает удивления. Некоторые недоразумения, однако, все-таки происходили. Кое-где дело доходило до прямых насилий над теми самыми людьми, которые приносили помощь в деревню, кое-где на них смотрели подозрительно, предполагая в них даже "антихристов", благодетельствующих с дурными целями. Для устранения этих тяжелых драм мало сообщения фактических сведений вроде тех, каких было бы достаточно для предотвращения холерных беспорядков. Школа могла бы в этих случаях служить только сообщением общего развития, которое, конечно, желательно, но в придачу к которому нужно и еще кое-что. Что именно - указание на это можно найти у самого г-на Обнинского... К сожалению, не только "в изумительной легенде о холерной шмаре" и не "впервые", как утверждает г-н Обнинский, "мы увидали дно той глубокой пропасти, которая эволюционным путем истори-ко-космических обвалов и наслоений создалась между народом и интеллигенцией "...