Карта сайта

Во-первых, многочисленные случаи жестокости одиноких людей ...

Во-первых, многочисленные случаи жестокости одиноких людей, жестокости, своей утонченностью и выдержкой далеко превосходящей все, что может предъявить в этом отношении толпа. Какие бы ужасы ни рассказывали нам о поведении разъяренной толпы, мы всегда можем найти самые точные параллели им в жизни отдельных личностей, с той разницей, что у последних жестокость имеет обыкновенно хронический, пожизненный характер, тогда как настроение толпы переменчиво. Из множества случаев мгновенного усмирения разъяренной толпы самой ничтожной неожиданностью припомним хоть эпизод с братом знаменитого Мирабо - виконтом Мирабо-Бочкой, которого, в качестве отъявленного врага революции, парижское население ненавидело. Однажды он был настигнут толпой якобинцев и простонародья на улице и осыпан ругательствами; уже раздавались зловещие крики: "на фонарь"! Но Мирабо-Бочка был веселый, находчивый и смелый человек, притом же он был, вероятно, по обыкновению, подвыпивши. Он остановился, любезно раскланялся с толпой и пропел из оперы "Ифигения": Rue j'aime a voir les hommages flatteurs Qu'ici Ton s'empresse a me rendre! Раздались аплодисменты, крики "браво!", смех, и Мирабо не только не повис на фонаре, как это легко могло по тогдашним страшным временам случиться, а его еще с почетом проводили до дому. В начале предлагаемых, к большому моему сожалению, слишком беглых и разбросанных очерков (в No 4 "Русского богатства") было приведено несколько случаев, когда толпа изменяет свое настроение то под влиянием грозного окрика, то под впечатлением просто даже шапки, неожиданно и неизвестно зачем брошенной на землю. Не таковы одинокие жестокие люди. Сидел ли в упоминаемых г-ном Случевским героях Достоевского Жеребятникове и Смекалове - прирожденный, наследственный зверь или он был в них воспитан практикой власти, но они во всяком случае из года в год и, может быть, изо дня в день, систематически, без светлых промежутков, зверски издевались над своими жертвами. Сколько ужасающих драм происходит в тиши одиночества - вроде, например, "фабрикации ангелов" Скублинской и других жесточайших истязаний детей, на которые толпа решительно не способна, а драмы эти растягиваются на целые годы, пока не открываются случайно.

Сигеле и Тард приводят несколько ужасных случаев зверской расправы толпы, когда она издевается даже на трупами замученных. Ну а чем же лучше ее, например, тот Леже, который затащил двенадцатилетнюю девочку в глухое место, изнасиловал, задушил, разрезал труп и съел ее сердце? Или знаменитый маршал Жиль де Ретц, в течение многих лет искавший и находивший наслаждение в возмутительнейших сочетаниях сладострастия и убийства? Что значат хоть бы, например, поджоги больниц и бараков в последние холерные беспорядки в сравнении с "факелами христианства" и пожаром Рима, учиненным Нероном? Возьмите два исторические романа - "Черный год" Данилевского и "Кудеяр" Костомарова. В первом действует толпа, во втором - одинокий человек. Где же больше зверства, крови, душераздирающих сцен? Все это не сбавляет, разумеется, жестокости толпы в тех случаях, когда она, действительно, дает себя знать. Но если бы исследователи преступной толпы имели в виду всю огромную, испещренную кровавыми пятнами картину людской жестокости, они, может быть, уже не с такой бесповоротной решительностью утверждали бы, что толпа обнаруживает такую степень жестокости, на которую не способны отдельные личности. Затем исследователи, и преимущественно те, которые стоят на сравнительно новой точке зрения, применяющей к историческому материалу законы подражания, совсем упускают из виду или, по крайней мере, сильно затушевывают весь сложный комплекс общественных явлений, предшествовавший взрывам коллективной жестокости. Мы видели, что, например, жестокости, совершенные немецкими крестьянами в так называемые крестьянские войны периода реформации, имеют для Тарда, во-первых, исключительно подражательный характер, а во-вторых, являются результатом пропаганды идей Лютера, каковая пропаганда, в свою очередь, сводится к подражанию же, к нравственной заразе. Это, в сущности, возвращение к типу исторических писаний доброго старого времени, сохранившемуся еще в учебниках для низших и средних учебных заведений. Правда, в этих старых писаниях не употребляются термины "нравственная зараза", "контагий", "законы подражания" и проч., но суть дела не изменяется от терминологии. Старые историки рассказывали нам, как Лютер "зажег сердца ненавистью к папству", как Мюнцтер "поднял знамя восстания", как примером кемптенских крестьян были увлечены соседи, как волна кровавой борьбы с феодалами распространилась по всей Германии, и т. д. Надо отдать, однако, справедливость историкам доброго старого времени. Они говорили и о сознательном усвоении идей реформации, и о социальных причинах всего движения, действовавших не только путем толчков "заразы", увлечения примером, а и непосредственно на большинство участников движения. Последующие историки обратили особенное внимание на этого рода причины. Мы имеем прекрасные исследования умственного и нравственного состояния, экономического, юридического, политического положения различных слоев населения Германии в период реформации. Мы знаем из этих исследований, каким страшным гнетом лежал феодально-католический строй на народе, который, наконец, ответил грозной реакцией. Ужасающие вещи делал этот веками содержимый во мраке невежества и нищеты, доведенный до отчаяния народ, но надо же учесть и то долготерпение, с которым он перед тем выносил ежедневные, ежечасные жестокости, оскорбления, издевательства над ним, над его женами и детьми со стороны светских и духовных баронов. Опять-таки и это ничего фактически не изменяет в картине жестокости той или другой крестьянской толпы XVI века, но если иметь в виду эту сторону дела, то жестокость, как необходимое свойство толпы, утрачивает свою яркость.

В-третьих, наконец, исследователи психологии толпы склонны почему-то забывать те случаи, когда над толпой заведомо веет дух добра, правды, бескорыстия, великодушия. Г-н Обнинский совершенно прав, когда начинает свою брошюру "Закон подражания в области добрых дел как игнорируемый фактор благотворения" следующими словами: "Эпидемии, заразу принято понимать лишь в отрицательном значении этого слова; между тем как то же самое свойство контагиозности наблюдается и в явлениях положительного, самого желательного характера". Действительно, совершенно не видно, почему заразительны могут быть только безнравственные деяния. Утверждения на этот счет Тарда вполне голословны. В самом механизме нравственной заразы нет решительно ни одного момента, который оправдывал бы эти утверждения. Подобно фотографическому аппарату, который не знает красоты и безобразия и одинаково отчетливо фиксирует то и другое, механизм бессознательного подражания, раз он пущен в ход, не справляется с нашими понятиями о добре и зле, и всякое представление переводит в соответствующее действие. При каком бы акте ни присутствовал (хотя бы даже только мысленно) человек, находящийся в условиях односторонней концентрации внимания, он невольно повторит этот акт. Таков чистый процесс подражания. Но затем он осложняется частью вторжением сознательного начала, частью борьбой между элементами представления, сосредоточившего на себе внимание. Некоторые криминалисты давно заметили, что вид смертной казни иногда вызывает стремление подражать палачу (см. об этом у Миттермайера, Кистяковского и др.) , а иногда, напротив - казнимому. Положительно известны случаи, когда люди, присутствовавшие при смертной казни, искали возможности или повода совершить то самое преступление, за которое только что был казнен другой человек, или даже прямо желали быть казненными тем именно способом, который они видели. Нет никакого сомнения, что вид смертной казни и сам по себе, и а особенности как она практиковалась в прежние времена - всенародно и в мрачно торжественной обстановке - способен моноидеизировать впечатлительных зрителей. Но это акт сложный, и пути подражания поэтому раздваиваются: между представлением палача и π редста влен ием каз ненного π роисходит некоторая борьба, разрешающаяся в одних - в одну, в других - в другую сторону. Причин, направляющих поток подражания в эти две противоположные стороны, мы не знаем, но самая возможность такого раздвоения показывает, что процесс подражания не заключен в те рамки, которые ему ставят Сигеле, Тард и г-н Случевский. Ввиду впечатления, произведенного холерными беспорядками, с одной стороны, и прениями на брюссельском уголовно-антропологическом конгрессе - с другой, г-н Обнинскому должно быть поставлено в особенную заслугу то обстоятельство, что он избежал односторонности названных исследователей. Заслуга эта еще увеличивается тем глубоко гуманным тоном, которым проникнуты обе его, впрочем, почти тождественные статьи. Г-н Обнинский заинтересовался не только жестокой и нелепой расправой толпы с врачами, фельдшерами, больницами, аптеками, но и тем встречным, в нравственном смысле противоположным течением, которое в голодающие, а потом пораженные тифом, цингой и холерой места выслало всякого рода помощь и организовало дело благотворения". Надо заметить, что г-н Обнинский понимает это дело благотворения, филантропии, далеко не в обыденном, опошленном смысле этих слов. Кроме дел помощи, призрения и милосердия, он разумеет здесь и "защиту угнетаемого, самопожертвование для спасения его, гражданскую доблесть не только того, кто сделал доброе дело, но и того, кто воздержался от дурного, пожертвовав при этом своей судьбой, или помешал совершить ему кому-либо другому и т. д.". Г-н Обнинский дает даже очень остроумный и верный список наших обыкновенных так называемых благотворителей, и я не могу отказать себе в удовольствии привести его здесь целиком: "Старая, великосветская греховодница, чопорная и надменная ханжа, с высохшим телом и такой же душой, развлекающая свою праздную старость игрой в благотворительность; за ней - ее неизбежный спутник "секретарь", молодой пролаз, начинающий свою карьеру при содействии "бабушек ворожей", за которыми так "хорошо живется" по известной пословице; затем традиционный "Кит Китыч", увешаный медалями и жаждущий креста, дворянства или генеральства; за ними непочатая уйма всякого рода и звания барынь, устремляющихся этим путем проникнуть в "большой свет", соперничествующих и интригующих; потом девицы и кавалеры, желающие повеселить себя "в пользу бедных"; подрядчики, нагревающие свои руки около богоугодных зданий, экономы, обирающие призреваемых, номинальные врачи, пробивающие себе дорогу, бездарные художники, алчущие "связей" для сбыта своих иконописаний, канцелярские юнцы, ищущие случая подмазаться к своему ветхому патрону, сближение с которым возможно для них лишь "на поприще благотворения", умирающие от скуки обоего пола особы, желающие хоть чем-нибудь наполнить свое никому ненужное существование, и т. д., и _ _ II т. д. .