Карта сайта

Это - посильные, может быть, не совсем ...

Это - посильные, может быть, не совсем правильные, но живые ответы на вопросы, задаваемые жизнью. Г-н Случевский начинает с заявления того факта, что "современная психология" вступила на новый путь развития, отказавшись от разрешения загадки о сущности душевных явлений, отбросив как спиритуалистическую, так и материалистическую точку зрения и ограничив свою задачу изучением самых явлений душевной жизни. В подробностях г-н Случевский не совсем точен. Так, он говорит, что в 60 -70 годах психологи склонялись к материализму и только "в настоящее время" споры между материалистами и спиритуалистами в области психологии замолкли, "и научные силы устремились на другую, сравнительно более плодотворную почву". Это именно и есть почва изучения явлений душевной жизни. Из числа ученых, придерживающихся этого нового направления, г-н Случевский поминает "Вундта и Лазаруса, Спенсера и Ренуврие (Ренувье?) Тэна и Шопенгауэра". Не касаясь вопроса о том, в какой мере удобно ставить всех этих писателей за одну скобку, я позволю себе только напомнить г-ну Случевскому, что Шопенгауэр в 1860 году уже умер, "Основания психологии" Спенсера появились впервые в 1855 году, труды Тэна, имеющие связь с психологией, относятся к 60 -70 годам, первое издание указываемого г-ном Случевским сочинения Лазаруса "Das Leben der Seele" появились в 1856 -1858 годах и т. д. Далее, г-н Случевский называет "современными психиатрами" Мореля и Бриер де Буамона, что, пожалуй, справедливо в известном смысле, но, уж, конечно, не в том, что эти почтенные ученые действовали после 60 -70 годов. Из из сочинений г-н Случевский цитирует (без обозначения года издания) только "Des hallucinations" Бриер де Буамона, а этот трактат уже третьим изданием вышел в 1862 году. Маленькие хронологические потемки, в которые, таким образом, г-н Случевский вводит своих читателей, зависят от того, что он желает уловить перелом в психологии и приурочить его к определенному моменту. Такого определенного момента не было.

И сейчас найдутся люди, толкущие словесную воду в ступе метафизики, и раньше, много раньше того момента, на который указывает г-н Случевский, были люди, изучавшие законы явлений душевной жизни. Эти два течения шли единовременно, иногда даже сливаясь в одном и том же лице. Не раз именно случалось, что человек, от разума препирающийся о духе и материи как о сущностях, в то же время работает, путем наблюдения и опыта, над явлениями. Но понятно, что только результаты этой последней работы оседают сами собой в сокровищницу науки, а метафизическая вода испаряется и бесследно исчезает в пространстве. Г-н Случевский говорит, что "создалось новое направление, отказавшееся от разрешения сущности понятий (?) и задавшееся более скромной и более жизненной, судя по достигнутым результатам, программой изучением явлений психической жизни во всех неисчерпаемых многообразных ее сторонах, как ab intra, так и ab extra". В науке, заслуживающей этого названия, иного направления никогда и не было и не могло быть. И если г-н Случевский прав, указывая на успехи психологии в новейшее время, то лишь потому, что сокровищница науки постоянно растет, преемственно сохраняя все добытые ею результаты. Характер же науки всегда один и тот же. Надо, однако, заметить, что характер этот сам по себе еще не гарантирует ни "жизненности", ни "скромности" работы ученого. Г-н Случевский сам намекает на это, когда мотивирует свое намерение привлечь и беллетристику в качестве материала для изучения психологии толпы. Он говорит: "В наше время уже на раз обнаруживались признаки, свидетельствующие о том, что та замкнутость, которая характеризовала большинство исследований ученых прежнего времени, проходит, а вместе с ней исчезает и пренебрежение ко всему, что стоит за границами профессиональной учености, равно как и та тяжеловесная форма, которая была присуща изложению научных мыслей в недавнем прошлом. Пользование данными изящной литературы с чисто научными целями представляется явлением отрадным и, может быть, плодотворным". Можно бы было и теперь указать немало людей науки, не отличающихся ни скромностью, ни жизненностью своих программ. Можно бы было, по-видимому, даже определить те общественные условия, при которых люди науки со странной гордостью отлучают себя от жизни... Как бы то ни было, господа Случевский и Обнинский неповинны в этом грехе. Следует только пожалеть, что оба названные писатели немножко небрежно относятся к своему материалу.

Вышеотмеченные хронологические потемки г-на Случевского я приписал его желанию приурочить научный характер психологии к определенному историческому моменту, но понятно, что тут играет значительную роль и некоторая небрежность почтенного автора. До какой степени может доходить эта небрежность, я испытал на себе. Г-н Случевский сообщает: "Г-н Михайловский приводит любопытный рассказ о том, как отправлявшийся на пароходе в Америку проповедник Витфильд, под влиянием горячо произнесенного им слова о тщетности существующего, привел свою аудиторию в такую экзальтацию, что, заговорив о возможной гибели парохода от бури, заставил ее поверить, несмотря на яркое солнце и безоблачное небо, что пароходу угрожает опасность; люди стали кричать о необходимости спасаться, несмотря на полную безопасность". Случай, о котором идет речь (один из многих эпизодов, свидетельствующих о необыкновенной возбудительности красноречия Витфильда) , действительно очень любопытен; гораздо даже любопытнее, чем его передает г-н Случевский. Содержание речи Витфильда мне неизвестно, и откуда г-н Случевский взял, что это было "слово о тщетности существующего" (?) , я тоже не знаю. Каково бы, однако, ни было содержание этой проповеди, она была произнесена на суше, в Нью-Йорке, а не на пароходе, да пароходы и не ходили в Америку во времена Витфильда (умер в 1700 году) . Г-н Случевский был сбит, очевидно, тем, что Витфильд проповедовал матросам, и, недостаточно внимательно прочитав мой рассказ, пустил в ход свое воображение. Витфильд проповедовал действительно матросам, но это было, повторяю, на суше, и тем поразительнее эффект речи: не только солнце было ярко, а небо безоблачно (о чем, впрочем, у меня тоже не упоминается и за что я поручиться не могу) , но не было перед слушателями и воды, и тем не менее Витфильд, для иллюстрации какой-то своей мысли, так ярко нарисовал картину бури и кораблекрушения, что привычные, видавшие виды матросы закричали в волнении: "Лодку, лодку! Спускайте лодку"! Что касается г-на Обнинского, то в брошюре "Закон подражания в области добрых дел" он строит свои соображения на некоторых мыслях Карлейля и Тарда, причем цитирует обоих этих писателей исключительно по одной из моих статей в "Русской мысли". Те же самые цитаты (но уже без указания источника ) приводит он и в статье "Contagion morale и холерные беспорядки". Я, конечно, очень польщен таким доверием, но думаю, что если бы г-н Обнинский обратился к самому Карлейлю и к самому Тарду, то нашел бы у них нечто и кроме того, что нашел я, и, следовательно, читатель был бы в выигрыше... Все это не мешает, однако, статьям господ Случевского и Обнинского быть очень интересными и в разных смыслах поучительными; и особенно если мы, изучая их, не упустим из виду Тарда и Сигеле, о которых у нас шел разговор в прошлый раз. Г-н Случевский, судя по заглавию, занят не преступлениями толпы, как Сигеле и Тард, а ее психологией, то есть берет гораздо более широкую тему. И конечно, он поступает правильно, потому что из общих психологических свойств толпы всегда можно выделить признаки толпы преступной, тогда как обратный ход исследования едва ли даже возможен.

К сожалению, "психология" остается лишь в заглавии статьи г-на Случевского и на деле он, подобно Тарду и Сигеле, занят все-таки только преступной толпой. Г-н Случевский устанавливает следующие психологические признаки толпы: во-первых, легкую возбудимость по самым ничтожным поводам; во-вторых, моноидеизм, поглощение всех душевных сил одной какой-нибудь идеей или одним каким-нибудь чувством; в-третьих, легковерность; в-четвертых, жестокость. Обращаясь хотя бы к тому самому эпизоду с проповедью Витфильда, который в действительности гораздо ярче и характернее, чем в неточном пересказе г-на Случевского, мы можем найти в нем и возбудимость, и моноидеизм, и легковерие, но не найдем и следа четвертого признака - жестокости. Это не есть, значит, признак необходимый, что г-н Случевский, пожалуй, и оговаривает, но делает это, во-первых, крайне слабо, а во-вторых, и во всех своих рассуждениях, и в подборе фактов явно находится под односторонним впечатлением жестокости толпы в минувших холерных беспорядках, с одной стороны и положений Сигеле и Тарда - с другой. Он говорит: "Толпа, по мнению Тарда, представляется явлением ретроградным, так как чем более сосредоточивается на одном пункте социальная связь между людьми, тем более эта связь умаляется в своем значении, и толпа, как организм, обособляется от всего, что стоит за пределами ее. Подтверждением верности последнего заключения Тарда служит то обстоятельство, что толпа обыкновенно, хотя и не исключительно, отдается злому делу разрушения, страдания и смерти; служение же делу созидания, радости и счастья жизни, как о том свидетельствует история, в редких случаях сосредоточивает на себе деятельность толпы". Редки или не редки подобные случаи, но, раз г-н Случевский интересуется не специально только преступлениями толпы, а ее психологией вообще, эти случаи должны бы были оставить какую-нибудь свою печать на его работе. Этого нет, однако. Что касается Тарда, то он действительно приводит, в защиту своего общего тезиса, то соображение, что в толпе экзальтируется чувство взаимной солидарности, вследствие чего, дескать, для нее становится чуждым все остальное человечество. Нетрудно, однако, видеть, что, поскольку это замечание справедливо, оно относится отнюдь не только к "толпе". Сам Тард говорит: "Так называемая регулярная армия имеет в сущности наклонность относиться подобным же образом ко всему, что вне ее, не исключая и своих соотечественников. Одушевленная глубоким чувством солидарности, прямо пропорциональным совершенству ее организации, она, в особенности во время военных действий, чувствует себя совершенно отчужденной от остальной нации, поэтому необходима строгая дисциплина, чтобы удержать солдат от наклонности к грабежу". Эта оговорка, с одной стороны, совершенно излишня, а с другой - совершенно недостаточна и может служить еще одним свидетельством того, как мало вдумался Тард в свой предмет.