Карта сайта

Можно бы было удивляться непоследовательности ...

Можно бы было удивляться непоследовательности Тарда, который пожелал излагать и защищать эту мысль на конгрессе. Но таких противоречий много в самом составе реферата, да и не может их не быть, потому что, строго говоря, человек бывает вне "социального состояния" разве только в каких-нибудь исключительных случаях. Я сижу в своем кабинете один-одинешенек, когда пишу эти строки, но я имею в виду при этом и читателей, и Тарда, и те общественные явления, о которых он говорит; я не выхожу, следовательно, из сферы социальных отношений. И это относится не только к так называемым общественным деятелям. Например, дама, ни о чем, кроме своего туалета и прически, не думающая, занята этими вещами все-таки ради тех общественных отношений, которые ее связывают с другими дамами и кавалерами. Даже Робинзон, при полной своей одинокости на острове, не был вне социального состояния, потому что жил воспоминаниями о прошлом и надеждами на будущее возвращение в общественную среду и принес с собой на необитаемый остров группу идей и чувств, воспитанных в обществе. В особенности ясно это с той точки зрения, на которую встал Тард в "Законах подражания", так как там человек является нагруженным всем огромным наследием предков, могущественно влияющих на каждый его шаг, "внушающих" ему его мысли, чувства и поступки. С этой точки зрения, принадлежащей самому Тарду, ум человеческий всегда коллективен. Ум Тарда, когда он в тиши своего кабинета, в кажущемся одиночестве, обдумывал или писал свой реферат, был не менее коллективен, чем коллективный ум Брюссельского конгресса. На конгрессе Тард обменивался мыслями с живыми людьми, размышлявшими о том же предмете, который и его занимает; в тиши своего кабинета он частью сознательно совещался с книгами других писателей, частью бессознательно следовал урокам своих учителей и общественной жизни. Эту работу проделывали ведь и другие члены конгресса, и спрашивается, почему же результат сознательного обмена их мыслей должен быть непременно ниже результата частью сознательной же, частью бессознательной работы Тарда или другого отдельно взятого члена конгресса? Таковы явные нелепости, проистекающие из слишком смелых обобщений, построенных на слишком узком и притом непродуманном основании. Ход мыслей Тарда очевиден.

Его заинтересовали преступления, совершаемые толпой в настоящем смысле этого слова, то есть случайным, неорганизованным сборищем людей, увлекаемых потоком бессознательного взаимного подражания. Его поражает при этом крайняя свирепость и жестокость, проявляемая иногда толпою, далеко превосходящая все, на что осмелился бы каждый отдельно взятый ее представитель. Вместо того чтобы спросить себя, не есть ли преступная толпа только частный случай, рядом с которым возможна и толпа вовсе не преступная (ну, хотя бы, например, толпа, увлеченная блестящей речью красноречивого проповедника, или толпа театрального зала) , Тард, с одной стороны, объявляет всякую толпу преступной и пристегивает сюда же разбойничьи шайки, а с другой - приходит к заключению, что всякое сборище людей ниже в нравственном и умственном отношении, чем составляющие его индивиды. На пути этих обобщений он наталкивается на факты, очевидно им противоречащие, но, ослепленный своей исходной точкой, либо не замечает их, либо дает им поразительно неверное истолкование. В этом виноваты не только свойства ума Тарда, лишенного всякой гибкости и вместе не обузданного какими-нибудь определенными общими принципами, а и малая разработанность вопросов, относящихся к психологии масс. До какой степени эти вопросы еще мало разработаны в европейской литературе, несмотря на множество специальных исследований, видно из следующего. Мы видели, что Сигеле солидарен с Тардом относительно низкого уровня, по крайней мере, некоторых людских сборищ сравнительно с уровнем составляющих его единиц, причем он в особенности напирает на несостоятельность суда присяжных. К этому пункту вполне применимы вышеприведенные соображения о конгрессах. Как ни странны, однако, рассуждения Сигеле на этот счет, он далеко не столь прямолинеен в своих обобщениях, как Тард. Он защищает, собственно говоря, гораздо более общий принцип, тот именно, что личный состав собрания не всегда предрешает или определяет свойства самого собрания. Он приходит, далее, к заключению, что свойства единиц полностью отражаются только в собраниях однородных и организованных; в собраниях же неорганизованных и разнородных по составу, какова толпа, личные свойства входящих в них единиц не определяют собою решений или действий собрания. При этом Сигеле не отрицает, что уровень собрания может оказаться выше уровня единиц, но и не утверждает этого, даже не упоминает об этом, а иллюстрирующие примеры приводит исключительно противоположного характера. Можно бы было поэтому ожидать, что он отнесется к общественному мнению, к решениям большинства с таким же высокомерием, как и Тард. Этого нет, однако. Как в самом тексте книги, так в особенности в приложении, озаглавленном "Деспотизм большинства и коллективная психология", Сигеле выступает защитником большинства, а следовательно, и всех тех учреждений, в которых голос большинства играет решающую роль. И чрезвычайно любопытно, что он опирается при этом на основные идеи Тарда, изложенные им в "Законах подражания". На первый взгляд, говорит Сигеле, всенародное голосование, предоставляющее равные голоса какому-нибудь дворнику и, например, Герберту Спенсеру есть бессмыслица.

Но вглядимся в дело несколько глубже. Верно ли, что решение большинства выражает всегда мысль людей низкого умственного уровня, сильных только количеством? Не наоборот ли, верная, плодотворная, возвышенная мысль привлекает к себе наибольшее количество сторонников? Тард в "Законах подражания" утверждает, что выдающиеся люди ведут за собой толпу отнюдь не всегда при помощи внешней силы или обмана. Великие люди от Рамзеса до Александра, от Александра до Магомета, от Магомета до Наполеона имели в своем распоряжении не только силу и хитрость, а и "престиж", тот самый, которым пользуется и магнетизер в глазах магнетизируемого; "сколько раз продолжительное созерцание этой блестящей точки славы или гения повергало целые народы в каталепсию". Тард доказывал, что у "социального человека", все равно, как у гипнотика, нет иных идей, кроме внушенных, хотя бы они и казались ему самостоятельно выработанными. Сигеле делает отсюда следующие выводы: "Когда говорят, что по данному вопросу большинство держится какого-то мнения, то этим отмечают явление, которое точным образом должно выразить так: мнение X. овладело большинством путем внушения. То есть: мнение известного человека, может быть, оратора, может быть, журналиста, заключало в себе столько убедительности, что быстрее и сильнее других передалось большинству... Ошибочно думать, что деспотизм большинства означает торжество посредственности; неверно, что мир управляется наименее одаренными, сильными только своим количеством; напротив, наиболее одаренные увлекают за собой большинство и предписывают ему свою волю. Верховное право большинства представляется поверхностному наблюдателю торжеством количества, тогда как в действительности он есть бессознательное почтение к людям высшего разряда". Заключительные строки книги Сигеле возвращаются к этому тезису: "Деспотизм большинства, с точки зрения коллективной психологии, не есть, как говорят некоторые поверхностные наблюдатели, господство посредственности; но его нельзя также, как хотели бы другие, оправдать тем принципом, что количество решает все, - этот принцип слишком арифметичен, чтобы быть пригодным в социологии. Мнение большинства есть в сущности мнение наиболее выдающихся людей, медленно проникшее в массу; поэтому деспотизм большинства сводится к деспотизму гениальных идей, созревших для применения". В подробностях этой защиты мнений большинства читатель без труда усмотрит все то же забвение пограничной черты между сознательным и бессознательным. Но Сигеле все-таки намечает здесь теорию, достойную внимания и притом резко противоречающую как некоторым собственным мыслям Сигеле, так в особенности мыслям Тарда, хотя вытекает она из положений Тарда же. Так еще плохо установлено здание коллективной психологии. На это имеются и другие свидетельства. Выше, говоря о толпе, какой она является под именем "народа" в разных художественных произведениях, мы старались выделить идею толпы от всех сопредельных понятий и от разнообразных житейских осложнений, с которыми она осуществляется в действительности. Но мы тогда же заметили, что характерный для толпы процесс нравственной заразы происходит не в безвоздушном пространстве; что в том или другом движении толпы, как преступном, так и совсем не преступном, рядом с нравственной заразой действуют и иные причины, коренящиеся в понятиях, интересах, экономических и политических условиях жизни людей, из которых толпа составилась. Достойно внимания, что Сигеле вспомнил об этом обстоятельстве только во втором издании своей книги, и даже не сам вспомнил. В примечании ко II главе он пишет: "В первом издании этого сочинения я не подумал и даже совсем забыл взглянуть на предмет с этой важной точки зрения. Этот пробел указал мне профессор Лессона". Пополняя теперь этот пробел, Сигеле указывает на трудности экономического положения масс, на их невежество, пробуждение в них зависти к имущим классам, пробуждение вообще во всех классах самым ходом прогресса таких потребностей, которые этот прогресс удовлетворить не может. Придавая такое значение реальным интересам и чувствам, Сигеле если не совершенно отрицает, то сводит к minimum'y роль так называемых разрушительных идей и теорий. Иначе смотрит на дело Тард. Он говорит: "Медленно распространяющийся психический контагий, тихая и безмолвная подражательность, незаметно передающиеся от одного лица к другому, всегда предшествовали тем бурным, непреодолимым вспышкам подражательности, которыми характеризуются народные восстания.