Карта сайта

Не иметь никаких идей, кроме внушенных, и считать ...

Не иметь никаких идей, кроме внушенных, и считать их самопроизвольными -такова иллюзия, свойственная как сомнамбулу, так ровно и социальному человеку. И в другом месте: "Общество - это подражание, а подражание - род гипнотизма". Что гипнотическое внушение или навождение играет в общественной жизни огромную роль, против этого я, конечно, не буду спорить, так как утверждал это раньше Тарда. Но приговор Тард а совершенно устраняет сознательную жизнь, а с ним согласиться, конечно, нельзя. Сознательные и бессознательные процессы в области подражания, как и во всякой другой, всегда останутся различными, и сам Тард их различает, говоря о логических и внелогических влияниях. Тард в значительной степени прав, говоря, что изобретения или открытия, по пути которых мы следуем, часто являются лишь комбинацией подражаний, бывших в ходу раньше. Задолго до изобретения Дженнером оспопрививания английское простонародье заметило, что люди, случайно заразившиеся коровьей оспой, застрахованы от настоящей, злокачественной оспы. Собственно эта примета и дала толчок открытию Дженнера. Шекспир заимствовал сюжеты некоторых своих трагедий из старинных хроник, черпавших, в свою очередь, из народных сказаний. Мольер, как он сам говорит, prennait son bien partout ou il le trouvait. Задолго до Дарвина садоводы и скотоводы практиковали искусственный подбор, а идею борьбы за существование он заимствовал у Мальтуса и экономистов. Уатт изобрел свою паровую машину, починяя грубую, но все-таки уже паровую машину Ньюкомена, у которого опять были свои предшественники, и т. д., и т. д. Во всех этих случаях великие люди черпали из океана готовых наблюдений и применений, в течение веков накопленных людьми именитыми и безыменными. Они собрали бродячий, не установившийся, разрозненный материал, передумали или перечувствовали его, очистили от сторонних примесей и затем, придав ему научную, художественную или философскую обработку, сделали из него всемирный центр света. Как во всех человеческих делах, великих и малых, не все здесь было сознательно. Но ведь никто же не скажет, что, вдумываясь в народные приметы и сказания или в чужую фабулу, чужую мысль, упомянутые великие люди действовали бессознательно. Напротив, они отлично знали и с точностью указывали свои источники, сопоставляли их, явственно различали их достоинства и недостатки. Спрашивается теперь, каково же наше отношение ко всем этим открытиям и изобретениям? Тард сказал бы, что, прививая себе оспу, мы подражаем Дженнеру, применяя паровую машину, подражаем Уатту, ездя в Америку, подражаем Колумбу, и т. д. Он подвел бы именно эти наши действия под логические законы подражания. Пусть так. Но в этих действиях нет ничего схожего с гипнозом, нет той силы непосредственного впечатления, которая при гипнозе не оставляет никакого места выбору. Гипнотик бессознательно исполняет приказания или столь же бессознательно подражает примеру.

И только те факты индивидуальной и общественной жизни можно правомерно сближать с гипнотизмом, в которых, во-первых, мы имеем дело с более или менее односторонне сосредоточенным сознанием, и в которых, во-вторых, приказание или пример играют прямую, непосредственную роль. Как уже сказано выше, процессы сознательные и бессознательные в действительности неожиданно переплетаются, то поддерживая друг друга, то противоборствуя друг другу. В пояснение приведу такой пример. Известно, что Мирабо широко пользовался в своих речах чужими мыслями и выражениями, необыкновенно быстро их усваивая и оригинально комбинируя. Однажды Мирабо, уже готовясь вступить на трибуну, увидал в числе депутатов Вольнея с рукописью в руках - это была приготовленная Вольнеем речь. Между ними произошел такой разговор: "Вы тоже хотите говорить?" - спросил Мирабо. "Да, я после вас". -"Покажите, что вы хотите сказать". Вольней подал рукопись знаменитому трибуну, и тот, бегло просмотрев ее, сказал: "Это превосходно, чудесно, но, знаете, такие вещи надо говорить не слабым голосом и не со спокойной физиономией - уступите эту речь мне". Вольней согласился, и Мирабо, вставив в свою речь мысли и обороты Вольнея, увлек собрание, гипнотизировал его. Именно гипнотизировал, чего Вольней не мог бы сделать. Мирабо хорошо знал условия ораторского успеха. В данном случае мало было логической убедительности, фактической полноты - все такое, обращенное к бодрствующему сознанию аудитории, было, надо думать, и у Вольнея, слабого оратора, но выдающегося мыслителя и превосходного, хотя и малооцененного писателя. Мирабо прибавил сюда впечатление своей могучей фигуры, "медузиной головы", громового голоса, установившейся репутации непобедимого трибуна. И всем этим он односторонне концентрировал сознание слушателей и придавил его в желательном ему направлении. Он то же слово, да не так молвил. Может быть, и Вольней подействовал бы на собрание в том же направлении, но, во-первых, может быть, и не подействовал бы, а во-вторых, его способ действия настолько отличен от способа Мирабо, что я не могу, для их различения, удовольствоваться терминами Тарда: логические законы подражания и внелогические влияния. Подражания или заразы (contagion), как часто выражается Тард, нет в эффектах речи Вольнея (если бы она была им произнесена и если бы эффекты были) . Нет заразы и в тех отражениях, которыми отзываются в нашей жизни открытия или изобретения Дженнера, Уатта, Колумба и проч. Но все эти и другие великие люди могут стать источниками настоящей нравственной заразы, если иметь в виду не открытия их, а их личности. Примеры великого труда, неустанной энергии в борьбе с препятствиями, высоких нравственных Качеств (как и противоположные примеры тунеядства, распущенности, злодейства) могут быть, действительно, заразительны. И не только в жизни, а в литературе, и, может быть, особенно в литературе биографической. Ill Мне трудно говорить о "законах подражания", не касаясь моей статьи "Герои и толпа". Надеюсь, это понятно. Судьба этой работы очень печальна. Она была напечатана в 1882 году в "Отечественных записках". Несмотря на довольно большие размеры статьи, она осталась неоконченной. Тема статьи была очень обширна, и, как соглашается в своем последнем труде г-н Кареев, даже до сих пор представляет собой во многих отношениях непочатый угол. А я был завален и текущей, ежемесячной литературной работой, и работой редакционной, не говоря уже о некоторых других случайных обстоятельствах, не благоприятствовавших спокойному труду. Было бы, может быть, лучше переждать, но случившиеся около этого времени зверские еврейские погромы дали практический, житейский толчок для немедленной обработки давно уже копившегося материала по вопросам, удобно формулируемым словами "Герои и толпа". В 1884 году я возвратился к той же теме в "Научных письмах", которым тоже не посчастливилось, - они прекратились в самом начале, потому что прекратились "Отечественные записки". Но вопросы, затронутые в "Героях и толпе", не давали покоя, и в 1887 году я еще раз занялся ими в статье "Патологическая магия", напечатанной в "Северном вестнике". Эту последнюю статью я могу считать законченной, но понятное дело, что конец, отрозненный от начала на целых пять лет, страдает многими, весьма важными недостатками. Истинно печальная судьба "Героев и толпы" избавляет меня от искушения отрицать разные изъяны этой работы.

Я не могу, однако, согласиться с некоторыми сделанными мне по поводу ее замечаниями. В книге "Сущность исторического процесса и роль личности в истории" проф. Кареев, уделив мне довольно много внимания, пишет: "Мы остановились довольно подробно на статьях г-на Михайловского, посвященных интересующему нас вопросу, как на единственной в своем роде попытке. Этим статьям очень много вредит крайняя несистематичность изложения и недосказанность основной мысли: можно подумать, что автор только еще подбирал материал для своей интересной работы и печатал его в том порядке, в каком он накоплялся, и что, приступая к изложению своих мыслей, скорее предчувствовал окончательное решение своего вопроса, чем имел уже окончательную формулировку этого решения. С другой стороны, по отношению к той специальной цели, ради которой мы занялись здесь статьями г-на Михайловского, в них слишком много постороннего материала, заимствованного из разных научных областей; и тут можно сказать, что автор под конец сильно уклонился от "Героев и толпы" по направлению к "Патологической магии", его только попутно, по-видимому, заинтересовавшей, но зато отвлекшей его от прямой задачи работы". Г-н Кареев обращает больше всего внимания на "Героев и толпу", затем на "Научные письма" и только упоминает о "Патологической магии". Это естественно ввиду того, что г-на Кареева занимает в настоящем сочинении частный вопрос о значении личности как исторического фактора. В этом отношении "Патологическая магия" содержит только кое-какие дополнения к сказанному в "Героях и толпе". Но если бы г-н Кареев обратил внимание на последние четыре главы "Патологической магии" и на примечание к первому из "Научных писем", он увидел бы, что цель моя состояла не только в уяснении взаимных отношений героя и толпы, а и в приведении этого вопроса в связь с основаниями социологической теории, изложенной в статьях "Что такое прогресс", "Борьба за индивидуальность" и др. И тогда г-н Кареев не сказал бы, может быть, что я "скорее предчувствовал окончательное решение своего вопроса, чем имел уже окончательную формулировку этого решения". Не поставил бы он мне, может быть, в укор и того, что я сильно уклонился в сторону от "Героев и толпы" по направлению к "Патологической магии".