Карта сайта

Некий Ордынцев заступился за своего сослуживца ...

Некий Ордынцев заступился за своего сослуживца Горохова, которого их общий начальник, Гобзин, хотел ссадить с места ни за что ни про что, а только чтобы предоставить это место другому. Так как это заступничество сопровождается некоторым, очень, впрочем, незначительным риском для самого Ордынцева, то жена его, злая и глупая баба, делает ему сцену в присутствии детей. Ордынцев обращается к старшему сыну с вопросом, как он смотрит на это дело. - Мы ведь не сходимся с тобой во взглядах! -уклончиво заметил молодой человек. - Как же, знаю! Очень не сходимся. Я -человек шестидесятых годов, а ты представитель новейшей формации... Где же нам сходиться? Но все-таки интересно узнать твое мнение. Соблаговоли высказать. - Если ты так желаешь, изволь. И, слегка приподняв свою красиво посаженную голову и не глядя на отца, а опустив серьезные голубые глаза на скатерть, студент заговорил слегка докторальным, спокойным, тихим тоном, в то время как мать не спускала со своего любимца очарованного взора. - Я полагаю, что Гобзина со всеми его взглядами и привычками как унаследованными, так и приобретенными ты не переделаешь, что бы ты ему ни говорил. Если он, с твоей точки зрения, скотина, то такой и останется. Это его право. Да и вообще навязывать кому бы то ни было свои мнения, по-моему, дон-кихотство и непроизводительная трата времени... Темперамента и характера, зависящих от физиологических и иных причин, нельзя изменить словами. Это - во-первых... - А во-вторых? - иронически спросил отец. - А во-вторых, - так же спокойно и с той же самоуверенной серьезностью продолжал молодой человек, - во-вторых, та маленькая доля удовольствия, происходящая от удовлетворения альтруистического чувства, какую ты получил, защищая обиженного, по твоему мнению, человека, обращается в нуль перед той суммой неприятностей и страданий, которые ты можешь испытать впоследствии и, следовательно, ты же останешься в явном проигрыше... - В явном проигрыше?.. Так, так... Ну, а в-третьих? - с нервным нетерпением допрашивал Ордынцев, жестоко теребя свою бороду. - А в-третьих, если Гобзин имеет намерение выгнать, по тем или другим соображениям, служащего, то, разумеется, выгонит. Ты, пожалуй, отстоишь Горохова, но Гобзин выгонит Петрова или Иванова.

Таким образом явится лишь перестановка имен, а факт несправедливости останется. Кажется, очевидно? - заключил Алексей. Эта сценка поучительна во многих отношениях, но я хотел бы обратить внимание читателя вот на что. История нашего умственного развития представляет собой последовательную смену разных односторонностей. Мы как будто сквозь чащу какую пробираемся, пробивая себе дорогу то правым плечом, то левым, не говоря уже о крутых поворотах назад, к давно пройденному месту. Может быть, этот ход вещей обусловлен каким-нибудь коренным свойством человеческой природы, потому что до известной степени так же дело идет и в более культурных странах, где раз завоеванными позициями более дорожат и где преемственная работа мысли надолго не обрывается. Но в Европе критическая мысль развивается так давно и так ей там привольно, что односторонности, без которых и там не обходится, взаимно уравновешиваются не только во времени, айв пространстве, если можно так выразиться. В противовес односторонности Руссо жизнь в то же самое время выдвигает односторонность Вольтера; влияние холодного олимпийца Гете уравновешивается влиянием горячего человеколюбца Шиллера; голоса противоположных философских или политических партий имеют возможность заявлять себя единовременно. Но если и в Европе, несмотря на эти благоприятные условия, та или другая односторонность временами помещается в передний угол и заполняет собой общее внимание, то тем чаще возникает и тем резче выражается это явление у нас. Что, например, осталось от нашего, еще многим памятного, повального увлечения естествознанием, когда мы зачитывались книжками Фогта, Молешота, Бюхнера, резали многое множество лягушек, и когда была возможна такая карикатура, как Евдоксия Кукшина: Жорж Санд, дескать, отсталая женщина и, вероятно, не знает эмбриологии, "а в наше время как вы хотите без этого?". Конечно, это была карикатура, и довольно забавная, а Евдоксия Кукшина просто глупый человек, какие всегда возможны. Но, собственно говоря, далек ли был от этой карикатуры, например, умный и талантливый Писарев, когда предлагал Щедрину бросить сатиру и заняться популяризацией естественных наук? А затем произошло нечто вроде диалога в комедии Островского "Не все коту масленица". Ипполит говорит: "Коль скоро я пришел...", т. е. коли я пришел, так уж добьюсь своего, а Ахов перебивает: "Коль скоро ты пришел, толь скоро ты и уйдешь". Остроумная неожиданность этой реплики очень годится в пародию той неожиданности, с которой приходят и уходят наши увлечения вообще. Само собой разумеется, что это не способствует нашему украшению. Но надо все-таки различать. Как луч света различно преломляется в различных средах, так и лучи мысли дают очень разные эффекты, смотря по общим условиям, в которые они проникают. Ордынцев-отец в свое время если не лично резал лягушек и зачитывался книжками по естествознанию, то, во всяком случае, участвовал в этом течении и по сию пору себя от него не отделяет. Уж, конечно, ему хорошо знакомы рассуждения Ордынцева-сына о том, что "темперамента и характера, зависящих от физиологических и иных причин, нельзя изменить словами" и т. п.

Он сам говорил это, наверное, с гораздо большим жаром и задором, чем теперь говорит его сын, он и сейчас скажет то же самое. Идея причинной зависимости явлений психологических, социологических, исторических представляет собой лишь распространение общих законов естества на человека, и понятно, что она должна была быть в большом ходу в дни молодости Ордынцева-отца. Она была тогда в некотором роде новинкой и манила к себе, кроме своей общей философской ценности, еще как орудие борьбы с тьмой предрассудков и лицемерия. Ордынцев-сын, может быть, никакого касательства к естественным наукам не имеет, ибо теперь в этом и надобности нет для убеждения в силе "физиологических и иных причин". Во всяком случае, однако, он твердо, ясно, убежденно говорит эти слова. Из-за чего же пререкания между отцом и сыном? Известно, что c'est le ton qui fait la musique, а в данном случае разница типов отца и сына столь велика, что вот мы присутствуем при невыносимой семейной какофонии. Г-н Станюкович не старался сгущать краски. Перед нами развертывается очень обыкновенная семейная история. Старик Ордынцев, давно пригнутый к земле неудачами, не мечтает ни о каком героическом подвиге. Заступаясь, во имя правды и справедливости, за своего товарища, он, по его мнению, даже не рискует повредить себе по службе - так складываются обстоятельства. Но уже одного намека на риск, заключающийся в неприятном разговоре с начальником, достаточно, чтобы жена засыпала его злыми и жесткими словами на тему о дон-кихотстве, об обязанностях перед семьей и проч. Ах, это в самом деле такая обыкновенная история! Мало ли этих так называемых глав семейств, которые корпят над неприятным и никому ненужным делом, чтобы заработать изящный костюм жены, музыкальные уроки бездарной дочери и т. д., и, под угрозой нестерпимой свары, не смеют поднять глаза к небу. Неудивителен по нынешнему времени и Ордынцев-сын. В литературе за последнее время "детский зуд", слава Богу, кажется, затих, да и в жизни совершается такое трудное и страшное, что едва ли кому может прийти в голову тянуть "детские" песни о "реабилитации действительности" и "светлых явлениях". Но ведь мы еще очень недавно слышали эти песни, так что старик Ордынцев далеко не единственная яблоня, от которой, под влиянием социальной атмосферы, яблочко откатилось так далеко. Особенность положения старика Ордынцева состоит в том, что он слышит от сына те самые слова, которые, по всей вероятности, сам говорил, но в таком преломленном виде, что приходил, наконец, в ярость.

И ярость эта вполне понятна. Как бы ни было односторонне то течение мысли, в котором в свое время участвовал старик Ордынцев и к которому он и теперь открыто примыкает, насколько это возможно в его приниженном положении, - эта односторонность находила себе поправку в общем приподнятом строе нашей тогдашней духовной жизни. Даже для Писарева в тот момент, когда он предъявлял свое комическое требование Щедрину, "физиологические и иные причины" не были пределом, его же не прейдеши; самое естествознание было для него не только самодовлеющим исследованием непреклонной связи явлений, а вместе орудием для достижения известных целей - орудием, при помощи которого он рассчитывал чуть не весь свет перевернуть. Конечно, это была мечта ребяческая, как можно судить уже по тому употреблению, которое делает из "физиологических и иных причин" Ордынцев-сын. Но, во всяком случае, пассивному миру объективной действительности "физиологических и иных причин" противопоставлялось активное вмешательство личности во имя субъективного идеала, во имя известных, сознательно намеченных целей. На словах, пожалуй, много, иногда даже слишком много говорилось о том, что человек есть пассивный результат известных причин, но на деле люди стремились стать сами активными причинами хода вещи. Слова остались, животворящий дух исчез. Ордынцевы-отцы, как могли и умели, но sine ira et studio смотрели на реальное дно чаши жизни, а затем наполняли эту чашу вином идеала. Ордынцев-сын предпочитает трезвость. Я думаю, что в этом сказалось влияние разницы в состояниях общественной атмосферы, и потому склонен был бы с жалостью смотреть на такого несчастного недоноска, как Ордынцев-сын, если бы не его возмутительный апломб. Если, однако, книга, печатное слово и вообще мысль не всемогущи, потому что влияние их зависит от свойств преломляющей среды, то из этого не следует, что они бессильны.