Карта сайта

Карлейль очень высоко ценит поэзию, но ...

Карлейль очень высоко ценит поэзию, но в большинстве стихотворных произведений он видит лишь "отрывки прозы, втиснутые в звучные стихи, к высокому поношению грамматики и к великой досаде читателя". Он сомневается даже, чтобы у большинства стихотворцев была определенная мысль, которую они желают высказать. А если таковая есть, то они должны "сказать нам просто, без всякого звона, в чем дело". Стихотворная же форма законна только тогда, когда она настолько срослась с мыслью, что их нельзя разлучить, когда человек не может изложить ее в прозе. Все это связывается у Карлейля с положением: "пение есть героическое в речи", но и в приведенном, изолированном виде его мысль заслуживает всякого внимания. Зачем, в самом деле, звенеть рифмами, если можно то же самое сказать прозой? Но, конечно, не в подобных побочных замечаниях заключаются сила и значение книги Карлейля. Теории великих людей, героев, как главных или даже исключительных факторов истории, естественно противополагается теория массовой, коллективной работы безыменных людей. Некоторые из вариантов этой теории читатель может найти в достаточно полном изложении в книге г-на Кареева "Сущность исторического процесса и роль личности в истории". Но обыкновенно теория эта только высказывается и более или менее удачно формулируется, а затем подменивается другой, гораздо более общей. Дело в том, что изложение начинается обыкновенно с полемики, с возражений против теории великих людей, как более старой и пустившей глубокие корни в общем сознании.

При этом имеется, главным образом, в виду не Карлейль, который стоит совершенно одиноко в литературе вопроса и со своей точки зрения имел основание уже пятьдесят лет тому назад жаловаться на упадок почтения к героям. Влияние Карлейля сказалось, может быть, лишь умножением биографической литературы, а не усвоением его теоретических взглядов. Во всяком случае, совершенно независимо от Карлейля, а в подробностях часто и совсем не согласно с его понятием о героях, наиболее распространенный тип исторических сочинений довольно близок к "биографии великих людей". Надо только сделать маленькую оговорку относительно термина "великие люди" или "герои". Карлейль разумеет под ними только благодетелей человечества, совершенно игнорируя таких организаторов повиновения или почтения, которых иной историк со своей точки зрения назвал бы великими злодеями. Самый факт сосредоточения многих личных умов и воль на одной личности представляется ему настолько благодетельным, даже "священным", что, как мы видели, он готов признать известное величие и в Аттиле, и в Тамерлане. С другой стороны, однако, он предъявляет герою такие требования, которым не удовлетворяет, например, Людовик XIV, хотя и называемый иногда "великим", королем-солнцем. Вполне возможна и такая точка зрения, с которой излюбленные герои Карлейля, например, Магомет, Наполеон или Руссо, окажутся недостойными титула великих людей. Каждый историк руководится в этом отношении своей собственной меркой, субъективным пониманием не только величия, но и вообще добра и зла. Поэтому, в отличие от карлейлевской "биографии великих людей", наиболее распространенный тип исторических писаний может быть назван биографией выдающихся людей вообще, вожаков, выплывающих из безыменной массы наверх и несущих с собой иногда добро, иногда зло, сообразно опять-таки понятиям историка о добре и зле. В большинстве случаев этот прием просто практикуется, без всяких попыток теоретизировать его. Против этой-то практики, а тем более против соответственной теории протестуют сторонники учения о безыменных массах как о главном факторе истории. Они полагают, что "героям" делают слишком много чести, приписывая им управление событиями в хорошую или дурную сторону. Масса воды напирает через трубы на водопроводный кран и выжимает из себя первые капли, потому что надо же быть первым каплям ввиду малого отверстия крана, но эти капли не ведут за собой остальную, главную массу воды, а напротив, именно выжимаются ею. Я думаю, что это сравнение довольно верно выражает мысль сторонников учения, о котором идет речь, и должно прийтись им по вкусу. Эта точка зрения, не всегда, конечно, выражаемая в столь резкой форме, оказала значительные услуги историческому изучению, привлекши внимание исследователей к умственному, нравственному, экономическому и т. д. положению народных масс, а равным образом к тем социологическим законам, которые писаны и для великих людей.

Но сама теория безыменных масс как факторов истории, остается невыясненной в своей противоположности с теорией именитых героев. Собственно говоря, выяснению подлежит один пункт, а именно процесс, которым масса выдавливает, выжимает из себя героев, а вместо этого мы слышим обыкновенно рассуждения о том, что герой есть продукт определенных условий времени, места, среды, наследственности. Таким образом, вопрос переносится на совершенно другую почву, и на место теории масс как исторических факторов представляется учение о причинной зависимости человеческих мыслей, чувств, желаний, действий. Это "ответ не в текст", как говорит кто-то у Левитова; это не то, что правильное или неправильное решение вопроса, а просто обход его, насилие над логикой. Но при этом часто насилуется не только логика, а и живое нравственное чувство. Учение, включающее человека в великую мировую цепь причин и следствий, способствовало рассеянию надменных предрассудков относительно места человека в природе; но, односторонне проведенное, оно может повлечь, и иногда действительно влечет за собой многие печальные последствия. Превращая человека в пассивный механизм, односторонность эта может способствовать оправданию всякой гнусности и пошлости, историческому фатализму, ослаблению чувства ответственности, ослаблению энергии деятельности и личной инициативы. Против этих-то ядов книга Карлейля и может служить одним из противоядий. В своем роде она также одностороння, но, кроме этой односторонности, кроме даже многих запутанностей и неясностей мысли, она содержит в себе драгоценную поправку к учению о причинах человеческих действий - указание на цели деятельности. Еще Тэн справедливо заметил, что "тайну", которую Карлейль утверждает по ту сторону видимого, осязаемого, измеримого мира, можно назвать идеалом. Никогда, по немощи человеческой, вполне недостижимый, он, однако, всегда манит к себе человека из тины повседневных мелочей и скрашивает нашу жизнь. Карлейль непреклонно верит, что в каждом из нас живет тяготение к идеалу, к чему-то бесконечно высшему и благороднейшему, чем мелкая и узкая действительность; но, засосанные ею, мы лишь порывами вспоминаем об идеале и достигаем большего или меньшего приближения к нему вслед за особенными людьми, героями или "вестниками" идеала. Им-то мы и обязаны не только благодарностью, а и настоящим "культом". Карлейль чрезвычайно негодует на мысль, что герой есть "продукт своего времени". Собственно говоря, возразить против этого он ничего не может. Конечно, появление героя всегда обусловлено известными причинами, которые мы не совсем определенно формулируем словом "время". Это бесспорно. Но, спрашивает Карлейль, сам-то он, герой, разве ничего такого не сделал, чего бы не могли сделать и мы, "маленькие критики?" И на это опять-таки возразить нечего. Действительно, просматривая хотя бы ту же биографическую библиотеку г-на Павленкова, мы видим, что герой, великий человек, или как хотите его называйте, ставит себе известную цель, иногда, по мнению современников или соотечественников, далеко превосходящую пределы возможности, и борется за нее. Пусть он не более как орудие истории, но история выбрала, однако, в свои орудия именно его из десятков и сотен тысяч.

Пусть он орудие, но он орудие чувствующее, мыслящее и, главное, работающее в определенном, сознательно преследуемом направлении. Пусть он, со всеми своими исключительными силами или даже только с исключительной удачей, есть результат известных причин, но, преследуя свою цель, он сам становится активной и сознательной причиной дальнейшего хода событий. Причинная связь явлений несомненна, но в числе причин или других явлений общественной жизни есть и личная энергия, и стойкость, и убеждающая сила мысли, и сила примера, являемого героем. Причинная связь явлений несомненна, но, по ограниченности ума, вялости характера, трусости и т. п., мы можем в тех или других частных случаях ошибаться в расценке вероятных следствий известных причин, ожидая малого там, где возможно большее. К этому-то негаданному большинством большему и зовет и ведет нас герой. В конце концов, и книга Карлейля, проникнутая презрением к малому, чем мы изо дня в день живем, есть страстный призыв к большему. И думаю, что русский переводчик "Героев", несмотря на все свое очевидное пристрастие к Карлейлю, прав, когда говорит, что он "заставляет вас стряхнуть с себя апатию, отрешиться от жалкого прозябания", что "если он не умеет убедить вас в правильности своих воззрений, то, во всяком случае, заронит в ваше сердце искру божественного огня". Конечно, насколько все это может сделать книга... II К счастью или к несчастью, книга далеко не всемогуща, - к счастью, когда книга нехороша, к несчастью, когда она хороша. Одна и та же книга, одно и то же собрание книг производит совершенно различные, иногда диаметрально противоположные эффекты сегодня и через несколько лет, в такой-то и в другой такой-то стороне. Зависит это от всей совокупности житейских условий, среди которых появляется книга. Позвольте мне в пояснение сделать выписку из напечатанного в "Русских ведомостях" рассказа г-на Станюковича "Домашний очаг".