Карта сайта

Дело в том, что о его политической программе ...

Дело в том, что о его политической программеДело в том, что о его политической программе трудно даже говорить. В ней вполне ясны только отрицательные черты. В легитимизме всех оттенков Карлейль видит "адское бесправие", в либерализме с его конституционными и парламентскими формами и с подспорьем экономической доктрины свободной конкуренции или невмешательства - анархию. Если я говорю, что эти отрицательные черты политического учения Карлейля ясны, то это отнюдь не значит, чтобы они были им достаточно разработаны или логически правильно обставлены. Он не столько доказывает, сколько негодует, восторгается, рвет и мечет. Ему недостает именно ясности мысли, чтобы оценить взаимные отношения критикуемых им доктрин и фактов и благополучно пройти между Сциллой "адского бесправия" и Харибдой экономической подавленности масс под фальшивым флагом свободы. Что касается положительной стороны его программы, то она может быть выражена буквально двумя словами: найдите героя - героя, вождя или "способнейшего" человека, "Konning'a, Kanning'a - человека, который знает или может". Рецепт, по-видимому, очень простой, но, во-первых, он есть не столько политическая мысль, сколько отказ от нее, предоставление ее герою, а во-вторых, рецепт совсем не так прост, как кажется с первого взгляда. Карлейль и сам понимает это. Он говорит: "Укажите мне истинного Konning'a или способного человека, и окажется, что он имеет божественное право надо мной. Исцеление, которого так жадно ищет наш болезненный век, зависит именно от того, знаем ли мы сколько-нибудь удовлетворительно, как найти такого человека, и склонны ли будут все люди признать его божественное право, раз он будет найден... Конечно, поистине ужасное положение - стоять перед необходимостью отыскать своего способного человека и не знать, как это сделать!" Очевидно, здесь могут быть сделаны двоякого рода ошибки, равно пагубные. Возьмем любую категорию героев, положим, героев как поэтов. Может явиться новый Шекспир, и люди его не признают, а с другой стороны, могут признать героем какую-нибудь "вилообразную редьку с причудливо вырезанной головой" из современных драматургов или поэтов вообще. Но в этой области ошибка, конечно, не может долго держаться и принести очень вредные плоды.

В других сферах жизни дело обстоит иначе. Карлейль утверждает, что "в английской истории мы не встречаем другого государственного человека, подобного Кромвелю, - это единственный человек, лелеявший в своем сердце мысль о царствии Божьем на земле, единственный человек на протяжении пятнадцати веков". Пятнадцать веков! Что же людям делать в течение пятнадцати веков в ожидании героя? Но так как за это долгое время Англия признавала все-таки кое-кого из своих деятелей великими людьми, то, значит, она ошибалась и даром тратила свое поклонение. А в подобных случаях ошибки отзываются на жизни народов потяжелее, чем когда "вилообразную редьку" принимают, по временному недоразумению, за Шекспира. Странным образом, в числе героев, поминаемых Карлейлем, нет Юлия Цезаря. Говорю: "странным образом" - потому, что эта крупная историческая фигура, казалось бы, во всех смыслах удовлетворяет тем требованиям, которые Карлейль предъявляет герою. Мало того, из всех политических принципов, когда-либо появлявшихся в действии и в теории, цезаризм наиболее близок к воззрениям Карлейля, разумеется, с теми поправками и дополнениями, которые требуются обстоятельствами нового времени. Как раз в то самое время, когда Карлейль излагал своих "Героев", изгнанный из Франции за страсбургское покушение принц Луи-Наполеон Бонапарт, впоследствии император Наполеон III, издал книгу "Les idnes napolnoniennes". Карлейль читал свои лекции в 1840 году, а предисловие к книге Наполеона помечено 1839 годом. Если бы не это обстоятельство, можно было бы подумать, что Наполеон есть ученик Карлейля. Ученик, конечно, бездарный (книги Карлейля и Наполеона, как литературные произведения, нельзя даже и сравнивать) и своекорыстный. В 1849 году в Париже вышла книжка некоего Рамье "L'nre de cnsars", в этой книжке Карлейль не упоминается, но в ней почти с карлейлевской страстностью и с недюжинным дарованием проводятся мысли, весьма близкие к принципам, изложенным в "Героях". Рамье утверждал, что Франция находится в состоянии умственной, нравственной и политической анархии, что "божественное" забыто, что конституционные и парламентские формы не что иное, как болтовня, но что возврат к легитимизму невозможен и наступает "эра цезарей". События, по-видимому, оправдывали если не диагноз, то прогноз Рамье: второе издание его памфлета появилось в 1850 году, а в 1851 году Наполеон совершил свой кровавый государственный переворот. Мне неизвестно, как отнесся к этому факту Карлейль, очень интересовавшийся французскими событиями того времени (г-н Яковенко тоже ничего не говорит об этом в биографии Карлейля) . Несомненно, что за вычетом некоторых подробностей, и в том числе плебисцита как приложения числа и меры к священному делу управления и повиновения, воцарение Наполеона III представляет нечто желательное с точки зрения Карлейля. С другой стороны, однако, личность этого авантюриста совершенно лишена тех возвышенных черт, которых Карлейль требует от героев, и, повторяю, я не знаю, как он выпутался в данном случае из затруднения. С точки зрения Карлейля, повиновение, почитание, культ героев, будучи нравственным долгом и вместе с тем потребностью, составляет краеугольный камень общества.

Такая двойная опора ручается, по-видимому, за устойчивость здания. В самом деле, если герои суть вестники из того "чудесного", "божественного" мира настоящей действительности, только поверхность которого доступна нашим взорам; если, далее, мы не только должны, но и чувствуем потребность им поклоняться и повиноваться, то не остается ничего больше желать. Придет герой, и мы поклонимся ему и покорно пойдем за ним. Но ведь не так просто идут дела в действительности. Сам Карлейль строит свое здание вполне bona fide. Он верит, что герой, по самой природе своей, поведет нас не иначе как по пути к добру, правде, свету, и пошел бы за ним, зажмуря глаза, полный лишь чистого восторга и благодарности. Но, допуская даже, что все люди готовы к такому бескорыстному и нелицемерному культу, покоящемуся на одном из коренных требований человеческой природы, дело может стать за героями. Согласимся с Карлейлем, что Кромвель - единственный герой-вождь на протяжении пятнадцати веков английской истории. Что же людям делать до и после Кромвеля? На это Карлейль ответил бы так: нужно готовиться к приему нового героя, воспитывая в себе чувство восторга перед всем, что выше нас, перед героями в других областях, каковы герои-поэты, герои-пастыри, герои-писатели, перед героями умершими, ибо дело их не есть дело только их кратковременной жизни, а на целые века переживает их тленный прах. Страницы, посвященные этому вековому переживанию слов и дел героев, разбросаны по всей книге Карлейля и принадлежат к числу лучших в ней. При этом герои-поэты и герои-писатели естественно оказываются долговечнее героев-вождей. "Есть, -говорит Карлейль, - один английский король, которого ни время, ни случай, ни парламент, ни целая коалиция парламентов не может свести с трона. Король этот - Шекспир. Разве он действительно не сияет над всеми нами в своем венчанном превосходстве, как благороднейший, доблестнейший и вместе с тем могущественнейший лозунг нашего объединения, лозунг ненарушимый и поистине более важный с этой точки зрения, чем всевозможные другие средства и ресурсы?" Или: "Агамемнон, целая масса Агамемнонов, Периклы и их Греция - все это превратилось теперь в груду развалин! Молчаливые, печальные руины и обломки! А книги Греции? В них еще до сих пор Греция живет в буквальном смысле для каждого мыслителя; благодаря книгам, она может быть снова вызвана к жизни". Кроме того, к героям-поэтам и героям-писателям вполне приложимы те черты свободы и искренности культа, которыми Карлейль так дорожит.

В самом деле, преклонение перед гением Гомера или Шекспира может иногда быть не вполне сознательным, навеянным мнением большинства и в этом смысле не вполне искренним и свободным. Но, во всяком случае, и Шекспир и Гомер оказывают на нас давление исключительно только силой своего гения. Так ли это бывает с героями-вождями? В одном месте Карлейль готов признать известное величие даже за каким-нибудь Тамерланом или Батыем: "Несомненно, располагая несметным войском, он силен; он удерживает громадную массу народа в политическом единении и, таким образом, делает, быть может, даже великое дело". В своей ненависти к "анархии", понятие которой он непомерно расширяет, Карлейль идет при случае даже еще дальше. Тамерлан есть все-таки крупная историческая фигура; он, несомненно, должен был обладать известными личными качествами, поднимавшими его над дикими ордами. Но вот перед нами вопрос об освобождении негров. Мы видели, как его решает Карлейль. Здесь уже и помину нет о каких бы то ни было героях: негры должны быть оставлены под управлением и руководительством рабовладельцев, о героизме которых, однако, нам ничего неизвестно, а о зверской жестокости и бессовестности известно, напротив, слишком достаточно. Ввиду положения белого рабочего Карлейль забывает все свои собственные рассуждения об "адском бесправии" и неизвестно почему ожидает "разумности" от управления рабовладельцев. Между тем из положения белого рабочего только то и следует, что оно должно быть изменено, а совсем не то, что неграм приличествует рабство. Я не хотел бы оставить читателя под впечатлением последних замечаний о книге Карлейля. Книга эта есть, во всяком случае, нечто далеко выдающееся из ряда и может доставить не только много наслаждения людям, умеющим ценить искреннюю и оригинальную, хотя бы и неверную мысль, но и пользы. Вся книга, как блестками, усыпана в капризном беспорядке яркими побочными замечаниями, иногда в высокой степени поучительными. Автор приводит их в более или менее близкую связь со своими основными положениями, для уразумения которых нужно известное напряжение, ввиду оригинальности хода его мысли и терминологии, но их можно выделить. Для примера, и только для примера, приведу одну из таких подобных мыслей, над которой очень и очень стоит подумать многим нашим поэтам.