Карта сайта

То был homme du destin, роковой человек ...

То был homme du destin, роковой человек, ворочавший царствами, создававший их и низвергавший одним мановением руки, чудно явившийся на арене истории, чудно сошедший с нее. Но зато и не одни польские энтузиасты молитвенно любовались этим гигантским образом, всегда деятельно и властно вторгавшимся в жизнь и в то же время увлекаемым каким-то таинственным роком, помимо собственной воли и власти. Разумеется, в полубожеском почитании, окружавшем Наполеона при жизни, надо выкинуть из счета подлую лесть тех, к кому наш поэт обратился с упреком: Как женщины, ему вы изменили, И, как рабы, вы предали его! Но не льстили солдаты, замиравшие от восторга и с восторгом умиравшие на глазах императора; не льстили наши темные сектанты, "наполеоновцы", поклонявшиеся бюсту этого вождя иноземных полчищ, из-за которого белокаменная Москва сгорела; не льстили вообще люди разных "племен, наречий, состояний", или очень далекие от Наполеона во времени и пространстве, или не видавшие от него и через него ничего, кроме горя и боли, и, однако, находившие наслаждение в поклонении ему или следовании за ним. А между тем Наполеон не был маттоидом. Ломброзо ставит его даже в число заведомо "нормальных" "великих людей". Едва ли нужно искать в истории более осязательное фактическое опровержение теории, полагающей, что во главе всякого массового движения стоит непременно маттоид, мы еще вернемся к Наполеону, когда окончательно подойдем к вопросу о секрете влияния героя на толпу. Крупный, яркий и даже напыщенный, как бы подчеркнутый образ Наполеона, конечно, разъяснит нам многое. А теперь подведем итоги сказанному. Мы видим ученого психиатра с большой эрудицией, с оригинальной и смелой мыслью, задавшегося благодарной задачей перекинуть мост от психиатрии к истории. В принципе подобное сотрудничество различных областей знания в высшей степени плодотворно. И действительно, Ломброзо дал теорию массовых движений во всяком случае замечательную. Но, не говоря о неполноте и бездоказательности самых ее оснований, в ней все-таки сказался специалист-психиатр, слишком склонный выдвигать вперед значение своей специальности. Кажется, ясно, что признавать вожаков, героев непременно психиатрическими субъектами неосновательно.

История представляет, разумеется, множество фактов, способных расшатать категоричность убеждения Ломброзо. Но особенно любопытно видеть, как он обходит подобные факты в тех случаях, когда его наталкивает на них самый ход его исследования или, по крайней мере, изложения. Так, заимствуя свои примеры из старой и новой истории Италии, он ни разу не поминает Гарибальди, память которого священна итальянцам не меньше, чем память Риензи, и который, не будучи маттоидом, отличался совершенно из ряда вон выходящей способностью увлекать массы. Устанавливая в книге Тений и сумасшествие" ограничения для положения о родственности этих двух явлений, он приводит, между прочим, Наполеона как образчик "нормального" великого человека; а в книжке "Два трибуна", утверждая, что только "ненормальный" человек может вызывать энтузиазм в толпе, совсем забывает о Наполеоне. Наконец, анализируя характер маттоида, Ломброзо, так сказать, трогает локтем идею самозванства и, однако, оставляет совсем без внимания обширную группу самозванцев, деятельность которых не носит никакого отпечатка расстроенного духа и которые по одному этому не подходят под понятие маттоида. Так ведет свое дело специалист-психиатр. Зато относительно политических самозванцев нас выручает другой ученый, г-н Брикнер. Г-н Брикнер есть историк в вульгарном смысле слова. Но на этот раз он пожелал расширить рамки своей специальности: он пишет "естественную историю претендентов" как опыт обработки чисто исторического материала по типу естественных наук. Я думаю, что историк может и должен в широких размерах пользоваться данными и выводами естественных наук, но что разные области знания требуют разных приемов исследования. Не вижу, однако, надобности входить теперь в подробные доказательства этого положения, потому что г-н Брикнер, собственно говоря, никакой обработки своего материала не дает, и даже самый-то материал свой совершенно произвольно урезает. Если Ломброзо, в качестве психиатра, упускает из виду всех небольных вожаков массовых движения, в том числе и всех самозванцев, как понимает это слово вульгарная история, то г-н Брикнер, в качестве вульгарного историка, целиком умалчивает как раз о тех "претендентах", которые занимают Ломброзо. Для него лжемессии уже не самозванцы, точно так же, как претенденты на новые, дотоле не существовавшие престолы, - не претенденты. Сверх того, задавшись, главным образом, классификацией претендентов, г-н Брикнер не усмотрел или не отметил разницы между самозванцами, выдвигаемыми игрой политических и придворных партий, и самозванцами, опирающимися исключительно на настроение масс. Нас занимают герои и толпа, их взаимные отношения и условия их появления на исторической сцене. В первом письме мы видели, что задача эта неразрешима с помощью двух наиболее широкообъемлющих современных научных доктрин - теории Дарвина и теории единства сил. Мы видели, что попытки решить задачу при помощи этих двух теорий, составляющих гордость современной науки, обходят вопрос, подлежащий разрешению, и, в конце концов, успокаиваются на некотором недоразумении. Мы не искали попыток слабых и, следовательно, удобных для опровержения; да и зачем бы нам это было? мы взяли новейшее из того, что выставила европейская наука, и убедились, что дело здесь не в личных промахах и недостатках исследователей, а в коренных чертах самих теорий, пущенных ими в ход. В этом втором письме мы опять-таки взяли то, что могли взять, и хотя должны были остановиться на промахах и пропусках исследователей, но при этом отметили и общую черту современной науки. Это - беда от излишней специализации разных областей знания; беда, прорывающаяся даже в тех случаях, когда исследователь хорошо вооружен и имеет благое намерение выглянуть за забор, отделяющий его специальность от соседей. Во всяком же случае, мы, по крайней мере, у Ломброзо кое-чему научились.

И вы позволите мне закончить настоящее письмо так. Представим себе, что г-н Брикнер, Ломброзо и мы с вами, читатель, приглашены высказаться в применении к одному какому-нибудь конкретному историческому примеру, где фигурируют претенденты и самозванцы, где есть массовое движение, где, наконец, есть герои и есть толпа. Положим, что нам для этого указан ряд восстаний римских рабов. Предоставив слово г-ну Брикнеру, мы услышим... мы ничего не услышим, ибо вышеупомянутые Эвн или царь Антиох, Сальвий или царь Трифон для г-на Брикнера не претенденты и не самозванцы. И действительно, он о них не упоминает в своей "естественной истории претендентов". От Ломброзо мы услышим, напротив, очень много, потому что всю свою психиатро-зоологическую теорию он мог бы до мельчайших подробностей приложить к восстаниям римских рабов. Вся масса рабов представляла бы группу людей "нормальных" в силу консерватизма, с которым они переносят свою тяжелую участь. Звн, Сальвий, Атенион с их репутацией людей, устами которых говорит божество, с их странностями, чудачествами, напыщенной царственной обстановкой, но в то же время с их героическим самоотвержением и обнаруженными ими административными и военными талантами, не раз посрамлявшими римлян, представляют великолепные образчики маттоида. И таким образом, психиатро-зоологическая теория будет блистательно оправдана, но при этом будет как-то забыт Спартак. Что же касается нас с вами, читатель, то мы, конечно, подивимся молчанию историка и поблагодарим психиатра. Но вместе с тем мы скажем психиатру следующее: Ваш общий тезис о нормальных свойствах человечества мы имеем право и даже должны пропустить мимо ушей, потому что вы его не доказали, а только сказали. Затем, Эвн, Сальвий, Атенион, может быть, и в самом деле маттоиды, но за отдаленностью времени и скудостью исторических свидетельств насчет подробностей, мы этого с уверенностью сказать не можем. Их самоотвержение и их таланты засвидетельствованы фактами, но главная характеристическая черта маттоида расстройство умственных способностей, "тронутость", не доказана. Весьма вероятно, что они просто лгали, притворялись юродивыми и прорицателями, дабы поддержать свой престиж. Но престиж этим сознательным или искренним самозванством во всяком случае поддерживался, и это очень характерно для героев и толпы. Толпе, по-видимому, действительно нужно, чтобы вожак действовал во имя чего-то высшего и далекого, чтобы он предъявил или в себе воплотил некоторую санкцию предпринятого движения, на чем и держится всякое самозванство, как религиозное, мистическое, так и политическое, житейское. Это - черта, но не необходимая черта, потому что в той же серии восстаний римских рабов мы знаем гладиаторскую войну, в которой предводитель рабов Спартак не выдавал себя за пророка, не прибегал к фокусам и чудотворству и вообще вел свое дело от своего собственного лица. И вот почему вы, психиатр, подчеркивая "тронутость" Эвна, Сальвия и Атениона, совсем умолчали о ничуть не тронутом Спартаке. Поэтому, далее, мы примем вашу психиатро-зоологическую теорию к сведению, но не можем признать ее достаточной для объяснения всех массовых движений. За дальнейшими поисками разгадки нашей задачи нам пришлось бы сделать довольно большое отступление в совсем другие научные сферы.