Карта сайта

Совсем другое дело в России. Начиная ...

Совсем другое дело в России. Начиная с лже-Дмитрия I, мы имеем: "Тушинского вора", лже-Петра (сына Федора) ; потом в Астрахани объявился царевич Август, потом князь Иван (сказался сыном Грозного от Колтовской) ; там же явился царевич Лаврентий, якобы внук Грозного от царевича Ивана; в степных юртах явились: царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семен, царевич Василий, наконец царевичи: Ерошка, Гаврилка, Мартынка - все якобы сыновья царя Федора Ивановича. С воцарением Михаила Федоровича самозванцы не прекращаются; но если они доставляли правительству беспокойство, то только как угроза, а не настоящим каким-нибудь вредом. Замечательнее других, но и то свой несчастной судьбой, польский шляхтич Луба, которого уверили, что он сын Марины Мнишек от первого самозванца. (Г-н Брикнер ошибочно утверждает, что Луба выдавал себя за сына царя Василия Шуйского.) При Алексее Михайловиче опять встречаем трех-четырех самозванцев. Стенька Разин гнушался самозванством сам, но в его шайке были некоторое время лже-Никон патриарх и лже-Алексей, сын царя. При Петре и его преемниках тоже не обошлось без самозванцев. Был лже-Иван (брат Петра) , несколько лже-Алексеев (сыновей Петра) . Лже-Петры III были и до, и после Пугачева (появлялись они и в Черногории, и в Албании) . Был лже-Иван Антонович. В новейшее время были лже-Константины, лжеграфиня Лович. Свой беглый и, как сейчас увидим, далеко не полный очерк г-н Брикнер заканчивает отчасти справедливыми, но довольно скудными замечаниями о том, что самозванцы встречают благоприятную почву там, где масса народа подавлена, где народ невежествен и дик, где порядок престолонаследия еще не установился, где таинственность смерти какого-нибудь видного лица дает пищу слухам, что оно живо.

Но тут же мы встречаем мысль, что во многих волнениях, вызванных самозванцами, самое самозванство играло второстепенную, побочную роль. Так, например, между пугачевским бунтом и похождениями разбойничьих атаманов той же эпохи, Кулаги, Бра-гина и т. п., по существу нет никакой разницы, хотя ни Кулага, ни Брагин не были самозванцами. Действительно, если читатель смутится в этом отношении размерами пугачевского бунта и его громкой мистической известностью, то стоит только припомнить ряд мелких лже-Петров III - Кремнева, Богомолова, Ханина, которые уже решительно ничем не отличаются от Брагиных и Кулаг. Г-н Брикнер не замечает, какое важное значение имеет это обстоятельство для всей "естественной истории претендентов и в особенности для их классификации". Возьмем два случая самозванства из тех, которые совсем пропущены г-ном Брикнером. В 1625 году в Москву явилось несколько запорожцев и один грек, в виде посольства от некоего Александра Ахии, назвавшегося турецким царевичем, сыном султана Магомета, и проживавшего в то время в Запорожье. Ахия рассказывал, что мать его была гречанка и сам он христианин, что он много путешествовал по Европе и теперь находится в Запорожье, чтобы поднять казаков против Турции; весной следующего года он рассчитывает идти в поход, так как Волошская земля, Болгария и иные страны уже признали его государем, и он встретит готовое войско из православных сербов, болгар и греков. Ахия просил у московского царя помощи. Несмотря на то что Москва сама довольно натерпелась от самозванцев и при случае очень настоятельно требовала их выдачи у турок, казаков, поляков, к Ахи и она отнеслась любезно: в помощи ему отказала, но одарила соболями, лисицами, бархатами. Затем Ахии действительно удалось было всполошить запорожцев, но за другими делами предприятие это не выгорело, и Ахия уехал, в сопровождении всего четырех человек, в Киев. Полякам, почему-то интересовавшимся Ахией, казаки могли с чистою совестью отвечать: "Царик Ахия как пришел неведомо откуда, так и ушел неведомо куда". В Киеве Ахию приютил митрополит Иов и потом переправил в Московское государство, где самозванца встретили с прежней двусмысленной любезностью: прямой помощи не оказали, но, продержав некоторое время не без почета, дали уйти в Европу, через Архангельск. В 1637 году Ахия появился в Чернигове, куда звал запорожских и донских казаков, но никто, по-видимому, на этот зов не откликнулся, и никаких дальнейших сведений об этом самозванце не имеется. В конце 68 года Греция и вся вовлеченная в круг римской жизни Азия были взволнованы удивительным известием: Нерон не то воскрес, не то и не умирал даже, а счастливо избег угрожавшей ему опасности. Самозванец был какой-то раб, чрезвычайно похожий на трагикомического тирана и вдобавок обладавший его музыкальными талантами. Появлению самозванца предшествовали смутные слухи в народе, что Нерон жив и скрывается где-то у парфян. Неудивительно, что христиане, до последней степени возбужденные гонениями, видели в возрожденном Нероне антихриста, нового и еще более страшного гонителя, за падением которого должен следовать окончательный суд над неправдой. Неудивительно, что и вообще лже-Нерон навел своим появлением ужас на многих. Но у него были и ярые сторонники. Какие-то упования связывались с этим именем, наполнившим мир своей славой. Когда лже-Нерон был убит, тело его возили по Азии, потом привезли в Рим, чтобы всех убедить в его смерти; но это не помешало появлению еще по крайней мере одного лже-Нерона, а может быть, и двух. Уверенность же, что Нерон жив, продолжалась едва ли не до конца IV века. Вот два совершенно различных типа самозванцев. Уже одно то кладет резкую разницу между ними, что за лже-Нероном первым следовал второй, а может быть и третий, между тем как "царик Ахия" и в историческом смысле "как пришел неведомо откуда, так и ушел неведомо куда". В истории не редок факт появления самозванцев целыми, так сказать, гнездами. Таковы были наши лже-Дмитрии и лже-Петры, таковы лже-Себастьяны португальские, таковы же и лжеНероны; такова, наконец, целая огромная группа самозванцев, как увидим, совсем оставленная в стороне г-ном Брикнером.

В подобных случаях никакая публичность казни, никакая торжественность заявлений и объяснений, никакая очевидность вообще неспособны, по крайней мере до поры до времени, искоренить связанные с известным именем или лицом упования и страхи. Для таких самозванцев почва лежит в материальных условиях и духовном складе народной жизни. Ахия же есть, по-видимому, просто изобретение митрополита Иова, в котором ревность к православию питала мечту объединения и освобождения христианского населения Турции. Затем польское и московское правительства пользовались или могли пользоваться им для политических интриг; но массам он был чужой, и остается неизвестным, насколько удачна теоретически может быть и остроумная комбинация Ахии: султанский сын и вместе христианин. Должно быть, не особенно удачна, потому что ничего из затеи не вышло и больше она не повторялась; черногорский самозванец прошлого века, Степан Малый, питавший широкие политические замыслы и пользовавшийся успехом, выдавал себя уже не за султанского сына, а за русского императора Петра III. Таким образом, самозванец, как орудие политической интриги, и самозванец, опирающийся на убеждения или чувства масс, -это две совсем разные фигуры. Без сомнения, фактически они могут соединяться в одном лице, как то часто было с самозванцами, которыми Польша снабжала Москву, но логически это два отдельных момента самозванства, и "естественная история претендентов" отнюдь не должна их смешивать. Тем более, если историк знает, как знает г-н Брикнер, что одновременно с самозванцами действуют иногда разные предводители, не прибегающие к самозванству, но опирающиеся на тот же самый материал и действующие в том же самом направлении. Еще вопрос, в каком смысле может быть назван "претендентом", например, даже известнейший из лже-Петров, а может быть, и самозванец вообще, Пугачев. По его собственным словам, он "дальнего намерения, чтобы завладеть всем российским царством, не имел, ибо, рассуждая о себе, не думал к правлению быть, по неумению грамоте, способен". В искренности этих слов нет никакого резона сомневаться. В высшей степени вероятно, что собственно о троне Пугачев не помышлял, хотя и назвался именем венценосца. Во всяком же случае, по характеру своей деятельности, своего влияния, своих отношений, как справедливо указывает сам г-н Брикнер, какой-нибудь лже-Петр Богомолов или Кремнев ничем не отличался от какого-нибудь атамана Брагина или Кулаги, который, однако, не только претендентом, а и самозванцем не был. Подобные люди очень часто являются при массовом движении рядом с самозванцами. Были они у нас, например, и во времена первых самозванцев. Характеризуя одного из них, Ляпунова, Соловьев говорит: 'Такие люди обыкновенно становятся народными вождями в смутные времена: истомленный, гнетомый нерешительным положением, народ ждет первого сильного слова, первого движения и кто первый произнесет роковое слово, кто первый двинется, тот и становится вождем народного стремления" (История России, VIII, 161 ) . И далее: "Ляпунов стал за Дмитрия против Шуйского, но был ли он уверен в личности Дмитрия, сказать нельзя. Вероятно, он не имел никаких крепких убеждений в этом отношении и восстал при вести о восстании, повинуясь своей энергической природе, не умея сносить, подобно другим, нерешительного положения, не умея ждать". Понятно, что Ляпунов, не будучи самозванцем, в известном смысле, как психологический тип и как историческая фигура, стоит гораздо ближе к опирающимся на верования и упования темных масс самозванцам, чем эти последние к самозванцам - орудиям придворных и политических интриг.