Карта сайта

Но если поставлен вопрос именно о близости ...

Но если поставлен вопрос именно о близости гениальности и сумасшествия, так уже это не их дело, а дело науки. Науки, а не "максим" Ларошфуко или удачных фраз Низара или Сент-Бёва, к которым Жоли слишком часто прибегает для разрубания узлов (наподобие Александра Македонского) , когда их нужно развязать. Возвратимся к Ломброзо. Если его психиатро-зоологическая теория недостаточно обоснован а, если его взгляды на родственность гениальности и сумасшествия проблематичны, то связующее звено этих двух половин теории, учение о маттоидах, как о "героях" или вожаках массовых движений, заслуживает полного внимания. Без сомнения, отнюдь не всегда, но очень часто все-таки во главе толпы становятся эти бескорыстные, хотя и самолюбивые, и властолюбивые, и честолюбивые, увлекательные, хотя и полубезумные люди, которых я, впрочем, предпочел бы характеризовать не двусмысленным и вместе слишком односторонним словом "маттоид", а целым выражением, именно тем удивительным выражением, которое летописец Вы-говской старообрядческой пустыни употребляет, говоря об Андрее Денисове: "И тако Богом поставляем, приходит самозван, паче же рещи богозван, к подвигу". Как ни дерзко это выражение, но оно едва покрывает дерзость и безумие самих лжепророков. Остановимся на какой-нибудь определенной группе, например, на приводимых Ломброзо итальянских маттоидах. Эти люди очень различного умственного роста, но все они, начиная с Риензи, "память которого священна всем итальянцам", и кончая Лацаретти, которого, конечно, все забыли, или Кокка пьеллером, если только Ломброзо не преувеличивает его фигуру, все они самозваны для здравомыслящего постороннего наблюдателя и богозваны со своей точки зрения или, по крайней мере, с точки зрения их последователей.

Делаю эту оговорку - "по крайней мере", потому что сам вожак, более или менее уклоняясь от чистого типа маттоида, может быть обманщиком не только в объективном, айв субъективном смысле. Он может и совсем не верить в свое провиденциальное назначение, но вместе с тем искренно верит в надобность или справедливость того дела, ради которого он носит личину. Может верить той странной, но нередко встречающейся полуверой, которая как бы говорит человеку: есть в тебе высшая сила, говорит в тебе неземной голос, но слаб он, а все-таки говорит, и потому не грех будет, если ты, для убеждения толпы, прибегнешь к какому-нибудь фокусу и ложному чуду или, по выражению пророка Иеремии, "мечты сердца своего" выдашь за действительность (я думаю, мимоходом сказать, что этого рода полувера довольно обыкновенна у спиритов) . Может, наконец, вожак ни верить, ни полуверить, а прямо лгать в видах своих личных целей. Но тогда он уже совсем уклонился от типа маттоида, все равно как уклонится в другую сторону, если не будет прикрываться никаким самозванством в обширном смысле слова. Далее, как ни оскорбительны для великих людей могут показаться некоторые мысли Ломброзо, но надо все-таки сказать, что и в этом отношении он в значительной степени прав. Я теперь говорю не о родственности гениальности и сумасшествия - пусть этот вопрос остается нерешенным в общем смысле, а в каждом отдельном случае он подлежит фактической проверке. Прав итальянский психиатр в своей постановке вопроса о великих людях, как о героях, увлекающих толпу. Когда говорят о великих людях, то имеют обыкновенно в виду либо размеры их сил, превышающие средний уровень человеческих способностей, либо размеры вклада, сделанного, по мнению исследователя или апологета, великим человеком в сокровищницу человечества. Но, независимо от этих двух совершенно законных точек зрения, стоит еще вопрос об отношениях, существующих между великим человеком и его последователями, количество и степень увеличения которых, как волны, выносят великого человека из житейского моря на берег, в историю. Не раз и не два, не тысячу и не миллион раз в этом житейском море тонули великие дарования, способные, может быть, затмить собою всех исторически известных нам звезд первой величины.

И наоборот, на историческом берегу мы часто видим то самое, что бывает и на настоящем морском берегу после отлива: копошатся разные слизняки, Такое неравновесие судеб зависит от трех категорий причин. Во-первых, тут могут влиять разные мелкие, иногда поразительно мелкие случайности. Для примера приведу одно соображение Гальтона (в "Наследственности таланта") . Говоря о знаменитых полководцах, он замечает, что прежде чем стать "великим" на этом поприще, человек должен пережить многие опасности: если он будет убит в первом же сражении, то, понятное дело, его даже совершенно исключительные военные дарования останутся неизвестны миру. А в числе шансов быть убитым или не убитым в сражении, между прочим, находится и большой или малый рост и дородство. Шансы эти Гальтон старается с точностью вычислить математически. Выходит, например, что Нельсон, часто бывавший в огне и убитый при Трафальгаре на 47-м году своей жизни, в значительной степени обязан своей славой малорослости и тщедушности. Будь он выше ростом и толще, он имел бы известный шанс быть убитым раньше, задолго до своих последних, блестящих побед, установивших его славу. Величие полководца - дело довольно двусмысленное (о чем у нас, вероятно, впоследствии и особый разговор будет) , и я привел соображение Гальтона только как образчик влияния разных мелочных обстоятельств на судьбу великих людей: подобные мелочи могут встретиться на каждом поприще. Второй ряд причин, сплошь и рядом заставляющих сильных людей бесследно исчезать в темных глубинах житейского моря, заключается в характере общественного строя данной страны. Когда говорят (и в известном смысле справедливо говорят) , что чудеса древнегреческого искусства и философии обязаны своим существованием рабству, предоставлявшему свободным людям досуг, или что блеск нашей литературы сороковых годов стоял в таком же отношении к крепостному праву, - когда говорят это, то забывают обыкновенно, что на одного Эзопа, на одного Эпиктета, на одного Шевченку приходятся, может быть, тысячи затертых дарований, перед которыми померкли бы, может быть, таланты Фидиев и Тургеневых. Наконец, третье условие успеха или неуспеха лежит в степени современности и уместности предпринимаемого дела.

Совершенно равные силы, пущенные в ход в разное время и в разных местах, могут дать совершенно различные результаты вообще и в частности для самих носителей этих сил. Если не сам Ермак, то ближайший его помощник Иван Кольцо был приговорен к смертной казни за волжские разбои, а перенеся свою деятельность с Волги за Урал, Ермак стал историческим лицом, которому ставят монументы. Став на эту последнюю точку зрения, Ломброзо натурально должен был прийти к заключению об условности понятия "великих людей", а вместе с тем для него из-за "великого человека" выдвинулся вперед просто вожак, "герой", увлекающий толпу на большое или малое, глупое или умное, доброе или злое дело. При этом, однако, Ломброзо, в качестве психиатра, ограничился только одной стороной отношений и героя и толпы или, точнее говоря, одним из способов влияния героя на толпу, тем именно способом, который находится в распоряжении маттоида. Но, как уже было сказано выше, характернейшая черта маттоида состоит в самозванстве, в придавании себе особенного, сверхъестественного, провиденциального значения; а затем от чистого типа маттоида возможны уклонения в две противоположные стороны, именно по направлению к заведомому, злостному обману и по направлению к полному отсутствию самозванства. Уже из этого чисто логического рассуждения следует заключить, что Ломброзо слишком поторопился обобщением, говоря, что в главе всякого массового движения стоит непременно маттоид. Об этом свидетельствует и история. Но история свидетельствует еще об одной вещи, а именно, что самозванство бывает не только религиозное, а и политическое; что толпа увлекается не только верой в облыжно-божественные черты вожака, а и верой в облыжно-царственное его происхождение. Из нижеследующего читатель увидит, как богат относящийся сюда исторический материал и как неудачно справляются с ним специалисты. Г-н Брикнер, известный дерптский профессор, поместил в журнале Поля Линдау "Nord und Sbd" (Band 15) статью под заманчивым заглавием: "Zur Naturgeschichte der Prfltendenten". Оставим в стороне краткие вступительные соображения г-на Брикнера о возможности обработать историю по типу наук естественных. Соображения эти малоценны и теперь к нашему делу не идут. Г-н Брикнер полагает, что "естественная история претендентов" очень подвинется вперед, если нам удастся их классифицировать. Задача его статьи главным образом именно и состоит в классификации, хотя он не отказывается от попутных замечаний о причинах и вообще условиях появления претендентов. Он разделяет их на два отдела: подлинных претендентов и ложных, самозванцев. Подлинные опять подразделяются на классы, но нам до них дела нет. Что же касается самозванцев, то никакой дальнейшей классификации г-н Брикнер их не подвергает, а дает только беглый очерк исторически известных самозванцев с маленьким заключением об услових их появления и успеха. Из древних г-н Брикнер поминает только лже-Смердиса персидского и лже-Филиппа и лже-Александра македонских. В средневековую эпоху он насчитывает лже-Генриха императора, лже-Вальдемара бранденбургского, лже-Ричарда английского, лже-Стуре шведского и ряд лже-Себастьянов португальских. К новейшему времени относятся лже-Людовики, якобы дети казненного короля Людовика XVI, из которых наиболее известен часовщик Наундорф: дети его здравствуют и претендуют и сейчас. Оканчивая этот список, г-н Брикнер замечает, что он, может быть, и пропустил что-нибудь замечательное, но что, во всяком случае, в истории Западной Европы самозванцы являются только в виде редких исключений.