Карта сайта

Притом же это избирательное сродство двух клеточек ...

Притом же это избирательное сродство двух клеточек, только отодвигая решение задачи, не представляет собой и последнего предела анализа: ниже и глубже его лежит опять-таки механика атомов. Читатель без труда припомнит многие подобные якобы объяснения, дающие ему только кажущееся, словесное удовлетворение и вытекающие из того предрассудка, будто свести явление к его простейшим элементам значит -непременно понять его. Совсем это неверно, и в таких случаях мы очень часто получаем вящее затемнение вместо объяснения. О теории Рамбоссона этого сказать нельзя: она ничего не затемняет, но едва ли многое и объясняет. Можно с большой вероятностью думать, что его закон передачи и превращения мимического движения заключает в себе нечто плодотворное и, будучи обставлен более солидно, впишет любопытную страницу в философию естествознания. Но специфическая тайна "героев и толпы" остается все-таки тайной и останется таковой вплоть до тех пор, пока не будут выяснены условия, при которых создаются герои и создается толпа, или, говоря терминологией Рамбоссона, условия, при которых процесс передачи и превращения мимического движения происходит с различной степенью интенсивности, то поднимаясь до совершенного помрачения разума в "толпе", то опускаясь до нуля, до полного бездействия. Совсем с другой стороны подошел к занимающему нас предмету итальянский психиатр Ломброзо. Явления автоматической подражательности и повиновения, то есть стадные и рабские инстинкты по Гальтону, или факты передачи мимического движения по Рамбоссону, занимают Ломброзо исключительно в форме массовых народных волнений, причем, однако, центр тяжести его исследования, в связи с его прежними работами, лежат не в "толпе", а в "героях". Теория Ломброзо, которую он не совсем удачно называет "психиатро-зоологической", состоит в следующем.

В природе царит закон инерции. Подчинено ему и человечество. Оно в высшей степени консервативно и отчасти бессознательно, а иногда и сознательно противится всяким нововведениям, приспосабливаясь к которым, нервные центры испытывают утомление, доходящее иногда до настоящего страдания. Правда, разные мелочные новинки приятно ласкают чувства обыкновенного, среднего человека, но крупные нововведения завоевывают себе место лишь с величайшим трудом. Консерватизм есть общий закон истории, революционные же массовые движения составляют исключения, нечто не соответственное нормальной природе человека, а потому и для возникновения их нужны особые ненормальные условия. Нужно, во-первых, чтобы лишения и страдания, доставляемые данным порядком вещей, достигли высокой степени. Но за всем тем масса, задерживаемая силой консерватизма, лишь бессознательно стремится к перемене, и для вызова ее на поле действия нужен пример энергических, но опять-таки ненормальных людей. Такой особенный, ненормальный человек открыто борется с нормальной силой консерватизма, увлекая за собой толпу, и либо падает в этой борьбе с титулом безумца, либо, в случае удачи, завоевывает себе в истории имя великого человека. Надо заметить, что Ломброзо изложил свою "психиатро-зоологическую" теорию очень бегло в маленькой брошюре по поводу скандала с неким Кокапьеллером, мелким итальянским политическим деятелем и писателем. Сама теория изложена в приведенных немногих строках почти полностью, и в таком виде представляет нечто очень произвольное и бездоказательное, содержащее лишь намек на что-то цельное и законченное. Она получает, однако, большой интерес в связи с другой, специальной работой Ломброзо: "Гений и помешательство". II Еще несколько слов о теории Ломброзо. "Психология великих людей" Жоли. "Естественная история претендентов г-на Брикнера. - Самозванец Ахия и лже-Нерон. -Религиозные самозванцы и претенденты. Еврейские и другие лжемессии. - История Товянского. - Заключение. Из статьи г-жи Летковой, напечатанной в мартовской книжке "Отечественных записок" за 1885 год, и книги "Гений и помешательство" читатели могут получить достаточно полное и ясное понятие о "психиатро-зоологической" теории Ломброзо. Я думаю, однако, что теория эта, возбудив в читателе большой интерес, натолкнув на ряд, может быть, совсем новых мыслей, не удовлетворила его именно как теория массовых движений. Несмотря на большое количество фактического материала, принятого в соображение итальянским психиатром, самые устои его теории довольно произвольны, недостаточно обоснованы или, по крайней мере, выражены слишком афористически. Не видно, например, почему в природе царит закон инерции в смысле неподвижности, когда с гораздо большим правом можно сказать, что в природе царит закон неустанного движения. Перевод слова "инерция" словом "консерватизм", противопоставление непременно ненормального человека нормальности консерватизма, подведение расстроенного ума и альтруистических чувств, доведенных до известного градуса, за одну скобку ненормальности - все это более остроумно, чем доказательно. Можно опять-таки с не меньшим правом говорить, что совершенно ненормально инертное претерпевание голода и лишений; что в огромном большинстве массовых движений принимают участие люди ненормальные или же стремящиеся выйти из ненормального положения, и т. д.

Вообще тут возможна довольно разнообразная игра словами, более или менее остроумная и занимательная, но очень мало уясняющая дело. Самое понятие массового движения оказывается очень неопределенным, потому что оно, очевидно, не может быть отождествлено непременно с революцией, по крайней мере, в том же смысле, в каком были революционны движения, вызванные ди Риензи и Мазаньелло. Затем остается, конечно, проблематичным основной тезис Ломброзо - о близости сумасшествия и гениальности, тезис, имеющий, впрочем, только косвенное отношение к психиатро-зоологической теории. Это вопрос не новый и, как читателю известно, Ломброзо в этом отношении гораздо умереннее своих предшественников. Он приводит, между прочим, и ряд имен, принадлежащих людям гениальным, которые, однако, не имели никакой склонности к расстройству умственных способностей. Тем не менее он настаивает на том, что "genio е follia" -близкие родственники. Как бы, однако, сам по себе ни был обставлен этот тезис у Ломброзо, надо сказать, что он обставлен все-таки несравненно лучше, чем его отрицание в недавно вышедшей книжке Жоли (Joly) "La psychologie des grands hommes". Мне еще придется вернуться к этой книжке, о которой уже заявлено в газетах, что она переводится на русский язык. Теперь я скажу лишь несколько слов о тех главах "Психологии великих людей", которыми опровергается тезис Ломброзо. Жоли не знает итальянского психиатра, а возражения его относятся главным образом к старому сочинению Моро ("La psychologie morbide dans ses rapports avec la philosophie de Phistoire") . Было бы поэтому несправедливо прямо сопоставлять отдельные аргументы Жоли и Ломброзо. Нельзя, однако, все-таки не сказать, что, в противоположность Ломброзо, Жоли довольствуется в вопросе о гении и сумасшествии ничтожным фактическим материалом и преимущественно аргументами "от разума", иногда любопытными, а иногда очень скудными. Мысль о возможности совмещения гениальности и сумасшествия в одном лице Жоли даже до такой степени презирает, что отделывается от нее несколькими строками. Он говорит: "Утверждение, что сила и слабость, болезнь и здоровье, порядок и беспорядок суть одно и то же или зависят от одинаковых условий, - утверждение это есть чисто игра ума". И затем ссылается для дальнейшего опровержения этой игры ума на Поля Жане - авторитет слишком двусмысленный! Заметьте, что эти якобы очень убедительные строки направлены против известной формулы Моро: "гениальность есть невроз", то есть именно болезнь, а не здоровье. Как бы ни была преувеличенно парадоксальна формула Моро, но мы знаем, что Магомет, Лютер, Кардано, Конт, Шопенгауэр и проч., и проч., люди обширного ума, энергической воли и широких замыслов, страдали тем или другим видом душевного расстройства. Это факты, подлежащие объяснению, а уже никак не отрицанию, единственно в силу того, что сила и слабость, болезнь и здоровье, порядок и беспорядок не одно и то же.

Мы очень хорошо знаем, что все это логически противоположные категории, но не можем все-таки ради них выкинуть из своей памяти и стереть со страниц истории ряд несомненных фактов. Другой пример. Альфред де Мюссе, человек не великий, но все-таки далеко превышающий средний уровень, был пьяница. Это факт, в целом ряду других подобных, естественно останавливает на себе внимание. И вот как относится к этому факту Жоли. Он приводит сначала одно из изречений Ларошфуко и затем дополняет его по-своему. "Верное толкование изречения Ларошфуко состоит в следующем, говорит он: -только великие люди могут проявлять великие недостатки... безнаказанно..." Пусть у гениального человека есть слабости, пороки, недостатки, это - его дело! Человечество, венчающее его славой за его заслуги, хочет только, чтобы эти недостатки вознаграждались избытком преданности своему делу, любви к прекрасному, ясности ума, силы внимания, словом, чтобы они не мешали ему делать великие дела... Иначе говоря, надо, чтобы недостатки не вторгались в священную область его прямого собственного дела. Так оно и есть, если мы захотим поближе приглядеться к истории литературы и искусства, равно как и к истории в тесном смысле слова. Много было говорено об увлечениях Альфреда де Мюссе. Но наряду с ними критика всегда видела твердый и ясный здравый смысл, поддерживающий даже его самые легкомысленные фантазии, и Низар имел полное право сказать, что этот "наиболее беспорядочный (le plus troublPi) сын девятнадцатого века остался, в главных основаниях поэзии, верным школе Буало". Прочитав все это, невольно спрашиваешь: ну так что ж? Во-первых, при чем тут школа Буало, а во-вторых, разве у нас о том речь, чтобы прощать или не прощать великому человеку его слабости, пороки, недостатки? Дело просто в том, чтобы констатировать эти тени, эти пятна на солнце, если угодно, и затем объяснить. Можно, конечно, оставить совсем в стороне следы расстроенного духа в Магомете, Лютере, Конте, Шопенгауэре и проч. ("это их дело!") и довольствоваться оценкой их работы, поскольку ее можно уединить в "священной области", что, впрочем, не всегда удобно и даже не всегда возможно.