Карта сайта

Деспотический и жестокий, он в сущности ...

Деспотический и жестокий, он в сущности гораздо менее гнул волю женщины, чем мягкий и податливый Монс, который мог добиться своей цели с постоянством всегда себе равного блеска стеклянной пуговицы, созерцание которой доводит человека до полной утраты собственной воли. IX Мы видели, что средние века особенно богаты нравственными эпидемиями и в количественном, и в качественном отношении. То есть и много их было, и были они необыкновенно разнообразны. Всегда были и есть отдельные личности, которым приходят в голову странные мысли и которые совершают странные поступки. Всегда были и есть авантюристы, люди психически больные, люди, желающие так или иначе высунуться вперед, и т. п. Такие люди иногда вызывают подражателей и поклонников, иногда нет, и в последнем случае они немедленно погружаются в море забвения. Но в средние века ни одна странность, как бы она ни была нелепа, ни один почин, как бы он ни был фантастичен, не оставались без более или менее значительного числа подражателей, так что история вынуждена была занести соответственные события на свои страницы. Авантюрист, чудак, больной, выскочка тотчас становился героем. Около него тотчас же группировалась толпа и, глядя на него, плясала или молилась, убивала людей или самобичевалась, предавалась посту и всяческому воздержанию или, напротив, крайней разнузданности страстей. Мы видели образчики этих странных движений в формах заведомо патологических, а равно и в таких, которые трактуются историками как явления нормальные. Некоторые из наших образчиков легко подводятся под то объяснение, которое мы пытаемся дать явлениям автоматического подражания вообще. Так, например, эпидемии кусающихся или мяукающих монахинь естественно вытекают из скудости и однообразия монастырской жизни. Доведенные этой скудостью, равномерностью, однообразием впечатлений до состояния приблизительно сходного с якутской олгинджей, монахини бессознательно подражали своей случайно замяукавшей или закусавшейся больной подруге. Но в этом явлении нет ничего специально средневекового: то же самое мы можем и теперь наблюдать в строго замкнутых монастырях или в закрытых женских учебных заведениях. Остается, следовательно, во всей силе вопрос, естественно каждому приходящий в голову: почему именно на долю средних веков выпало такое необыкновенное количество нравственных эпидемий, какого ни до, ни после этого времени история не представляет? Историки, можно сказать, совершенно не обращали внимания на эту неустойчивость, податливость средневековой толпы. Но зато некоторые из них много рассуждали о другой выдающейся черте средневековой жизни, на первый взгляд как бы противоречащей той неустойчивости, о которой мы говорим. Некоторые из средневековых массовых движений, как, например, крестовые походы, совпадая с характером общего строя тогдашней жизни, всячески покровительствовались власть имущими, теми, в руках у которых были ключи всего здания.

Другие, как, например, еретические движения или эпидемия демонолатрии, подвергались жесточайшему преследованию, истреблялись огнем и мечом; хотя при этом сплошь и рядом огонь и меч, создавая мучеников и героев, только вызывали новые приливы подражателей. Тут нет ничего удивительного. Но у средневекового строя было в распоряжении нечто более действительное, чем меч и огонь, и это-то нечто составляет предмет удивления многих историков, и действительно вполне достойно удивления. Никогда ничего подобного история не представляла. Пусть читатель припомнит, например, такие картины. В самом начале XIII века папа Иннокентий III, раздраженный Филиппом II французским за то, что тот упорно хотел устроить свою семейную жизнь так, как угодно ему, королю, а не так, как угодно папе, объявил всю Францию отлученной от церкви. Вслед за тем, раздраженный королем английским по церковным делам, папа наложил такой же интердикт на всю Англию. У Иннокентия были, по-видимому, только слова отлучения и анафемы; а что такое слово? - звук пустой. У королей были в распоряжении солдаты и оружие, огонь и меч, и все это они пустили в ход для борьбы с бессильным и дерзким человеком, метавшим словесные громы из Рима. Но эти словесные громы оказались, в конце концов, сильнее солдат и оружия. Общественное мнение обоих королевств, вся масса верующих в единую спасающую католическую церковь примкнула к римским громам. И вот могущественные английский и французский короли, злобно пометавшись среди негодующего общества, смирились. Иоанн английский принес торжественное покаяние и объявил себя данником и ленником папы. Филипп французский переустроил свои семейные дела так, как было угодно папе. Около того же времени король Аррагонский, по собственному почину, сам явился в Рим и вручил свое королевство папе, чтобы получить его обратно в качестве вассала. Есть величие в подобных картинах торжества духа над мечом, и немудрено, что ими увлекались не только правоверные католики, а и, например, позитивисты с самим Контом во главе. Они любовались этой, в наше время почти непонятной, силой авторитета, настоящего авторитета, себе довлеющего, поддерживаемого не штыками или пушками, а сердцами тысяч и сотен тысяч людей. Этот авторитет обнял собой всю Европу и окружил каждую отдельную личность своей атмосферой. Он породил рыцарство, эту прирученную военную силу, вызвал множество подвигов самоотвержения, преданности некоторому идеальному началу. Так говорят благорасположенные к средним векам историки и говорят, разумеется, совершенно справедливо. Но правы и историки неблагорасположенные, которые рисуют средние века мрачными красками насилия, притеснения, жестокости, постоянной драки. Все это действительно было, и никакие соображения о стройности и гуманизирующем влиянии феодально-католической организации, никакие примеры самоотвержения и преданности тому или другому идеальному началу не могут стереть со страниц средневековой истории потоков невинной крови, инквизиционных костров, бесправия и позора слабых, дикого разгула сильных. И все это были не случайные исторические прожилки, теряющиеся в компактной массе совершенно другого вида и свойства материи. Нет, все это столь же неизбежно проистекало из самых недр средневекового строя, как и те явления, которыми любуются историки благорасположенные. Полная истина, как это часто бывает, находится не на той или другой стороне, а в них обеих, приведенных к некоторому высшему единству. Да не поскучает читатель пробежать страницу из истории одного любопытного средневекового учреждения. Уже очень рано застаем мы во многих странах Европы вольные союзы торговцев, мелких собственников, промышленников, владельцев недвижимой собственности в городах, крестьян под именем гильдий. Члены гильдий обязывались взаимной помощью в случаях болезней, несчастий, оскорблений кого-либо из них посторонними лицами и т. п.

Для поступления в гильдию требовались, кроме, разумеется, жительства в известном месте, только незапятнанная репутация и поручительство одного из членов. Отношения между членами были вполне братские, да и к посторонним людям гильдии относились весьма гуманно. По крайней мере, в статутах говорится о помощи бедным, пилигримам и т. п. из гильдейской кассы. Во главе гильдии стоял выборный старшина с помощниками. Смотря по комбинации других общественных единиц, стоявших рядом с гильдиями и выше их, гильдии покровительствовались одними, преследовались другими. Так, в Англии они едва ли не с самого своего основания пользовались охраной закона, а капитулярии Карла Великого и его ближайших преемников грозят, напротив, членам гильдий плетьми, вырыванием ноздрей, изгнанием и проч. Впоследствии, однако, враждебные гильдиям короли, ища в них опоры для борьбы с феодалами, изменили свою политику. Что же касается феодалов, то они, естественно, очень часто приходили во враждебные столкновения с гильдиями, и мирные гильдейцы не раз с успехом мерялись силами с гордыми баронами. Члены гильдии необыкновенно высоко чтили честь своего союза (который часто ставился под покровительство какого-нибудь святого) и достигали часто всеобщего уважения. Так, в некоторых местах суды довольствовались половинным и даже меньшим числом присяжных свидетелей, если они были членами гильдий. Отношения гильдии к городу были разнообразны. Во многих местах именно из гильдий выросло городское муниципальное устройство, но вообще определенной связи между гильдией и городом не было. Хотя первоначально личный состав гильдии и города часто бывал один и тот же, но все-таки требовался особый акт для вступления в гильдию. Иногда в одном и том же городе было несколько гильдий, которые сливались впоследствии в одну или же оставались самостоятельными единицами. В последнем случае старейшая, раньше других основанная гильдия, пользовалась некоторыми преимуществами, которые оберегали чрезвычайно ревниво. И этот-то момент ревности составляет главнейший фактор дальнейшей внутренней истории гильдейских союзов. Гильдии стали замыкаться, затрудняя доступ в себя посторонним лицам и обращаясь в наследственные, родовые союзы. Вместе с тем внутри их исторический ход вещей проводил резкие грани. Первоначально торговцы были вместе с тем и ремесленниками: они торговали сырьем, которое обрабатывали. С течением времени эти две функции отделились и, например, суконные торговцы перестали быть портными, торговцы кожами оставили кожевенное, дубильное, сапожное мастерства и т. д. Как только это общественное разделение труда достигло достаточной полноты и яркости, так двери гильдий заперлись для ремесленников, и под сенью союза оказались только торговцы и владельцы недвижимой собственности. В позднейших немецких, датских, бельгийских статутах постоянно встречаются запрещения принимать в гильдию людей "с грязными руками", "с траурными ногтями", людей, "выкрикивающих свой товар на улицах". Ремесленники постепенно стали в глазах патрициев "бесчестными, бездомными людьми, живущими работой". Городской патрициат стал, в конце концов, к ремесленникам в отношения чисто феодальные, усвоив себе ко времени своего собственного освобождения от феодального гнета многие существеннейшие права бывших сюзеренов. В этот-то период городской жизни окрепли и развились союзы ремесленников, цехи, миссия которых была совершенно параллельна миссии гильдий. Во многих отношениях они были даже прямым сколком с гильдий. Но потребности были уже не те, что во времена образования гильдий. Товарищества взаимного страхования от опасностей для личности и имущества перестали составлять настоятельную потребность: на то существовало городское начальство, выдвинутое старыми гильдиями. Не тот был и персонал нуждающихся во взаимной помощи; гильдии сложились из владельцев недвижимого имущества и купцов, цехи из ремесленников. Сообразно этому основным принципом цехов было ограждение интересов людей мелкого капитала и ручного труда. При этом и внутренняя и внешняя история цехов представляет поразительную аналогию с историей гильдий.