Карта сайта

Это специальное приспособление достигает ...

Это специальное приспособление достигает наибольшей силы в роде Phyllium. Род этот обязан своим названием "ходячего листа" необыкновенной форме своих крыльев и ножек, которые плоски и расширены, так что при самом внимательном наблюдении очень трудно отличить живое насекомое от листьев, которыми оно питается. Все семейство Phasmidae, или так называемых "пугал", к которому принадлежит это насекомое, более или менее отличается такой же способностью подражания. Многие из этих видов известны под названием "двигающихся сучьев", с которыми действительно они имеют поразительное сходство. Некоторые из них бывают около фута длиной и толщиной в палец. По своей окраске, форме, шероховатой поверхности, устройству головы, ножек и усиков они совершенно похожи на сухой сучок. Они висят обыкновенно на кустарнике в лесу и имеют странную привычку раскидывать свои ножки в разные стороны, что делает обман еще более полным". Как ни странны эти явления подражания, однако есть факты, близко к ним подходящие, еще более поразительные. Это те именно случаи, когда одно животное подражает другому, копирует его цвет, форму, размеры частей. В Южной Америке есть семейство бабочек -геликониды, которые очень многочисленны, очень красивы и заметны; довольно плохо летают. Несмотря на то, их не трогают ни насекомоядные птицы, ни ящерицы, ни плотоядные мухи, они охраняются своим острым запахом и, вероятно, соответственным неприятным вкусом, которые и отбивают у многочисленных врагов насекомых охоту нападать на геликонид. Вот эти-то счастливцы и становятся предметом подражания для других бабочек совершенно отличных семейств. Так, например, семейство, к которому принадлежит род Leptalis, так далеко от семейства геликонид, что "энтомолог по строению лапок различает их так же легко, как по виду черепа или зуба он отличает медведя от буйвола". А между тем наружным своими видом лепталисы так искусно подражают геликонидам ("причем воспроизводится каждая полоска, каждое пятнышко, каждый оттенок, точно так же, как и все степени прозрачности") , что энтомологу требуется иногда усиленное внимание для их различения. Подделываясь под наружный вид сильно пахнущих и невкусных геликонид, лепталисам удается избегать опасностей. "Как бы для того, чтобы извлечь всевозможные выгоды из этого подражания, изменились даже самые привычки лепталисов: они обыкновенно посещают те же места, как их образцы, и имеют одинаковый с последними полет". Геликонидам подражают не одни лепталисы.

Замечательно, что некоторые группы геликонид копируют другие группы того же семейства. Точно так же между бабочками не одни геликониды вызывают подражателей. Наконец, есть бабочки, подражающие насекомым совсем другого порядка, главным образом, пчелам и осам. Подражанием занимаются и другие насекомые. Так, одно прямокрылое с таким искусством копирует одного жука из семейства скакунов, что "такой опытный энтомолог, как профессор Уэствуд, поместил обоих насекомых между скакунами и таким образом держал их долгое время в коллекции, не замечая своей ошибки". Позвоночные несравненно реже прибегают к подражанию другим животным. Однако и им это явление знакомо. Так, некоторые безвредные змеи копируют ядовитых и т. п. Резюмируя все эти явления, Уоллес говорит: "Можно сказать, что это - актеры, ловкие комедианты, переодетые и загримированные ради какого-нибудь фарса, или какие-нибудь мошенники, старающиеся пройти под видом известных и уважаемых членов общества. К чему это странное переодевание? Неужели природа унижается до обмана и замаскирования? Нет, ее принципы очень строги, всякая деталь в ее произведениях имеет свою пользу. Сходство одного животного с другим есть явление в сущности того же рода, как сходство того же животного с листом, с корой, с песком пустыни, и сходство это направлено к той же цели. В последнем случае враг не нападет на лист или кору, стало быть, переодевание здесь есть мера к охранению. То же и в другом случае: по различным причинам враг, не преследующий животное, которому подражают, в то же время оставляет в покое и подражающее животное, которое, разумеется, пользуется этими обстоятельствами для своей безопасности". В последних словах заключается уже часть объяснения странных явлений подражания или мимичности. Объяснение это совершенно совпадает с общим направлением теории Уоллеса-Дарвина: всякое явление мимичности есть не более как специальный случай приспособления, закрепляемый наследственной передачей в ряду поколений. Что касается процесса, которым это приспособление возникает, то он таков же, как и в других случаях возникновения видовых особенностей: случайно прокидывается какое-нибудь легкое изменение, благоприятное для вида, а затем, в силу его полезности, оно подхватывается естественным подбором, укрепляется и развивается. Так, например, если появилось легкое изменение цвета животного, приближающее его к цвету окружающей почвы, то обладатель этой особенности, будучи лучше своих родичей защищен от нападений, имеет и более шансов сам уцелеть и оставить потомство. Или если появляется в животном такая особенность, которая несколько приближает его по форме и размерам к животному совсем другой группы, обладающему, например, неприятным вкусом или другим каким-нибудь качеством, охраняющим его от нападений, то эта охрана распространяется и на первое животное. Мы не будем говорить ни о тех возражениях против этого объяснения, которые более или менее удачно опровергнуты Уоллесом, ни о тех многочисленных частных случаях мимичности, которые им более или менее остроумно разобраны. Весьма вероятно, что значительная часть указанных фактов допускает до известной степени то именно объяснение, которое предложено Бэтсом, Уоллесом и Дарвином.

Но едва ли можно признать за этим объяснением всестороннюю полноту и решительную безукоризненность. Прежде всего оно встречает на своем пути возражение, давно уже выставленное против самых оснований так называемой теории Дарвина и до сих пор, собственно говоря, никем не устраненное. Теория предполагает, что видовые особенности представляют собой результат слабых, медленных изменений, накапливающихся в ряду поколений. Но ведь если, например, лепталисы так искусно и, главное, так полно подражают геликонидам, что воспроизводят каждую полоску, каждое пятнышко, каждый оттенок, все степени прозрачности, все привычки и проч., то в высшей степени трудно предположить, чтобы это сходство накоплялось постепенно. Если сначала случайно прокинулось несколько сходных пятнышек, то такое незначительное сходство, не будучи в состоянии обмануть врагов, не могло служить и охраной для лепталисов: обладатели этих пятнышек не имели никаких шансов оставить потомство сравнительно со всеми другими лепталисами. Если же этой степени сходства было достаточно, то не видно, почему бы оно должно было усиливаться. Если, наконец, мимическая форма появилась вдруг со всеми своими тончайшими чертами поражания, то это, с точки зрения теории Дарвина, почти необъяснимое чудо. Конечно, раз подражательная форма готова, объяснение ее переживания и упрочения чрезвычайно просто. Но, спрашивается, как она возникла? Положим, что когда-нибудь и где-нибудь, в числе прочих случайностей, могла появиться и такая странная, исключительная случайность, как полнейшее, до обмана, сходство бабочки с сухим листом или цвета жука с цветом его обстановки или цвета форм и размеров животного с цветом, формами и размерами животного совсем другой группы. Но подобные явления, как мы видели, так часты и распространены, что странных, исключительных случайностей пришлось бы допустить несравненно больше, чем это позволяется самыми понятиями странности, исключительности и случайности. Уроды бывают всякие, имея своей причиной каждый раз комбинацию особенных, частных индивидуальных условий, не подлежащих суммированию; но если известные уродства попадаются чуть не на каждом шагу, так уж это не уродства, а явления, управляющиеся некоторым общим законом. Какой же общий закон управляет явлениями мимичности? Очевидно, что это не закон переживания приспособленнейших, потому что он может в настоящем случае действовать только тогда, когда подражание уже закончено. В дополнениях к тому русскому изданию книги Уоллеса (перевод г-на Вагнера) , которым мы пользуемся, читатель может найти несколько мыслей самого Уоллеса, намекающих на возможность совершенно иного объяснения явлений подражания. А именно, в статье "Теория половой окраски" он, среди других причин, влияющих на окраску животных, отмечает степень жизненной энергии, нервного напряжения. "Во время сочетания, - говорит Уоллес, - самец находится в возбужденном состоянии и полон энергии. Даже неукрашенные ничем птицы машут крыльями, расширяют их, поднимают свои гребешки или хохолки и таким образом изливают то нервное возбуждение, которым они переполнены. Очень вероятно, что гребешки и хохолки и другие сросшиеся перья прежде употреблялись для отпугивания врагов, так как они вообще поднимаются во время гнева или битвы. Те индивиды, которые были наиболее воинственны и смелы и которые чаще и сильнее пускали в ход свои гребни и вздымающиеся перья, стремились увеличить их употреблением и передать их потомкам в этом увеличенном виде... Значит, если те части перьев, которые прежде вздымались и выставлялись напоказ, развились и окрасились, то настоящая выставка их напоказ, под влиянием ревности или полового возбуждения, становится понятной.

Самцы, соперничая друг с другом, видели, какие перья наиболее эффектны, и каждый старался превзойти своего врага, насколько это было в его власти, точно так же, как они стараются перещеголять друг друга в пении, причем иногда не щадят своей жизни". Наличность этих чисто внутренних, психических факторов нисколько, разумеется, не мешает влиянию внешних факторов - характера местности, естественного подбора и проч. И если самцы птиц, под влиянием ревности или полового возбуждения, сознательно (?) развивают и красят свои гребешки и хохолки, то почему не придать подобного же объяснения явлению мимичности? Почему не предположить, что наряду с внешними условиями, влияющими на подражателя, некоторую роль играют его собственные бессознательные усилия стать похожим на предмет подражания? Шопенгауэр сказал бы прямо, что полярный медведь бел потому, что хочет быть белым, хочет быть незаметными среди белых снегов и льдов Севера; что лепталисы хотят быть похожими на геликонид, имея в виду их привилегированное положение относительно врагов, и проч. Подобного объяснения можно было бы ждать и от Уоллеса ввиду его убеждения, что всякая сила есть воля. И объяснение это, будучи построено на более чем шатком основании, имеет, однако, то несомненное преимущество перед теперешней теорией Уоллеса, что дает гораздо более полное освещение соответствующей группе явлений. Само собой разумеется, что полнота эта была бы куплена слишком дорогой ценой; но из этого еще вовсе не следует, чтобы влияние внутренних, психических факторов подлежало решительному отрицанию.