Карта сайта

Справедливо говорят, что общее благо наилучше ...

Справедливо говорят, что общее благо наилучше достигается, когда отдельные личности совершенно свободно преследуют свое личное благо. Известно, что прогоняя нищего, мы более содействуем и его собственному благу, и благу общества, чем посредством порывов мягкосердия. Итак, наши правила нравственности изменяются в направлении от благородного самопожертвования к эгоизму. Но это есть вместе с тем движение по направлению от человека к зверю, который руководствуется в своих действиях, вообще говоря, исключительно эгоизмом. И здесь, следовательно, мы видим струю, направленную прямо вниз и вместе с тем сглаживающую различия между человеком и другими животными. Тот же процесс уравнения признаков, а не расхождения их, как утверждает Дарвин, можно наблюдать и в среде человеческого общества. Сюда относится, во-первых, давно замеченное исчезновение резко определенных духовных физиономий, оригинальных характеров. Сюда же следует отнести и постепенное уравнение личных мнений, покоряемых общими верованиями. Но очевиднее всего этот процесс в социально-политической области. Мы видим, что люди разделены на расы, национальности, государства, сословия, корпорации, разделены по языкам, верованиям, обычаям и проч. Суть большинства этих обособлений состоит в том, что самостоятельность и свобода отдельных неделимых приносятся в жертву интересам некоторого высшего целого или некоторых привилегированных личностей. Но, вглядываясь в историю развития этих обособлений, нетрудно заметить, что они в прежнее время были гораздо резче и что они все более и более сглаживаются. Междусословные стены так или иначе рушатся; железные дороги, наука, литература перебрасывают мосты от одной национальности к другой; национальные костюмы отступают перед всенивелирующей модой; деятельность таможен сокращается; цехи исчезли или исчезают; мелкие государства вливаются в большие и т. д. Это направление, столь ясное и характеристичное, есть не что иное, как частное повторение мирового процесса от сложного к простому, от большого к малому, от разнообразия к однообразию. Итак, мировой процесс, по исследованию нашего автора, диаметрально противоположен изображаемому Дарвином. Дарвин прекрасно объяснил ход вещей от зарождения органической жизни на земле до настоящего момента. Но он решительно не в силах осветить со своей точки зрения будущее. Наш автор, с другой стороны, сознает, что, разъяснив будущее, он не знает, как пристроить свою точку зрения к отдаленному прошедшему. Как тут быть? Автор решает вопрос просто. Прав Дарвин, говорит он, прав и я. Он прав для прошедшего, я - для будущего. Если вы бросите камень, то до известной точки он будет лететь вверх, но затем сила тяжести перевесит силу толчка, и камень упадет на землю. Так и с органической жизнью. Первоначально тенденция ее была в сторону дивергенции, расхождения признаков. Но на известной точке должна начаться конвергенция, уравнение признаков. Мы находимся на точке перелома. Мы стоим как бы на высокой горе, оба склона которой представляются нашим взорам с одинаковой ясностью.

Ill

Мы предупредили читателя, что ему придется выслушать много вздора, несообразностей, противоречий и проч. Тем не менее мы привели содержание книжки неизвестного автора отнюдь не для того только, чтобы посмешить читателя. Это прежде всего диалектический фокус, местами дубоватый, местами довольно ловкий и остроумный. Иногда просто кажется, что это пародия на дарвинизм, которой, если она, по замыслу автора, действительно пародия, нельзя отказать в некоторой удаче. Но тон автора до такой степени серьезен, некоторые соображения его в такой мере лишены шутовского характера, что на мысли о пародии остановиться трудно, как ни тянет к этому, хоть бы, например, серьезность ссылки на бутаду Геккеля: некоторые слоны, лошади и собаки в умственном отношении стоят гораздо выше многих ученых. Порешив на том, что немцы бывают всякие, возьмем книжку как она есть, безотносительно к тайным замыслам автора, если таковые и были. Балаганит автор или нет, но он ставит интересную задачу, до сих пор мало кому приходившую в голову. Балаганно он ее разрешает или нет, но указанный им пункт действительно может служить отчасти пробой для дарвинизма и вместе с тем глубоко затрагивает кровные интересы людей. Балаганит автор или нет, но принятый им тон исследования может быть назван в некотором отношении типическим тоном современной мысли. Часто говорят о естественной нравственности, о естественном праве, о естественном хозяйстве, о естественном ходе вещей как регуляторе человеческих дел и проч. При этом прилагательному "естественный" придается некоторое, если не магическое, то, во всяком случае, санктирующее значение. Предполагается, что так называемая естественная мораль, экономия и т. д. необходимо выше всякой другой морали и экономии, что если предоставить дела их естественному течению, то результаты будут лучше, чем если бы мы старались изменить его. Словом, "естественный" значит "нормальный". Прилагательное "естественный" получило это санктирующее значение в прошлом столетии. Тогда все оттенки политической мысли, Руссо, Бриссо, эцикпопедисты, физиократы, экономисты были более или менее проникнуты этой идеей. В каждом частном случае это обращение к "естественности" как к панацее обусловливалось комбинацией частных причин. Но в общем это был протест против "неестественности" средневекового общественного строя, приписывавшего себе "сверхъестественное" происхождение. Некоторые из выработанных под влиянием такого настроения доктрин давно уже утратили свое первоначальное содержание.

Так, например, основание естественного права в прошлом столетии составляла идея равенства. Ныне, собственно, естественное право вышло из моды, но там, где оно имеет мало-мальски оригинальное содержание, оно отправляется от естественного неравенства людей. Но общий тезис, подсказанный требованиями минуты, уцелел и по сие время благодаря школьной политической экономии и отчасти немецкой философии. В особенности, первая, развивая девиз, данный ей еще физиократами: laissez aller, laissez passer, le monde va de lui ткте, способствовала идеализации "естественности". В новейшее время возвеличение этой идеи взял на себя дарвинизм. Некоторых дарвинизм прельстил заключающейся будто бы в нем идеей естественного братства. К числу таких, впрочем, очень немногих, сентиментальных людей принадлежит, например, старый Мишле. В своем последнем труде, "Histoire du XIX sincle", он с восторгом говорит о Ламарке как об апостоле идеи естественного братства между всеми живыми существами. Он прибавляет, что идея эта в наше время подтверждена, между прочим, Дарвином. Он забывает при этом, что доктрина Ламарка существенно отличается от теории Дарвина в том отношении, что первый признал все живые существа братьями, а второй добавил, что эти братья относятся и должны относиться друг к другу, как Каин и Авель. Тут, пожалуй, и нечем восторгаться. Но дело не в этом. Как уже сказано, этой стороной дарвинизма любуются не многие. Несравненно большей популярностью пользуется дарвинизм за идею прогресса как результата естественной борьбы за существование. Благодушный утопист Мальтус, труд которого Дарвин называет "незабвенным", предлагал людям умереннее размножаться ввиду печальных последствий жизненной конкуренции. Дарвинизм требует, напротив, усиленного размножения, усиленной жизненной конкуренции, благодаря нестесняемой "естественной" деятельности которой вырабатываются все высшие и высшие формы. Эти высшие, привилегированные формы (favoured races)35 суть вместе с тем носители основания естественного права - права сильного.

При этом перед нами развертывается необъятная перспектива прошедшего, из которой видно, что естественный ход вещей был в высшей степени благодетелен, вел органическую жизнь все вверх - к красоте, уму и нравственности современного человека. Да здравствует естественный ход вещей! Но наш веселый немец напоминает о вещи самой простой и естественной - о неизбежном конце вместилища всяческого прогресса - земли. Мысль о смерти вообще неприятная вещь. Но мы все-таки совершенно свыклись с мыслью о собственной смерти; как потому, что люди умирают каждый день, так и потому, что мы живем не только настоящим, а и будущим. Самый простой смертный видит в детях своих как бы некоторое продолжение самого себя. А те, на долю которых выпала высокая честь и обязанность служить словом или делом обществу, почерпают из этого служения еще более значительное утешение, так как с ними не умирают их дела и слова. Гораздо уже труднее переварить смерть общества, скажем, народа или государства, потому что явление это весьма редкое и вместе с тем более или менее уничтожающее результаты нашей деятельности. Наконец, земля имеет покончить свое бытие только однажды. Это уже совсем неутешительно. Конечно, конец этот так далек, что мы не только можем не принимать, но даже не можем принимать его в соображение. Сам по себе он, можно сказать, для нас не существует. Но опять-таки к нему надо подойти. И следовательно, тот самый естественный ход вещей, которому мы шлем столько благодарностей за прошедшее и на который возлагаем столько надежд в будущем, - ведет нас вниз. Вот мысль, резко противопоставленная нашим веселым немцем оптимизму дарвинистов. И благодаря резкости постановки вопроса невольно должны прийти в голову сомнения насчет прелестей естественного хода вещей. Правда, для самого автора не существует даже вопроса о значении естественного хода вещей для человека. Наш веселый немец не от мира сего. И в этом состоит вторая любопытная черта его произведения, черта, весьма характеристическая. Огромное большинство людей верит в исключительное положение человека в природе, в то, что для него писаны совершенно особые законы и не писаны законы, действующие в остальной природе.