Карта сайта

Далее, ввиду выгодности замены ног руками ...

Далее, ввиду выгодности замены ног руками, существования хвоста и покрытой шерстью кожи, естественный подбор упрочит за человеком все эти особенности, в зачаточном состоянии имеющиеся уже и теперь. Автор не скрывает от себя неблагоприятного приема, который должна встретить его теория. Если, говорит он, теории Дарвина пришлось выдерживать сильный натиск предрассудков о происхождении человека, то тем паче неблагоприятно должно быть встречено отрицание прогресса, с идеей которого люди так свыклись. Но наука обязана игнорировать эти предрассудки, и раз идея прогресса уступает перед лицом науки место идее регресса, науке нечего церемониться. К вышеизложенным естественнонаучным соображениям в пользу того, что мир не прогрессирует, а регрессирует, надлежит прибавить еще соображения культурно-исторические. Признавая изменчивость человеческих рас, признавая, что ныне существующие расы связаны между собой родством и представляют цепь переходных форм, мы еще не решаем вопроса о направлении этой цепи. Представитель кавказской расы и австралийский негр связаны родственно и представляют две отдаленные ступени развития. Но которая из них выше, дальше ушла в процессе развития? Представлять в пользу кавказской расы физиологические резоны нельзя, ибо вопрос об усложнении организации вообще и мозга в частности есть именно подсудимый. Физиологически европеец выше дикаря, это несомненно, но нам нужно знать, кто из них выше исторически. С этой точки зрения защитники теории прогресса могут представить только один важный факт: вытеснение диких народов европейскими колонистами. Известно, однако, что, с другой стороны, высшие народы нередко пасуют перед низшими. Во всяком случае, доступное нам историческое время слишком коротко, чтобы мы имели право строить закон прогресса на его одиночных явлениях. Притом же самое важное решить - прогрессируют или регрессируют сами цивилизованные народы. Скажут, может быть, что наши сведения о низком уровне развития наших предков каменного периода не оставляют на этот счет никаких сомнений. Но кто дал нам право считать эти существа своими прямыми предками? Из того, что они жили там же, где мы живем теперь, еще ровно ничего не следует, точно так же, как и из их древности.

Мы можем предположить, что это представители родственной нам ветви общего родословного дерева; что в то время, как наша ветвь остановилась на известной ступени развития, они быстро регрессировали и либо исчезли совсем, либо стали родоначальниками высших млекопитающих. Для проверки теорий прогресса и регресса мы должны проследить историю одного какого-нибудь народа, существующего и по сие время. Возьмем же культурные народы древности, каковы китайцы, индусы, египтяне, евреи, греки, римляне. Какого бы мы ни были мнения о теперешнем состоянии этих народов, но никто, конечно, не скажет, что они в прежнее время были ближе, чем теперь, к моменту выделения человека из животного мира. Нельзя, конечно, отрицать, что в целом цивилизованные народы сделали в течение тысячелетий огромные успехи в науке, искусстве, технике и что факторы этих успехов следует искать в Дарвиновой борьбе за существование. Но заметим, что если длинный ряд поколений работает над каким-нибудь делом, то высота достигнутого ими совершенства ни в каком случае не может служить мерилом качественного усовершенствования человеческого рода. Мы просто работники, стоящие на вершине постройки, над которой работали многие поколения. Но от этого мы отнюдь не совершеннее первых работников. Напротив, они гораздо выше нас. Присматриваясь к характеру цивилизации, легко увидеть, что человек улучшает свое положение в мире, но ни на волос не улучшается сам в смысле усовершенствования. Искусное пользование силами природы, организация общества, приискание средств для удовлетворения потребностей - все эти улучшения внешних жизненных отношений доступны и низшим животным, например многим насекомым. Если же мы возьмем специально человеческие особенности: разум, язык, силу воли, нравственное достоинство, то еще вопрос -прогрессируем ли мы в этом отношении. Современные мыслители, например, обладают сравнительно громадной массой знаний, но какой из них может сравниться по силе мысли, по совершенству способностей с древними философами? Или какое из современных открытий и изобретений может быть поставлено рядом с изобретением письма? Выше было говорено о веровании в особенное, исключительное положение человека в природе как о предрассудке.

И конечно, с современной точки зрения это предрассудок. Наука доказала, что в человеке нет никакой особой, нематериальной субстанции, что между ним и другими животными нет никакой пропасти. Но имеем ли мы право называть отринутые ныне воззрения предрассудками в устах Сократа, Платона, Аристотеля или Лейбница, Декарта? Воззрения эти до того тесно связаны со всеми другими сторонами их учений, имевшими мировое значение, что пришлось бы всю их философию называть просто глупостью. О недостаточном знакомстве с фактами здесь говорить нельзя, потому что явления, которых совершенно достаточно для нашего убеждения, были вполне известные еще Аристотелю. И однако, он не убеждался, он все-таки признавал человеческую душу чем-то существенно отличным от остального мира. Мы выйдем из этого затруднения очень просто, если примем, что обе стороны правы, что выход следует искать в изменении не субъективных мнений, а объективных фактов. В нашем сознании потому исчезла пропасть между человеком и зверем, что ослабело различие между ними в действительности: человек приблизился к зверю. Смотря на вещи иначе, древние нимало не заблуждались, потому что в их время специфически человеческие черты были выражены ярче, и пропасть между человеком и зверем действительно существовала. Одно из наиболее характерных отличий человека от животных есть религиозное чувство. Хотя Дарвин и доказывает, что оно в зачаточном состоянии существует и у животных, но это показывает только, что различие и здесь не абсолютно, а относительно. Тем не менее различие есть, и мы должны признать религиозность, чувство зависимости от некоторого высшего духовного существа специфической особенностью человека. Вместе с тем никто, конечно, не станет отрицать постепенный упадок религиозного чувства в людях. Сравните теократии древности и полутеократии средних веков с теперешними чисто светскими конституциями государств; сравните древнее искусство, так часто направлявшееся к исключительно религиозным целям, с теперешним его эмансипированным состоянием; сравните крестовые походы с нынешними национальными войнами. Проследите далее внутреннюю историю религиозности, и падение ее станет очевидным. От наивных верований в откровение мы идем к атеизму. Мы, говорит автор, далеки от мысли признавать исключительное достоинство за какой-нибудь из этих стадий развития мысли. "Нельзя смотреть на один какой-нибудь органический тип - на рыбу, на млекопитающее, на инфузорию - как на истинное животное, а на все остальные как на выродки". Ступени развития мысли так же хороши на своем месте и так же связаны между собой началами сосуществования и последовательности, как и органические типы. Не отдавая ни одной из них преимущества, мы только следим за порядком их смены. В нашем случае порядок этот, как мы видели, определяется формулой: от откровения к атеизму. Принимая в соображение вышеизложенное о религиозном чувстве как о специфически человеческой черте, мы должны связать эту формулу с более общей: от человека к зверю. А раз мы имеем две такие ясно определенные точки линии движения, для нас ясно и направление самого движения: мы регрессируем.

Скажут, может быть, что религиозное чувство, исчезая, не оставляет за собой пустого пространства, что оно с избытком заменяется разумом, который также принадлежит к числу специфически человеческих черт. Но это возражение далеко не существенно. Инстинкт животных есть не что иное, как усовершенствованный, упроченный разум. По Дарвину, пчелы в своих постройках решают такие задачи, которые не под силу человеческим математическим способностям. По Вундту, бобры, независимо даже от инстинкта, обнаруживают механические и гидростатические познания. "По Геккелю, есть собаки, лошади и слоны, стоящие в умственном отношении решительно выше многих ученых". А открытое презрение "образованного" общества к логике всем известно. Точно так же не замещается религиозное чувство и нравственными началами. Стоит только припомнить, что необходимое условие, субстрат всякого нравственного принципа - "свободы воли" - есть для нас, благодаря успехам науки, пройденная ступень иллюзии. Что же касается до мотивов и мерила нравственности, то на этом пункте стоит остановиться подольше. Действиями человека управляют два противоположных мотива; во-первых, личный интерес, во-вторых, совесть, чувство долга, которое как бы мы ни смотрели на его происхождение, сводится к пожертвованию личного интереса для блага ближнего или для общего блага. Второй из этих мотивов всегда признавался этическим по преимуществу, ему отдавалось предпочтение, по крайней мере, в принципе, если не фактически. Но с течением времени значение его все более и более стушевывается. Постепенно уменьшается число людей, руководящихся в своих действиях нравственными принципами, и понятия доброго и злого, справедливого и несправедливого отступают перед понятием более или менее целесообразного. Ошибочно было бы выводить из этого явления какие-нибудь пессимистические заключения, скорбеть о ходе вещей и т. п. Ход вещей устраивает все совершенно естественно и законно: tempore mutantur et nos mutamur in illis. Изменение этического принципа правомерно совершается под давлением разъясненного Дарвином закона сохранения привилегированных неделимых. В истории человечества, как и в истории всего мироздания, царит закон самосохранения, и право силы есть верховное право и там и здесь. "Если мы допустим для человека еще какой-нибудь этический принцип, стоящий в противоречии с первым, то во имя последовательности мы должны ввести дуализм и в остальную природу, принять отличный от материальных сил принцип развития, именно принцип творения". "Опыт свидетельствует, что лучше всего выдерживают борьбу за существование те, кто решительнее преследует свои личные интересы, кто неразборчивее в своих средствах. Напротив, отщепенцы, налагающие на себя цепи совести или самопожертвования, отодвигаются в сторону или размозжаются колесом времени". Напрасно называют инстинкт самосохранения неодобрительным именем эгоизма. Это нравственный принцип будущего, точно так же, как принцип самопожертвования, есть принцип прошедшего, когда борьба за существование еще не велась с такой напряженностью.