Карта сайта

V. ЕСТЕСТВЕННЫЙ ХОД ВЕЩЕЙ33

Я раб, я царь, я червь, я Бог. Державин I Последняя книга Дарвина "О выражении ощущений у человека и животных", переведенная уже на русский язык, по всей вероятности, обманула ожидания многих. В ней нет ни новизны идей, которой отмечено первое сочинение Дарвина "О происхождении видов", ни блестящих обобщений и гипотез, какова теория пангенезиса в "Прирученных животных и возделанных растениях", ни того специального интереса, который представляет "Половой подбор и происхождение человека". Это просто груда наблюдений над выражениями ощущений, тщательно и трудолюбиво собиравшихся в течение почти сорока лет (с 1833 года), -наблюдений, иногда очень интересных, иногда в высшей степени мелочных. В смысле дарвиновой теории весь интерес книги исчерпывается несколькими положениями, значение которых, ввиду прежних трудов Дарвина, нельзя ценить особенно высоко. Некоторые движения тела и личных мускулов остались у нас по наследству от тех времен, когда мы еще не были людьми; движения эти были в свое время полезны или необходимы, но ныне утилитарное значение их исчезло, и они играют роль просто памятников давно минувшего. Вот одно из главнейших положений, если не главнейшее, нового сочинения Дарвина. Будь этот тезис развит лет десять тому назад, он бы имел громадное значение. Но что он значит теперь, когда сам Дарвин, Геккель и другие обстоятельно и подробно проследили генеалогию человека даже до беспозвоночных? Новая книга Дарвина есть не более как легкая пристройка к широкой и смелой теории, - пристройка, конечно, любопытная, но любопытная, главным образом, сама по себе, а не по отношению к теории, имеющей гораздо более солидные основы. Сам Дарвин говорит, что его новое сочинение только "некоторым образом" подтверждает теорию, и прибавляет, что едва ли такое подтверждение даже и нужно. Затем остается просто трактат об интересном предмете. Это, конечно, очень хорошо, но не того вправе общество ожидать от Дарвина. Он бросил в общество важную идею, которая разрабатывается, развивается, истолковывается одними так, другими иначе. Что же делает в это время учитель? Сообщает в новом сочинении, что ему известен один случай, когда кролик откусил у другого кролика полхвоста, или что во всех известных ему случаях кошка, находящаяся в приятном расположении духа, держит хвост колом вверх, загибая конец влево. Конечно, мы намеренно привели наблюдения наиболее мелкие, и Дарвин и в новой книге сообщает многое, несравненно более ценное. Но во всяком случае, дав многообъемлющую теорию, он громоздит факт на факт, не возвращаясь уже к основам теории. А если и возвращается, то не отдает в том никакого отчета обществу.

Он одинаково бесстрастно цитирует, например, Уоллеса и полусумасшедшего немца Браубаха. Он говорит, например, в книге о происхождении человека: "Профессор Браубах утверждает, что собака смотрит на хозяина, как на Бога" (перевод Сеченова, I, 71) ; "Браубах замечает, что собаки не позволяют себе украсть что-либо съестное в отсутствии хозяина" (там же, 83) . Или: "Каждому охотнику известно, замечает д-р Йегер, как трудно приблизиться к животным в стаде или кучке" (там же, 78) . Каждый согласится, что приведенные мнения профессора Браубаха и доктора Йегера далеко не столь драгоценны, чтобы на них стоило ссылаться; тем более, что рядом с этой щепетильностью и отчетливостью Дарвин ни единым словом не проговаривается о гораздо более интересных вещах, содержащихся в трудах профессора Браубаха и доктора Йегера. Один из них рассуждает о мистическом значении числа 3 и о новом виде, который он предлагает назвать "ангелом"; другой проповедует под покровом теории Дарвина самые возмутительные доктрины. И однако, Дарвину не приходит в голову очистить свою теорию от этой коросты. Ни одного из своих бесчисленных толкователей и комментаторов, как бы ни были глупы и позорны их толкования и комментарии, Дарвин не считает нужным остановить и цитирует их, как своих сторонников. Недавно вышел, сначала по-английски, а потом и по-немецки, памфлет под заглавием "Homo versus Darwin". Ему дана такая форма: homo, оскорбленный исследованиями Дарвина, призывает его к суду; лорд С., "один из лучших английских юристов", производит допрос и произносит решение. Памфлет наполнен инсинуациями, уличениями в несогласимости дарвинизма с христианством и т. п. и для памфлета слишком длинен. Но есть в нем замечания довольно меткие. Между прочим, homo утверждает, что в первом издании сочинения Ό происхождении человека" Дарвин говорит: "В Северной Америке, по наблюдениям Гирна, черный медведь иногда целыми часами плавает с широко раскрытой пастью, ловя насекомых, как кит. Даже в таком исключительном случае я не вижу ничего невозможного в том, что если бы насекомых было постоянно вдоволь и если бы в той же стране не находилось уже лучше приспособленных соискателей, отдельная порода медведей могла бы сделаться, через естественный подбор, все более и более водной, их пасть все более и более увеличиваться, пока не сложилось бы существо такое же уродливое, как кит.34 Лорд С. Я никогда не слыхал, чтобы кит ловил в воде насекомых, не слыхал этого и о медведе. Какие это насекомые?

Ноте. Милорд, м-р Дарвин этого не объясняет. Во всяком случае, нужно громадное количество насекомых, каких мы, по крайней мере, знаем, чтобы откормить медведя в кита. Дарвин. Милорд, homo должен бы был пояснить, что прочитанное им место в последующих изданиях выпущено. Ноте. Я знаю, что оно выпущено, но знаю, что это исчезновение ничем не мотивировано. М-р Дарвин не говорит, потому ли он его выпустил, что его взгляды на естественный подбор изменились, или потому, что кто-нибудь из его товарищей-натуралистов ужаснулся приведенной идее и настоял на ее устранении". В этих словах homo достоин внимания укор не столько в том, что Дарвин хватил через край, -какой из основателей новых доктрин не увлекался, - сколько в том, что он недостаточно откровенен с обществом. Не то чтобы он "страха ради иудейска" не доводил своей теории до ее логических концов, - мнение, которое было довольно распространено до выхода книги о происхождении человека и которое должно быть признано теперь неосновательным. Но во всяком случае, Дарвин слишком скупо подает свой голос в прениях, возбужденных его идеями, и относительно весьма многих возражений, дополнений, применений, часто весьма существенных, нельзя решить, как смотрит на них учитель. А между тем понятно, что более деятельное участие его было бы здесь в высшей степени желательно. Между прочими вопросами, относительно которых было бы желательно выслушать мнение Дарвина, любопытен вопрос о будущем развитии органической жизни. Дарвин и дарвинисты нарисовали весьма подробную картину жизни на земле в прошедшем. Благодаря Ляйеллю и другим геологам, картина эта дополнена не менее обстоятельными подробностями из мира неорганического. Астрономия давно уже сделала свое дело в этом направлении. Антропология и история подхватили человека с той минуты, как он стал человеком, и знакомят нас со всем тем путем, крайние точки которого суть дикари, с одной стороны, и Тьер, Пий IX и проч. - с другой. Словом, прошедшее нам известно, и заслуга теории Дарвина в этом отношении занимает одно из первых мест. Совсем другое относительно будущего. Надо заметить, что и вообще будущее менее интересует современную мысль, чем прошедшее. Хилиасты и милленарии исчезли, социалисты утопий не строят, о страшном суде напомнила только прошлогодняя комета, теории прогресса сочиняются более для объяснения прошедшего и настоящего, дарвинисты молчат или почти молчат. Некоторые глухо говорят, что будет, дескать, хорошо. Это, конечно, хорошо.

Но не все так смотрят. Современники сравнительно весьма и весьма редко заглядывают в будущее, но когда заглядывают, то видят большей частью вещи неприятные. Гартман доказывает, что скорби и горести людские будут все возрастать и возрастать, доколе, так сказать, не исчерпают самих себя, и доколе мы не начнем упиваться наслаждением небытия. С другой стороны, физики и астрономы указывают на замедление вращения земли, на истощение запасов солнечной теплоты и т. п. как на предвестников конца земли, с которым связан и конец органической жизни. Этот неприятный конец наступить должен, ибо все имеющее начало имеет и конец. Нет такого скучного романа, который наконец не кончился бы, нет такого залежавшегося человека, который бы наконец не скончался. Это, пожалуй, даже и не худо. Но между началом и концом есть середина. К концу надо подойти. А дарвинисты говорят, что жизнь безостановочно прогрессирует, выкидывает, путем борьбы за существование и подбора, все высшие и высшие формы. Как согласить этот приятный процесс с неприятным концом, основательно ожидаемым физиками и астрономами? Это вопрос не праздный, потому, во-первых, что он может до известной степени служить пробным камнем для оценки дарвинизма; потому, во-вторых, что с ним связаны наши надежды и идеалы. Он ставит под сомнение даже самую их законность. Близок или далек неприятный конец, но мы идем к нему. Возможны ли на этом пути надежды и идеалы? Надежды и идеалы, ведь это нечто лучшее действительности, настоящей исторической минуты, а возможно ли в будущем нечто лучшее, если мы заведомо спускаемся под гору? Вот вопрос, гораздо более страшный, чем вопрос о нашем происхождении. Даже г-н Страхов говорит, что ему все равно - из глины мы произошли или от обезьяны. Да и, конечно, все равно это пройденная ступень. Если некоторые и оскорбляются недостаточно аристократическим происхождением, приписываемым человеку Дарвином, то они не замедлят, конечно, утешиться той действительно утешительной мыслью, что мы, так сказать, дослужились до человека и недаром получили свой теперешний чин. За эту мысль трезвый человек с удовольствием отдаст всех героев и полубогов, происхождением от которых так долго тешилось людское тщеславие. Но мы и теперь льстим себя надеждой, - и Дарвин значительно нас к тому поощряет, - что дети детей наших, по крайней мере, будут героями и полубогами. От этой надежды отказаться гораздо труднее.