Карта сайта

Она еще по складам разбирает ...

Она еще по складам разбирает: "Да здравствует свобода!", a vae victis уже готово. Сама еще свободный извозчик, женщина уже заглядывает в ту историческую даль, когда она будет говорить: "Messieurs, вы ведь свободны, что же вы не кричите: да здравствует свобода!" Но г-жу Ройе нельзя упрекнуть, по крайней мере, в недостатке последовательности. Она не строит утопий на тему равенства, не увлекается мечтами нивеляции, она твердо помнит, что кто-нибудь должен быть молотом, а кто-нибудь наковальней. Она остается верна себе, хлопочет только о свободе и твердо верит, что когда "социальным равновесием" молот перекуется в наковальню, а наковальня в молот, можно будет столь же громко, как и ныне, кричать: "Да здравствует свобода!" Соображения Шерра о социальном вопросе -суть плоды художественно-нигилистического буддизма и представляют собой скорее слова, чем мысли. Перспектива, открываемая г-ном Строниным недоумевающим взорам читателей "Истории и метода", есть просто белиберда и имеет такую же ценность, как пророчество какого-нибудь блаженного. Мечты г-жи Ройе по малой мере фантастичны. Но вот явление другого рода. Конгресс рабочих 1867 года в Лозанне постановил, между прочим, такую резолюцию: "Конгресс полагает, что стремления рабочих ассоциаций, если последние распространятся в нынешнем своем виде, будут иметь последствием установление четвертого сословия, за которым будет стоять еще более подавленное пятое сословие". Из дальнейших резолюций конгресса видно, что дело идет о рабочих ассоциациях, основанных на начале самопомощи. Конгресс полагает, что именно эти ассоциации, основывающиеся без вмешательства государства и не могущие распространиться на все рабочее сословие, кончат тем, что произведут новые молоты и новые наковальни. Лассаль еще в 1863 году имел об этом новом наслоении социальной пирамиды столь ясное представление, что мог обрисовать и физиономию новых молотов: "работники со средствами работников и с алчностью предпринимателей" (Сочинения, I, 249) . Итак, новое "да здравствует свобода!" с его эхом "vae victis" уже вырабатывается на Западе. И однако, это новое явление есть результат свободы, отсутствия государственного вмешательства, точно так же, как и у нас сословие безземельных батраков было бы результатом свободы от земли. Вся история свободы есть, собственно, один каламбур во многих действиях. Последнее действие началось с великой французской революции.

До революции регламентация промышленности и правительственная опека царила неограниченно, и в устах Гурнэ бранный крик современного либерализма "laissez faire, laissez passer" выражал действительную потребность. Революция разбила феодализм и цеховое устройство, провозгласила свободу труда. Но здесь же началось и то течение, которое привело, наконец, к тому, что свободный извозчик приглашается кричать виваты свободе. Уже в 1789 году национальная гвардия разогнала несколько десятков тысяч работников, собравшихся на Елисейских полях, чтобы потолковать о своих нуждах. А в 1791 году национальное собрание издало декрет, запрещавший всякие ассоциации. Буржуазия, поднявшая знамя прав человека, была слишком искренна, слишком полна энтузиазма, наконец, слишком мало обрисовывалась, как резко со всех сторон очерченный элемент, чтобы ее можно было заподозрить в ясно осознанной тенденции давить рабочего. Вернее предположить, что она за всякой ассоциацией видела призрак средневековых корпораций, а с ними и всего того порядка, с которым она так ожесточенно боролась. Однако характер буржуазии фатально, сам собой пробивался наверх со всеми своими особенностями. Дело было не в одной боязни возвращения к средневековью, говорилось и о невыгодах агитации в пользу увеличения поденной платы. Быстрое течение жизни, полной то грандиозных, то кровавых событий, величие исторического момента, лихорадка возбуждения -все это покрывало собой рознь, уже готовившуюся в среде обновленного общества. Как не ясно было отношение победительницы-буржуазии к своему союзнику-рабочему, так не ясно было и обратное отношение. На другой день после того, как Робеспьер прочитал свой проект декларации прав человека, якобинец Буассель читал "декларацию прав санкюлота". В числе этих прав значилось, между прочим, "право размножаться" и право зависеть только от "природы и верховного существа". А между тем буржуазия несла с собой именно тот порядок, при котором рабочий не имеет права размножаться и, будучи легально свободен, фактически находится в полной зависимости от предпринимателя. Истинные отношения выяснились позже, когда, по окончании расчетов со старым порядком, четвертое сословие увидело перед собой буржуазию, вооруженную капиталами, машинами, умственным развитием и политическим могуществом. Четвертое сословие было вооружено одной свободой и скоро заметило, что именно поэтому оно вовсе не свободно. Таков был один из результатов революции, на которую либералы естественно смотрят, как на предел, его же не прейдеши. Естественно также, что рабочие смотрят на дело иначе. Вышеупомянутый лозаннский конгресс пришел к тому заключению, что некоторые бедствия рабочего класса "постоянно усиливаются с тех самых пор, как революция, провозглашая свободу труда и промышленности, разрушила корпорации. Мы должны вернуться к прежней солидарности, не замыкаясь, однако, в тесные рамки, разбитые нашими отцами".

Либеральный экономист, у которого я заимствую эти сведения о лозаннском конгрессе, Курсель-Сенель, иронически замечает по поводу приведенного заявления: "Вот по крайней мере откровенное противодействие революции"! Либеральные экономисты считают порядок, созданный первой революцией, неприкосновенным, и если одобряют и ободряют кооперативное движение на принципе самопомощи, то потому, что ассоциации этого рода не в состоянии конкурировать с крупными капиталистами-предпринимателями и могут только создать пятое сословие, что, собственно, не меняет ни на волос установившихся отношений между трудом и капиталом. Затем все, имеющее целью и могущее заменить легальную свободу труда его фактической независимостью и, следовательно, по-видимому, составляющее дальнейшее развитие идей революции, клеймится как отступничество и, что любопытнее всего, как посягательство на свободу. Так смотрит на дело и г-жа Ройе. Она называет первую революцию "революцией из всех революций прошедших и будущих" со включением, значит, и той революции, которая поставит мужчин на место женщин и женщин на место мужчин. Как ни радикален, по-видимому, переворот, желаемый Ройе, он, собственно, ничего не изменяет в отношениях, существующих и ныне: меняются только представители этих отношений. В том именно и состоит суть современного либерализма, что, какие бы реформы радикальные он ни предлагал, как бы он смел ни был, он вертится в заколдованном кругу, из которого не может и не хочет выбиться. А это зависит от того, что либерализм основан на каламбуре. У г-жи Ройе эта каламбурность очевиднее, потому что она ставит вопросы просто и грубо, не путаясь в отвлеченностях. Но не следует думать, чтобы она была свободна от противоречий ходячего либерализма. Напротив, и эти противоречия выступают в ее книге во всей своей неприкрытой наготе. Основное положение ходячего либерализма составляет так называемая гармония интересов. Утверждают, что настоящие экономические отношения, будучи предоставлены собственному свободному течению, сами собой регулируются к выгоде всех заинтересованных сторон. Г-жа Ройе, как мы видели, доводит эту идею до крайних пределов. Иногда она повторяет все, что довольно давно говорено и переговорено всеми либеральными экономистами, а именно: всякому должна быть предоставлена свобода избирать в обществе положение, сообразное своим силам; закон должен только гарантировать всякому безопасное пользование своими правами, насколько они не нарушают чужих прав, и т. п. Но не таковы ее взгляды, когда она становится на биологическую точку зрения. Отправляясь от теории Дарвина, она дает понять, что эта гармония интересов есть иллюзия, что дело просто в борьбе за существование, на которую всякий выходит, вооружившись чем может. Борьба естественно оканчивается победой одних и поражением других, и победители правомерно пользуются своим положением.

Если Ройе и говорит о гармонии интересов, то либерализм она исповедует главным образом не ради нее, а ради именно антагонизма интересов. Она требует свободы для того, чтобы, согласно теории Дарвина, в борьбе беспрепятственно одерживал победу сильнейший, лучший. Когда социалисты говорят о государственном вмешательстве в пользу изнемогающего в борьбе слабейшего борца, либеральные экономисты возражают: зачем нарушать свободу? Здесь, собственно, нет борьбы: это только форма, под которой кроется полная солидарность интересов. Г-жа Ройе, с одной стороны, поддакивает этому рассуждению, но в то же время говорит, что дело совсем не в том; что борьба несомненно есть, но что все-таки борцам должна быть предоставлена полная свобода справляться как знают, ибо только благодаря борьбе жизнь воплощается все в новых и высших формах. Уравняйте условия жизни борцов, и невозможно движение вперед. При равенстве нет победы, нет прогресса. Что касается до печальной стороны этой борьбы, то, говоря словами Дарвина, "мы можем утешиться мыслью, что война не беспрерывна, что ее ужас не сознается, что смерть обыкновенно быстра и что выживают и размножаются особи здоровые, сильные и счастливые" (1, с. 64) . Magister dixit! Со своей стороны и г-жа Ройе удостоверяет: "Пора, если уже не поздно, доказать массам, что справедливость и общее счастье состоят в равенстве свободы и в прогрессе путем неравенства, которое, превратив животное в человека, в будущем может произвести из людей божественную расу, которая будет управлять землей справедливо, в радости и мире" (587) . О свободный извозчик! Неужели ты и теперь откажешься кричать: да здравствует свобода! Теперь, когда тебе доказано, как дважды два четыре, что несколько времени спустя после того, как корова съест лопух, который из тебя вырастет, насчет твоих слез и пота на земле явится божественная раса? Надо думать, что г-жа Ройе встретит весьма серьезные препятствия в пропаганде этой плодотворной идеи. Надо думать, что свободный извозчик усомнится в ее достоинствах. И свободный извозчик будет не совсем неправ. Верно ли, что из борьбы за существование победителями выходят лучшие представители вида? Нет, не верно. Мы это уже доказывали и будем иметь случай еще раз говорить об этом. Что выживают "счастливые", как выражается Дарвин, это верно, потому что в этой лотерее счастье именно в том и состоит, чтобы вынуть билет на жизнь.