Карта сайта

III. ТЕОРИЯ ДАРВИНА И ЛИБЕРАЛИЗМ29

М-те Стапсе Royet. Origine de I'homme et des sociPitns. Paris, 1870 "Можно ли ликовать при виде того, что мы, наконец, открыли, что наши способности созданы только для земли и для земных явлений? Можно ли радоваться нашей собственной ограниченности и услаждаться тем, что достодолжными доказательствами может быть доказано, что мы рабы чувств и чувственных фактов?" Так скорбит один цитируемый Льюисом в истории философии английский профессор. Это тирада типическая. Иллюзии и фикции, которыми человеческая мысль жила целые века, до такой степени прочно сидят на своем месте, что, будучи даже окончательно развеяны наукой, заставляют вздыхать по оставленному храму и низверженному кумиру: Тьмы низких истин нам дороже Нас возвышающий обман. Но "низкие истины", в конце концов, грубо вытесняют "нас возвышающий обман". Так случилось и в психологии, а раз место человека в цепи других существ установилось окончательно, стало весьма естественным стремлением построить и общественную науку на биологических основаниях. Тем не менее, однако, пересадка тех или других этических, экономических, политических принципов на биологическую почву требует пока известной смелости, какую трудно встретить у авторитетов различных отраслей обществознания и вообще у людей, вспоенных старыми понятиями о месте человека в природе. При такой пересадке сама собой отлетает розовая оболочка иллюзий и фикций, которыми люди тешат и обманывают и себя и других.

Факт выступает во всеоружии своей жесткости и шероховатости. Не у всех хватает духу выдержать это зрелище, у еще большего числа людей не хватает духу допустить на него публику. Греческая гетера, будучи призвана в суд, разделась донага, и греческие судьи, как тонкие ценители красоты, оправдали ее единственно ради ее обнаженной красоты. Добросовестный судья, чувствуя свою слабость, должен бы был сказать Фрине: оденься! Добросовестный судья судеб человека и общества должен, наоборот, сказать подсудимым: разденься! Но язвы и струпья на обнаженном теле подсудимых так больно режут глаза, а галуны на скинутых одеждах так блестят, мы к ним так привыкли... Теория Мальтуса была вторжением биологии в область общественной науки, и надо было много смелости, чтобы так раздеть действительность и свои принципы. Страшное homo homini lupus Гоббса отталкивает от себя тех самых людей, которые радуются галунам гармонии экономических интересов, а между тем под этой гармонией сидит и действует все то же homo homini lupus. Кто это понимает, тот или себе закрывает глаза, или отгоняет любопытствующую публику. Помните, как г-н Страхов отнесся к некоторым выводам г-жи Ройе. Да, говорил он со свойственной ему наивностью, да, это истина, но уберите ее прочь, ибо возвышающий нас обман дороже тьмы низких истин. Г-жа Ройе не страдает этой слабостью и очень хорошо понимает, что это слабость. "Логики и умственной независимости, - говорит она, - не всегда достаточно, чтобы человек осмелился решить спорную научную задачу. Тут требуется еще энергия темперамента, столь же необходимая для утверждения идеи, как и для исполнения дела. Нерешительность имеет свои удобства и во всяком случае неопасна" (Preface, XIII) . Г-жа Ройе женщина очень разносторонне образованная и талантливая. Она, говорят, прекрасно перевела книгу Дарвина о происхождении видов, снабдив перевод предисловием, более полное изложение идей которого представляет книга, выписанная у нас в заголовке. Она написала сочинение о налогах, за которое получила в 1861 году премию (если не ошибаюсь, премия была присуждена ей и Прудону) . Она читала лекции философии в Лозанне, написала какой-то "философский роман" и проч. Ничего этого мы не читали и говорим о прошлом г-жи Ройе единственно для рекомендации ее личности читателям. Теперь г-жа Ройе является с книгой, замечательной, по крайней мере, по смелости и, так сказать, голости выводов, бегло, но довольно отчетливо захватывающих многие стороны общественной жизни.

Г-жа Ройе не полагает, чтобы истина могла оказаться низкой, а обман возвышающим. Однако, отдавая полную справедливость "энергии темперамента", с которой г-жа Ройе исполняет принятую на себя роль enfant terrible некоторых доктрин, надо заметить, что она не совсем разумно распоряжается своими силами. Книга ее (очень объемистая) имеет целью опровергнуть Руссо, с которым она полемизирует на каждой странице. Поднять такую ожесточенную войну против человека, писавшего сто лет тому назад, - это дело, конечно, не трудное, но и не почетное и едва ли нужное. Вооружившись всем, что люди добыли в течение целого века, не трудно разгромить Руссо, хоть при этом можно проглядеть действительные достоинства его воззрений. Правда, г-жа Ройе утверждает, что трактаты Руссо о значении наук и о причинах неравенства были ниже даже современного ему уровня знаний. Но во-первых, это может быть оспариваемо; во-вторых, тем менее резону обрушиваться на Руссо; в-третьих, наконец, г-жа Ройе подавляет бедного Руссо не современным ему уровнем знаний, а взобравшись, как карлик на плечи великана, на Дарвина, Гексли, Макса Мюллера и пр., мечет с этой высоты свои гранаты. Есть две причины, почему г-жа Ройе так цепко ухватилась за Руссо. Она говорит, что идеи Руссо, опровергаемые защитниками еще более ложных доктрин и слепо принимаемые некоторыми энтузиастами, постепенно укоренились в общественном сознании, отчасти даже реализировались и по сие время тормозят дело прогресса. От Руссо произошли, говорит она, в первом поколении Робеспьер, Бабеф, Гебер и Шомет, а во втором Фурье, Сен-Симон, Пьер Перу, Кабе, Прудон. Ройе полагает, что это течение мысли окончательно погубило бы человечество, если бы его не сдерживало встречное течение, произведшее в древности Аристотеля и Эпикура и давшее затем Монтеня и Декарта, Вольтера и Дидро, энциклопедистов XVIII века и современных ученых. Считая нужным в корень подрезать антипатичные ей доктрины, Ройе поражает человека, считаемого ею основателем этих доктрин. Несостоятельность такого рассуждения очевидна. Это все равно, как если бы я, желая опровергнуть теорию изменяемости видов, напал бы не на Дарвина, а на наименее выработанные формы этой теории, на Ламарка или, еще лучше, на Демалье. Это опять-таки было бы легко, но не почетно и бесполезно, так как Дарвин остался бы вне моих выстрелов. Так и Ройе стреляет исключительно по Руссо, да и то неудачно. Вот перечень положений Руссо, которые г-жа Ройе желает поразить, освещая соответственные факты новым светом. Перечень этот делает сама Ройе в предисловии. Все хорошо в руках природы, но все извращается в руках человека; сам человек вышел из рук природы совершенным, родится он добрым, но его портит воспитание, цивилизация, наука, общество, словом, все, в чем мы видим наши победы; существует для человека известное определенное естественное состояние, от которого он, к прискорбию, удалился и к которому он должен вернуться для достижения первобытного счастья.

Словом, весь наш прогресс есть собственно разложение; все наши попытки освободиться от враждебных сил природы и подчинить их себе - безумны. Напротив, пусть действует природа, а мы сложим руки и будем ждать, чтобы она нас снабжала своими дарами. Уничтожим наши города, сожжем библиотеки, казним наших ученых; идеал общества есть равенство, а свобода есть злой враг, если она покушается на равенство. Так излагает г-жа Ройе программу Руссо и своих опровержений. В полемическом отношении это изложение довольно искусно, но в существе дела никуда не годится. Во-первых, оно неверно и поверхностно. Руссо очень определенно говорит в письме к польскому королю Станиславу, что уничтожение образования, если бы оно было возможно, не исправив ни на волос нравов, повергло бы Европу в варварство. Он очень определенно говорит, что наука сама по себе есть вещь хорошая, и что надо быть глупцом, чтобы отрицать это. Не может быть сомнения в том, что Руссо впал в многочисленные натяжки и преувеличения. Но эти натяжки и преувеличения до такой степени грубы, что они ни в каком случае не могли дать потомства и действительно его не дали. Потомство дано основной, правда, не ясной, но различимой мыслью Руссо, которой г-жа Ройе не видит и не понимает. Идти с такими огромными запасами вооружения на Руссо (один список источников, которыми пользовалась Ройе, занимает пять страниц мелкого шрифта) , значит стрелять из пушки в муху. Но любопытно, что муха все-таки жива. Далее, уже самый факт похода против Руссо показывает, что Ройе неспособна к историческому пониманию. Но к этому прибавляется еще историческая небрежность. Известно, что учение о естественном состоянии разделялось Локком, духовным отцом Вольтера и энциклопедистов, отцом, дальше которого ушли очень немногие из детей. Например, в его трактате о правительстве читаем (мы цитируем по французскому переводу 1754 года: Du gouvernement civil ощ Ton traite de I'origine, des fondements de la nature du pouvoir ets. Bruxelles) : "Адам был создан совершенным человеком" (74) . 'Так как люди в естественном состоянии свободны, равны и независимы, то не могут быть подчинены политической власти без своего согласия" (136) . "Первобытные времена были золотым веком. Гордость, жадность, amor sceleratus habendi, все господствующие ныне пороки еще не коснулись в этом прекрасном веке ума людей и не дали еще им ложных взглядов на власть государей" (161 ) и т. п. Эта идея была общим достоянием века, которого не чужд был и Вольтер. В самом деле, что такое, например, L'lngenu, как не остроумный комментарий к теориям Руссо! Существует мнение, будто трактат о вреде наук написан чуть не под диктовку Дидро. И хоть не подлежит сомнению неверность такого предположения, но знаменательно уже самое существование его. Идея золотого века, находящегося позади нас, уже отжила свое время в XVIII веке, но держалась кое-как по преданию, и Руссо, как и Локк, чисто внешним образом пришил ее к своей критике существующих отношений.