Карта сайта

Природа, как она нам освещается теорией ...

Природа, как она нам освещается теорией Дарвина, не знает избранников. Здесь она раздавит великого Патрокла и сохранит презрительного Терсита; там выдавит из строя жизни целый вид, здесь разобьет вид на два, на три; там низведет Патрокла до состояния Терсита, здесь выставит Патрокла во всем его величии; там разовьет жизнь, сюда пошлет смерть; там посеет слезы и страдания, здесь разольет море наслаждений... Не спрашивайте для чего, зачем? С таким вопросом нельзя обращаться к природе. Она не даст ответа. Она скажет вам, почему произошло то-то и то-то, но вы не вырвете от нее ответа на вопрос: зачем? Если вы пожелаете ответить за нее, то есть навязать ей свой ответ, то вы можете навязать любой. Цели и действия одухотворенной вами природы окажутся разумными и глупыми, великими и мелкими, добродетельными и бессовестными, высоконравственными и до последней степени преступными, смотря по тому, как вы сами посмотрите на дело. Всякую цель, всякий план можно отыскать в природе именно потому, что в ней нет никакой цели, никакого плана. Но это значит, что природой управляет слепой случай? Во этом упрекали и Дарвина, между тем как упрекать тут, собственно, не в чем и не за что. Если под случаем разуметь совокупность не известных нам, не могущих быть прослеженными цепей причин и следствий, то да - природой управляет слепой случай. Если под понятие случая подшивать какую-либо мистическую, таинственную подкладку, то теория Дарвина свидетельствует, что случая в этом смысле вовсе нет, что словом этим мы только маскируем свое незнание. Цели и планы сказались в природе в достаточно широкой степени только тогда, когда рядом с естественным подбором стал подбор искусственный, а рядом с борьбой за существование - смутные проблески ее отрицания в сфере человеческих отношений, когда человек вступил в борьбу с природой и пожелал изменить ее сообразно своим нуждам и потребностям. Телеологирующие противники Дарвина, верующие в отдельное сотворение видов по некоторому плану для известных целей, отрицающие естественный подбор, должны вместе с тем отрицать и подбор искусственный, и всякое воздействие человека на природу. Если "высший разум", "высший художник" создал для какой-нибудь цели волка, то истребление волков или приручение их есть, во-первых, акт неразумный, ибо нельзя прати против рожна. Во-вторых, это акт преступный, ибо заключает в себе покушение на восстание против всеблагого провидения и высшего разума.

Итак, "волк тебя заешь", вот какое утешение преподносят человеку телеологи, с ужасом отступающие от принципа борьбы за существование, который, с точки зрения теории Дарвина, может быть на практике совершенно модифицирован. Чтобы судить об аргументации современных телеологов, надо видеть книгу Агассица. Только здесь, подпертая фактическими данными, телеология является в апогее своего величия, и вместе с тем только здесь обнаруживается вся очевидность ее слабости и несостоятельности. Пока телеология витала в сферах отвлеченных и спускалась на землю только для того, чтобы произнести свое окончательное решение, она, как, например, в немецких метафизических системах, подкупала, кроме лести человеческим предрассудкам и поддакивания лености мысли, еще изяществом своего диалектического построения. Храм телеологии висел на воздухе, но в нем все было симметрично, изящно, были обдуманы мельчайшие орнаменты этого воздушного плана. Только закон тяжести не принимался в соображение. Ныне телеология хочет устроиться солиднее, хочет спуститься на землю и опереться на факты опыта и наблюдения. Таким образом она становится на почву эмпирической науки, и по тем судорожным, неловким, нелепым движениям, которые она принуждена выделывать, чтобы удержаться на этом скользком для нее пути, всякий может убедиться, что ее песня спета. Да, книга Агассица лебединая песня телеологии. Между современными учеными нет телеолога, столь хорошо вооруженного, как Агассиц. И вот как рассуждает этот первый и, вероятно, последний телеологии боец.

Агассиц полагает, что виды в своих существенных признаках неизменны; они могут в известных границах изменяться, но никогда не выступают из положенных им творческой мыслью пределов и никогда один вид не может перейти в другой или произойти из другого. Каждый вид есть воплощенная творческая идея. Натуралисты - не более как переводчики мыслей Творца на человеческий язык. "Человеческий ум находится в гармонии с природой, и многое из того, что нам кажется результатом усилий нашего разума, есть только естественное выражение этой предоставленной гармонии" (I, с. 9) . Все растения и животные созданы по некоторому плану, строго обдуманному Творцом. Создавая животное царство, Творец обдумал сначала четыре различных общих плана, которые составили идею четырех групп: позвоночных, суставчатых, мягкотелых и лучистых. Затем Творец приступил к обдумыванию тех, более разнообразных и многочисленных форм, в которые могли бы быть воплощены означенные планы строения. Он пришел к мысли в общем плане строения, например, позвоночных, установить более специальные планы млекопитающих, птиц, рыб, пресмыкающихся. Далее он допустил еще большую специализацию признаков и разбил каждый класс на порядки, порядки на семейства, семейства на роды, роды на виды, которые, наконец, и воплотились. Созданы все различные виды (в виде зародышей или яиц) вдруг, в огромном количестве и на всем земном шаре. Затем, по прошествии нескольких тысячелетий, Творец, или Intelligence supreme, Высший разум, как его охотнее называет Агассиц, по недоступным нам соображениям внезапным геологическим переворотам уничтожает все доселе им созданное и создает новые и более совершенные формы. Но при этом он придерживается старых своих принципов строения и создает, главным образом, только новые виды, изредка роды, еще реже семейства, порядки, классы. Из пределов четырех основных групп эта Intelligence supreme выбиться не может. Проходят еще и еще века, и опять Высший разум истребляет свою работу и опять принимается за нее. Наконец, создает человека, по образу и по подобию своему, вместе с чем божественная работа прекращается. "Анатомия, - говорит Агассиц, - могла бы, по моему мнению, доказать, что не только человек есть совершеннейшее из существ современного периода, но что он есть последнее звено цепи, за которым уже физически невозможен дальнейший прогресс в общем плане животного царства" (35) . В метафизике своей Агассиц возвращается почти к идеям мудрого, но уже довольно давно умершего Платона.

Он полагает, что неделимые "имеют только (?) материальное существование и суть не более как субстраты, с одной стороны, различных категорий строения, на которых основана естественная зоологическая система, а с другой -всех отношений животных к окружающему миру" (7) . Влияние внешней природы на изменение организмов Агассиц отрицает безусловно. Он утверждает, что можно бы было написать целые тома на эту тему. Наследственности, как связующего начала между различными видами, он также не признает. Как некогда Катон все свои речи, какого бы они ни были содержания и к чему бы ни относились, заканчивал восклицанием: а Карфаген все-таки надо разрушить! так и Агассиц заключает каждую главу своего сочинения такими замечаниями: "И эту-то логическую связь, эту изумительную гармонию, это бесконечное разнообразие в единстве - нам хотят представить как результат сил, не имеющих ни способности мышления, ни способности сравнения, ни идей пространства и времени!" (24) . "Это возрастающее согласие между нашими системами (зоологическими) и системой природы доказывает, что в сущности ум человеческий и божественный разум тождественны. В этом еще более можно убедиться, принимая в соображение ту высокую степень совершенства и соответствия реальному порядку вещей, которой достигли некоторые априорические философские построения независимо отданных эмпирической науки" (31 ) . "Здесь мы опять видим новое и поразительное доказательство порядка и целесообразности, установленных в начале вещей касательно различных степеней сложности организмов" (43) . "Кто же станет утверждать, что столь разнообразные выражения одного и того же чувства, одного и того же инстинкта истекают единственно из физической организации, из особенности строения, которое вдобавок и понять нельзя, если исключить идею методически исполненного плана, обдуманного заранее, и мы должны признать, что намерение везде предшествовало факту" (107) . И т. д., и т. д., и т. д. Мало того, все эти вариации на один и тот же рефрен Агассиц собирает далее в одно целое и под заглавием "Recapitulation" вновь преподносит читателю. Очевидно, что Агассиц принадлежит к числу людей, подвешивающих к явлениям природы мочальный хвост. Это можно бы было, даже не читая всей его книги, заключить уже из того, что он, во-первых, принимает явления органической жизни совершенно оторванными от явлений неорганической природы, отрицает влияние среды на организацию и, следовательно, зависимость биологии от низших наук.

Далее он прямо говорит, что человек должен, "проникая в природу своего духа, стараться понять бесконечный разум, которого эманацию представляет его собственный разум" (9) . Естественное дело, что при подобном методе мышления личность мыслителя должна неизбежно оставить свой явственный отпечаток на мочальном хвосте. И действительно, что такое этот творец, созидающий единственно для созидания, разрушающий единственно для разрушения, сам совершенствующийся с течением времени, как не сам Агассиц с придачей огромных, неестественных с человеческой точки зрения, но все-таки ограниченных сил. Как человек науки для науки, Агассиц и не мог создать иного Творца, который, из-за созидания и разрушения, видел бы какую-либо иную цель. Как мыслитель, необходимо проходящий известные ступени развития, Агассиц проводит по подобным же ступеням совершенствования и свою Intelligence supreme. Бог Агассица вовсе не всемогущ, не премудр и проч. Он просто очень сильный человек, в котором любовь к порядку довольно странно перепутывается с постоянными капризами. Агассиц очень хлопочет о том, чтобы его не заподозрили в ортодоксальности. Еще бы! Замечательно, что в числе великих качеств, приписываемых Агассицом сотворенному им творцу, нет ни одного качества нравственного. Он ни разу не упоминает о том, в какой мере его Intelligence supreme обладает благостью, справедливостью и проч. И в этом опять сказался человек науки для науки, человек, весь ушедший в исключительно умственные и притом весьма узкие интересы.