Карта сайта

Напротив, чуть не вся его многолетняя деятельность ...

Напротив, чуть не вся его многолетняя деятельность была страстной и страшной борьбой с этим миросозерцанием и всеми его последствиями. Немало найдется в его сочинениях и прямых, по обыкновению, сильных и ядовитых нападков на объективный антропоцентризм. Так, в своей поэме о человеке Вольтер заставляет мышей хвалить Бога за прекрасное устройство мышиных нор, затем выводятся на сцену утки, индейские петухи, бараны, поочередно заявляющие свое убеждение в том, что средоточие природы лежит именно в утках, индюках, баранах. Осел прямо утверждает, что и сам гордый человек создан со специальной целью ухаживания за ним, ослом, так как он чистит ему стойло, приносит корм, приводит ослицу и т. д. Но если Вольтер так верно понимал нелепость объективно-антропоцентрической телеологии, то только по временам и, видимо, с большими усилиями вырывался он из оков телеологии эксцентрической. Causes finales цепко держались за этот необыкновенный ум. Вот что говорится в статье "Causes finales" в философском словаре: "Если только часы сделаны не для того, чтобы показывать время, я соглашусь, что сознательные конечные цели - чистый вздор. Есть люди, которые смеются над этими целями, так как они давно уже опровергнуты Эпикуром и Лукрецием; им следовало бы скорее смеяться над Эпикуром и Лукрецием.

Глаз, говорят они, сделан не для того, чтобы видеть; им только воспользовались для этого употребления, потому что заметили, что им отлично можно воспользоваться для этой цели. По этому мнению, рот создан вовсе не для принятия пищи, желудок не для переваривания, сердце не для кровообращения, ноги не для ходьбы, уши не для слушания; но эти же люди сознают, что портной сделал им платье для надевания, каменщик сделал дом для житья. Они осмеливаются отказывать природе, высшему существу, всеобщему разуму -в том, что они охотно признают за самым ничтожным работником. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что ноги существуют для того, чтобы носить сапоги, нос - для очков. Только то может считаться действительной конечной целью, где одно и то же действие во все времена и во всех местах связано с той же причиной. Корабли были не во все времена и не на всех морях; следовательно, нельзя сказать, что море создано для кораблей. Руки существуют не для перчаточников. Но все существа имеют глаза и видят, все имеют рот и едят, все имеют желудок и переваривают. Мы извращаем свое мышление, когда не хотим принимать таких всеобщих истин".24 Изумительно, как такой сильный и проницательный ум мог довольствоваться столь бедными аргументами. Вся приведенная тирада есть не более как целый ряд более или менее грубых логических ошибок.

Вольтер указывает как на противоречие на то обстоятельство, что люди "осмеливаются отказывать природе, высшему существу, всеобщему разуму - в том, что они охотно признают за самым ничтожным работником", тогда как дело именно в том, чтобы признать или опровергнуть присутствие сознательных целей, "всеобщего разума" в природе. Мыслители, отвергающие целесообразность устройства вселенной, отрицают тем самым присутствие того самого "всеобщего разума", который Вольтер ставит им в счет. Следовательно, противники его могут быть уличаемы в неверности посылки, но не в противоречии, а Вольтер именно старается уличить их в последнем и обходить, так сказать, сердце вопроса. Далее, дистелеология (термин Геккеля) в своем чистом виде утверждает не то, что ноги созданы не для ходьбы, и т. п.; она учит, что существование ног и ходьба связаны только причинно, а не телеологически, что ноги, во-первых, не созданы, а развились, и что, следовательно, во-вторых, ими удовлетворяется не заранее предназначенная им цель: змеи, рыбы, черви не имеют ног и, однако, движутся. Если кто-нибудь и утверждал, что "глаз сделан не для того, чтобы видеть; что им только воспользовались для этого употребления, потому что заметили, что им отлично можно воспользоваться для этой цели"; если кто-нибудь утверждал такую нелепость, то опровержение ее не стоило бы бумаги. Добросовестный сторонник целесообразности, и притом с силами Вольтера, должен бы был направить свои удары не на эту жалкую форму дистелеологии, а на формы, лучше защищенные. Но деист Вольтер не мог подойти к здравой дистелеологии даже настолько, чтобы увидеть ее. Он не мог оторваться от своей антропоморфической идеи Бога-работника, Бога-мыслителя, Бога-художника. Как ни сильна была со стороны Вольтера реакция против первобытного мировоззрения, он сходился с ним на пункте создания Бога по образу и подобию своему. Как мыслящий художник, он представлял себе божество таким же мыслящим художником. И он не раз высказывал мысль, что природа есть не природа, а искусство; вселенная - великое художественное произведение. Русский поэт, г-н Фет, выразил недавно, что направление, целесообразность в искусстве (один из видов субъективно-антропоцентрической телеологии) есть не более и не менее как "мочальный хвост".

Я не смею утверждать, чтобы г-н Фет имел какие-либо определенные философские воззрения, так как он их, сколько мне известно, никогда и нигде не высказывал. Но некоторые из его единомышленников по вопросу о направлении как о мочальном хвосте не раз заявляли себя в качестве эксцентрических телеологов, т. е. людей, принимающих causes finales и исповедующих, что все в природе совершается по известному плану и с известными целями. Не осмеливаюсь изумляться этому воспрещению сознательного творчества человеку рядом с верой в сознательное творчество природы. Но осмеливаюсь воспользоваться остроумным выражением г-на Фета и заметить, что истолковывать природу таким образом, чтобы в каждом результате столкновения естественных сил видеть заранее указанную цель, что истолковывать таким образом явления природы значит подвязывать к ним мочальный хвост. Я решаюсь даже утверждать, что все это миросозерцание состоит в схватывании человеком явлений за предварительно им самим приделанный к ним мочальный хвост. Надо сознаться, что такой способ объяснения явлений природы как нельзя более прост и удобен, хотя и нет ничего легче, как запутаться в мочальном хвосте.25 Последовательный оптимист, отрицающий самое существование зла в мире, Вольтер запевает с 1755 года совершенно иную песню. В этом году произошло, как известно, знаменитое лиссабонское землетрясение. Это страшное событие многих заставило призадуматься и во многих умах произвело глубокий переворот: разрушение великолепного города, шестьдесят тысяч смертей в несколько мгновений тяжело и больно отдались в сердцах и головах людей. Шестилетний Гете, как он сам рассказывает в своих Wahrheit und Dichtung, был страшно потрясен. В его детском психическом аппарате раздалась совершенно новая, щемящая нота, в душу запали ранние сомнения. "Бог, творец и вседержитель неба и земли, - говорит он, - о котором говорится в первом члене символа веры как о всемудром и всеблагом, не показал в этом случае отеческой заботливости, подвергнув гибели без разбора и добрых и злых. Тщетно мой юный ум старался осилить эти впечатления, но решительно был не в состоянии, тем более что даже умные и сами религиозные люди не могли согласиться между собой в объяснении этого события" Щ. Г. Льюис. Жизнь И. В. Гете. СПб., 1868, с. 27). Кант, которому в 1755 году перевалило за сорок, писал: "Зрелище такой скорби, какую недавняя катастрофа внесла в ряды наших ближних, должно возбудить гуманное чувство любви и заставить нас отчасти пережить несчастье, так тяжко обрушившееся на этих людей (soil die Menschenliebe rege machen und uns einen Theil des Unglbcks empfinden lassen, welches sie mit solcher Hflrte betroffen hat) . Но мы удалились бы от любви, если бы стали смотреть на подобные случаи как на божественную кару, а на несчастных страдальцев как на цель божьей мести за грехи. Такое суждение, предполагающее возможность проникнуть в виды и намерения Бога, ошибочно. Человек воображает, что он составляет единственную цель божеской деятельности, как будто бы его она только и имеет в виду и только с ним и соображается в управлении вселенной. Вся природа есть предмет, достойный мудрости и промысла божьих; мы не более как часть и хотим быть целым. Правила совершенства целой природы приносятся в жертву человеку. Думают, что все, клонящееся к нашему удобству или удовольствию, для нас именно и существует, и что если в природе совершается нечто не выгодное для человека, то это должно быть объясняемо карой, местью, угрозой.

Однако мы видим, что многое множество злодеев благоденствует; что землетрясения издревле поражают известные страны безотносительно к сменяющимся поколениям жителей; что явления эти не исчезли, например в Перу, с тех пор как страна из языческой стала христианской; что бедствие это никогда не касалось некоторых городов, не могущих похвалиться особой безгрешностью" (Geschichte und Beschreibung der merkwbrdigsten Vorfblle des Erdbebens, welches an dem Ende des 1755 Jahres einen grossen Theil der Erde erschbttert hat. В VI т. издания Розенкранца и Шуберта, ст. 266) . Шестидесятилетний Вольтер совершенно преобразился. У него, утверждавшего доселе, что "знать, что земля, люди, звери таковы, каковы они должны быть по порядку провидения, - есть признак мудреца" (Геттнер, 141) , - у него теперь вдруг один за другим вырываются полные скорби, иронии и сомнения звуки. В Роете sur le Diisastre de Lisbonne читаем: Direz vous, en voyant cet amas de victimes, Dieu s'est vengPi, leur mort est le prix de leur crime? Quel crime, quelle faute int commis ces enfants Sur le sein maternel McrasPis et sanglants? Lisbonne qui n'est plus, eut elle plus de vices Que Londres, que Paris, plongfis dans les dfilices? Lisbonne est abomee et I'on danse a Paris. Недели через три после землетрясения Вольтер пишет Троншену: "Как жестока природа! Трудно будет сказать, почему законы движения должны производить такие страшные опустошения dans le meilleur des mondes possibles. Что за печальная игра случая - игра человеческой жизни! Это должно бы научить человека - не преследовать человека. Когда один собирается сжигать другого, земля поглощает обоих". Затем явился глубоко прочувствованный и глубоко сатирический "Кандид"; Вольтер жестоко смеется над своими недавними учителями, Болингброком, Шафтесбери и Попом, утверждавшими, что все устроено наилучшим образом. Так передернуло "царя мысли" XVIII века лиссабонское землетрясение. Любопытно было бы сравнить результаты этого влияния с меткими замечаниями Бокля о влиянии землетрясений на укрепление суеверия и задержку развития наук.