Карта сайта

II. ТЕОРИЯ ДАРВИНА И ТЕЛЕОЛОГИЯ20

I Каждому из вас, читатели, может быть, не раз на своем веку приходилось испытать то тревожное, непоседное состояние духа, когда человеку кажется, что все встречные обращают на него особенное внимание, что мысли и глаза всех и каждого устремлены в его сторону. Так иного, если ему случится явиться в общество без галстука, неотступно преследует мысль, что беспорядок его костюма немедленно заметят, что все общество только и дела делает, что смотрит на его шею. Так свежеиспеченный прапорщик гордо шагает по улице, будучи твердо уверен, что его новенькие эполеты составляют фокус, в котором сходятся все взгляды и помышления. Так мелочно-самолюбивый писатель в глубине души своей непоколебимо убежден, что каждая его строчка имеет великое значение и должна приковать к себе общее внимание. Так есть мономаны, предполагающие, что им со всех сторон грозит опасность, что каждый норовит им насолить, унизить их, наконец, даже покуситься на их жизнь. И человеку кажется обыкновенно в таких случаях, что он действительно составляет предмет общего внимания - благосклонного или враждебного. Он не только с удовольствием или со страхом ждет случая сделаться средоточием взглядов, помышлений, чувств, действий, но истолковывает в этом смысле каждый шаг, каждое движение всякого встречного и готов приплести к делу своей личности даже "чиновника совершенно постороннего ведомства". На деле такое всеобщее внимание выпадает на долю очень немногих, а потому указанному психическому состоянию сплошь и рядом приходится сталкиваться с фактами, столь осязательно свидетельствующими о его несоответствии действительному ходу вещей, что перетолковать их не представляется никакой возможности.

В таком случае человек, одержимый верой в центральность своего положения, либо чрезмерно радуется самым естественным и обыденным событиям, либо чрезмерно печалится о вещах не менее простых и естественных. Так, если отсутствия галстука, очевидно, никто не заметил, то владелец обнаженной шеи готов приветствовать это происшествие как из ряда вон выходящее. Так какой-нибудь плохой виршеплет, рассчитывающий на всеобщие похвалы, негодует на встречаемое им равнодушие, хоть равнодушие это есть явление совершенно законное и естественное. В большинстве случаев, однако, виршеплет этого явления оценить не может и видит в нем не просто равнодушие, а намеренное преследование его личности. В некоторых душевных болезнях эта чисто личная нота достигает совершенно уродливой звучности: человек слышит одобрение или неодобрение себе в скрипе колес, в завываниях ветра, в шуме волн и проч. Если мы вздумаем анализировать то охватывающее все существо человека предвзятое мнение, которое заставляет его смотреть на весь окружающий мир под таким острым углом, то найдем, что элементы его крайне бедны содержанием сочувственного опыта. Только у людей, психический аппарат которых сложился совершенно в стороне от чужих радостей и горестей, или только в такие моменты, когда наши личные интересы совершенно заслоняют от нас интересы соседские, может явиться подобная слепая уверенность в центральности своего положения. Если вы явились в общество не для того только, чтобы себя показать, отсутствие галстука отнюдь не смутит вас в такой мере, и вы наверное последний заметите этот небольшой беспорядок своего туалета. Если писатель имеет какую-нибудь общую, хотя бы с небольшой группой людей, цель, а не ушел весь в свою собственную личность, то хотя его и может огорчить невнимание к его работам, но он будет знать себе цену: он не о себе думает, когда пишет, не на свою личность желает обратить внимание общества, а на те свои мысли, которые считает хорошими, верными, справедливыми, полезными. Тревожное состояние духа человека, ушедшего в себя и рекомендующего свою личность особенному покровительству или особенному преследованию со стороны окружающего мира, принимает иногда явно патологические формы, сопровождаясь иллюзиями и галлюцинациями. А не раз уже было замечено многими антропологами, что между некоторыми патологическими явлениями в среде современной цивилизации и явлениями первобытной жизни человека может быть установлен весьма плодотворный параллелизм.

Хотя мы и не совсем разделяем мысль об этом параллелизме в том общем виде, в каком она обыкновенно высказывается, но указанные нами психологические факты могут, кажется, отчасти способствовать уяснению первых ступеней человеческой истории. Голый, грязный, одинокий первобытный человек, только что ставший человеком, еще не изведавший ничего, кроме своих личных желаний и потребностей, естественно в продолжение всей своей жизни должен находиться в тревожном эгоцентрическом настроении. И без сомнения, источник того странного явления в жизни дикарей, которое известно, благодаря многим наблюдателям, под именем пантофобии (всебоязнь) , лежит в слабом развитии кооперации и малом количестве ощущений и впечатлений сочувственного опыта. Представьте только себе этого дикого двуногого зверя, в котором уже копошатся, однако, человеческие мысли; представьте его себе среди роскошной тропической природы, полной страшных и восхитительных звуков, полной опасностей и в то же время щедрой до роскоши, или среди холода и мрака севера, где воет леденящий ветер, где стелются бесконечные снежные равнины. И среди всего этого величия, среди этих ужасов и роскоши, среди этого царства холода и голода движется и живет человек. Он слышит рокот грома, шум прибоя волн, вой ветра, шум вершин деревьев в дремучем лесу, в который он вступает, боязливо оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шелесту. Что это за звуки? Ответ у него готов. Он знает, какие оттенки принимает его собственный голос, когда он доволен или недоволен, когда ему хочется есть или когда он наелся; он ловит жалкие аналогии и воздвигает на них целое миросозерцание. Человек создает себе богов по образу и подобию своему. Но если громовой удар означает чей-то гнев, то на кого он обращен и кому угрожает? Кому! Разве этот двуногий зверь знает что-нибудь, кроме самого себя? разве он может принять в соображение, что тут же, в двух шагах от него, такой же двуногий зверь принял тот же удар грома на свой счет, а там дальше третий двуногий зверь со страхом отскочил от куста, в котором послышался зловещий шум колец змеиного хвоста, и что в голове этого третьего двуногого зверя уже смутно мерцает такое же эгоцентрическое решение вопроса о значении этого шума? Разве этот двуногий зверь не тот же светский человек без галстука, не тот же свежеиспеченный прапорщик, не тот же мелкотравчатый, но самолюбивый писатель, который весь ушел в себя и ничего, кроме своей собственной личности, не знает, не видит и не понимает?

В течение множества веков раздвигается мало-помалу путем кооперации личное существование первобытного человека. Он сознает солидарность своих интересов с интересами своей семьи, рода, племени и т. д., научается переживать чужую жизнь, и его телеология становится шире. Характер ее, однако, еще долго не изменяется, т. е. долго еще человек предоставляется исключительному покровительственному или враждебному вниманию окружающего мира. Если эта объективно-антропоцентрическая телеология претерпевает какие-либо изменения, то не качественные, а только количественные. Смотря по ходу исторических событий, средоточие природы, предмет особенного внимания всяких естественных и неестественных сил то расширяется, то суживается, т. е. уменьшается или увеличивается число кооперирующих, находящихся под покровительством одних и тех же сил. Марк Аврелий воюет с маркоманами; при этом ему однажды совершенно неожиданно помогает дождь; находящиеся в войске Марка Аврелия христиане приписывают эту помощь своим молитвам, язычники и сам Марк Аврелий -благости Юпитера. Фразивул видит перед собой блестящий метеор: то пламя, ниспосланное богами для освещения пути, неизвестного врагам. И т. п.21 В своих последних "Опытах" Макс Мюллер различает троякого рода касты: антологические, политические и профессиональные (Essays von Max Mbller. Leipzig, 1869. В. II. Es. XXVII "Kaste", p. 285) . Арийцы и судра в Индии, белые и негры в Америке и т. п. суть представители антологически обособленных групп, т. е. касты состоят здесь из различных рас. Этнологический элемент ведет к установлению только двух каст: победителей и побежденных, рабов и господ. Затем в обществе начинается борьба партий, результатом которой являются касты политические, каковы патриции и плебеи в древнем Риме. Политический элемент дробит обыкновенно общество на три группы, обособляя из массы народа военную аристократию и духовную иерархию. Так, в Индии, наряду с антологическими кастами арийцев и судров, сами арийцы распадаются на браминов, кшатриев или воинов, и ваисиев или простых граждан. Естественным продолжением и дальнейшим развитием политической касты является каста профессиональная. Каждая этнологическая, политическая и профессиональная группа придает себе особенное значение и признает своих членов достойными исключительного внимания богов. Макс Мюллер приводит некоторые военные гимны арийцев, в которых не знаешь, чему удивляться: безграничной ли ненависти к судрам или объективному антропоцентризму, насквозь проникающему эти страшные песни. Те же элементы враждебности и веры в центральность своего положения сквозят в каждой строке древних рассказов о беспощадной войне между браминами и кшатриями. Но ход истории может то сгладить кастовые перегородки и дать перевес принципу простого сотрудничества, то усугубить эти перегородки и установить ярко выраженное разделение труда.