Карта сайта

Человек же неизбежно дает свое субъективное содержание всякому ...

Человек же неизбежно дает свое субъективное содержание всякому создаваемому или передаваемому им образу. Дон-Кихот, Гамлет, Отелло, Манфред, типы Диккенса и Теккерея, Чичиков, Плюшкин, Манилов - все это не только живые лица, но лица, понятые художником. Всякое художественное произведение есть не только изображение предмета, но и суждение о нем. Первоклассный художник имеет в руках своего сознания все нити своих суждений, тогда как художник мелкотравчатый до такой степени руководствуется инстинктом, что даже и не подозревает, что придерживается тех или других, но непременно придерживается тенденций, произносит над явлением тот или другой нравственный суд. Разница только в том, что один художник вносит в свои произведения содержание крупное, другой - мелкое; у одного идеал не совпадает с действительностью, и в таком случае тенденция выступает ярко; у другого - критерий для оценки явлений есть специально эстетический, рутинно и бессознательно усвоенный художником. Но этот специально эстетический критерий выкроен из чисто эмпирических условий, он представляет возведенный в принцип голый факт, и потому скрытая, неясная для самого художника тенденция состоит в этом случае в санкции факта. Дело, значит, только в том, что идеал жреца искусства для искусства не возвышается над уровнем действительности. И такое возведение факта в принцип необходимо всегда имеет место, когда факт оценивается с точки зрения некоторой отвлеченной категории, представляющей результат обособления и специализации одной какой-нибудь психической силы. Высшая объективность, какой может достичь художник, состоит в полном и всестороннем проникновении жизнью своих образов, а это не может быть достигнуто фотографическим, бестенденциозным путем. Чистое искусство - это нечто невозможное, несуществующее, немыслимое. Закажите художнику нарисовать, например, убийство Юлия Цезаря. Положим, что он пожелает устранить всякие тенденции и сохранить безусловное беспристрастие. Изобразит он кучу римских носов, плешивую голову Цезаря, ряд римских тог, худощавую фигуру Кассия, поднятые кинжалы и проч. Но какую-нибудь мыслишку, хоть самую жалкую, да вставит он в эту кучу. И если он будет настаивать на своем беспристрастии, то это покажет только, что данное событие не останавливало на себе его особенного внимания, а известная мысль о нем все-таки в нем сидит. Только он не знает, как и откуда получена им мысль, - может быть, из учебника истории, из отрывочных разговоров и проч.

Во всяком случае, картина его будет, по всей вероятности, санкцией какого-нибудь ходячего воззрения и возведением факта этого воззрения в принцип. Таковы основания и результаты попыток вылезти из своей собственной кожи, отрешиться от своего эмпирического содержания. Таковы же они и во всех подобных случаях. "Наши общие идеи, - говорит Милль, - содержат лишь то, что было вложено в них либо нашим невольным опытом, либо нашими деятельными привычками мысли. И метафизики всех веков, пытавшиеся построить законы вселенной умозаключением от предполагаемых необходимостей нашей мысли, всегда действовали и могли действовать, лишь ревностно открывая в своем уме то, что сами предварительно в него вложили, и выпутывая из своих идей о вещах то, что они сами сначала впутали. Этим путем все глубоко коренящиеся мнения и чувства способны создать мнимые доказательства их истинности и разумности, по-видимому, вытекающие из их сущности" (Система логики. II, 308) . В науке общественной и вообще в вопросах, непосредственно затрагивающих интересы человека, особенно было сильное верование, что чистый разум есть преобладающий источник знаний. С этого основания и до сих пор не сдвинулась наука права. Царящая в ней идея справедливости есть отвлеченная категория, совершенно аналогичная идее чистого искусства и идеальной красоты. Принципы международных и междуличных отношений, добытые эксцентрическим путем, представляют точно так же закрепощение эмпирических фактов, их санкцию, возведение в принцип. Цивилист, полагая, что он изучает природу чистого разума, в сущности, только "открывает в нем то, что предварительно в него вложил", и если он настаивает на законности своих приемов, то только потому, что не может подвести итоги своего собственного эмпирического содержания. Еще очевиднее это относительно криминалиста и особенно криминалиста-объективиста. Утверждая, что он относится к факту преступления совершенно объективно, с высоты безусловной справедливости, не знающей пристрастия, криминалист не подозревает, что вся его система сплошь окрашена густой краской пристрастия к эмпирическому, исторически сложившемуся порядку вещей. Несмотря на идеалистическую подкладку его теории, его идеал общественных отношений не возвышается над действительностью: он считает справедливым именно данный порядок вещей и достойным возмездия только нарушение этого порядка. Несмотря на свою объективность и свое устранение от предвзятых мнений, от всего своего эмпирического содержания, он втайне, бессознательно руководится предвзятым мнением о разумности и справедливости выработанных историей отношений. И здесь, как в деле искусства, единственная доступная человеку объективность состоит во всесторонней оценке фактов и в целостной постановке вопросов, в проникновении жизнью преступника. Полное олицетворение безусловной справедливости есть палач. Недаром мрачный католик и абсолютист де Мэстр видит в палаче нечто высшее, сверхчеловеческое. Я не знаю, может быть, и сверхчеловеческое, но во всяком случае нечеловеческое, как нечеловечна объективность фотографии. Палач - этот бездушный специалист, не понимающий, кого и за что он готовится поразить, и полагающий все свое самолюбие в том, чтобы артистически вздернуть веревку или ловко вытянуть плетью, машина, не волнующаяся, не скорбящая и не негодующая -вот идеал безусловной справедливости.

И того мало. Палач - человек, он может из сострадания ослабить удар плети, быстрее затянуть роковую петлю. Чтобы приискать в области справедливости параллель фотографическому аппарату в области чистого искусства, надо и здесь спуститься до настоящей машины - до виселицы. Де Мэстр ошибся: палач все-таки человек. Виселица не человек, и, пожалуй, на нее можно посмотреть как на нечто сверхчеловеческое... IX Обратимся к Спенсеру. Из вышеприведенных противоречий он выпутывается довольно бесцеремонным образом. Натолкнувшись на тот факт, что есть такие переходы однородного к разнородному, которые он не решается признать изменениями прогрессивными, он без всяких дальнейших соображений и предварительных объяснений говорит: "Всякое развитие представляет одновременно изменение от однородного к разнородному и, вместе с тем, изменение от неопределенного к определенному. Как, с одной стороны, имеется переход от простого к сложному, так с другой представляется переход от беспорядка к порядку, от неопределенного строя к определенному. В процессе развития, какова бы ни была сфера, в которой он обнаруживается, бывает не только постепенное умножение неодинаковых частей, но и постепенное возрастание отчетливости, с какой эти части разграничиваются между собой. Таким образом, увеличение разнородности, характеризующее развитие, отличается от того увеличения разнородности, которое не составляет признака развития" (Вып. VII, 190) . Здесь особенно бросается в глаза обычная у Спенсера манера изложения. Всегда и везде он ставит сперва положение, подтверждая его затем примерами. Но здесь, кроме приема собственно писателя, характерно выдается прием мыслителя. В каком порядке вы будете излагать свои мысли на бумаге - начнете ли вы с анализа частных фактов и доведете читателя постепенно до обобщения, или наоборот - выставите сначала свою формулу и от нее спуститесь к фактам - это дело второстепенной важности. Но весьма важно проследить, хотя бы и на способе изложения, тот процесс мышления, который навел мыслителя на известные факты с известной стороны. Нетвердость приемов исследования, обнаруживаемая Спенсером в вопросе о прогрессе, свидетельствует, что в его воззрениях на этот предмет играет значительную роль некоторый, для него самого неясный элемент.

И не трудно, кажется, открыть, в чем тут дело. В опыте "Прогресс, его закон и причина" Спенсер говорит: "Например, перестав смотреть на последовательные геологические изменения земли как на такие, которые сделали ее годной для человеческого обитания, и поэтому видеть в них геологический прогресс, мы должны стараться определить характер, общий этим изменениям, закон, которому все они подчинены" (Т. I, с. 2) . Приводимый здесь Спенсером пример неправильного воззрения на геологический прогресс очень характерен для объективно-антропоцентрического миросо зерцания, предполагающего, что человек есть, в качестве венца творения, объективный центр вселенной. Нечего и говорить, что подобное воззрение имеет за себя только исторические оправдания. Нечего и говорить, что Спенсер не только имел полное право, но был обязан выкинуть из своих соображений такую телеологию. Но реакция завела мыслителя слишком далеко. Кроме телеологии как учения о целях природы возможна телеология как учение о целях, поставляемых себе человеком. Эти две телеологии не только не имеют между собой ничего общего, но находятся в постоянном, и не случайном, а необходимом антагонизме. Если признать, что природа управляется целесообразно, что сами вещи тяготеют вследствие внутренней необходимости к той или другой, заранее определенной цели, то естественно, что таким верованием преграждается путь стремлению человека к целям, им самим для себя сознательно поставляемым. Понятное дело, что если природа до такой степени обязательна, что и землю приготовила для человеческого обитания и населила эту землю для человека же и проч., понятное дело, что в таком случае человеку не приходится добиваться самому каких-нибудь своих целей. И ложное предвзятое мнение, лежащее в основании объективно-антропоцентрического миросозерцания, до такой степени охватывает человека, что он не разубеждается даже ежеминутными опытами. Добывая в поте лица хлеб свой, он все-таки благодарит природу за ее благодеяние. Наконец, по крайней мере, для некоторой части человечества, объективно-антропоцентрическое миросозерцание теряет свое обаяние.