Карта сайта

Центром помыслов и стремлений становится не человек ...

Центром помыслов и стремлений становится не человек как неделимое, не вся совокупность человеческого организма, а некоторая отвлеченная категория. Член общества, в котором разделение труда провело достаточно глубокие борозды, не в состоянии охватить понятие человека во всей его целости и неделимости; он может понять и оценить только ту долю человека, которая развита в нем самом. Вследствие этого в то время как в области теоретических вопросов еще долго держится объективно-антропоцентрическое миросо зерцание в силу преданий и недостатка знаний, еще долго человек верит, что он составляет объективный центр вселенной - в сфере практической, в сфере действия убеждение это постепенно затушевывается и дает место эксцентрическому укладу. Началом эксцентрического периода социального развития мы признаем те моменты в развитии различных сфер общественной жизни, когда кооперация по типу раздельного труда выставляет некоторые специальные цели, доступные только для известной социальной группы, специальные цели, бывшие до этого момента только средствами. Не следует думать, чтоб переход этот произошел единовременно во всех областях жизни. В высшей степени сложная сеть причин и следствий общественных явлений не могла допустить такой правильности и такого однообразия. Если бы обществом управлял только один принцип разделения труда, тогда, конечно, развитие его совершалось бы так же ровно и однообразно, как и рост организма. Но простое сотрудничество никогда не исчезало, и так как оно было возможно в одной сфере жизни в большей, в другой - в меньшей степени (что относится и к самому разделению труда) , то жизнь не могла идти ровно. Притом же на ход развития влияли и другие причины, каковы местные физические условия, сила традиции и привычки, наблюдение и т. д. Все эти побочные причины не могли иметь одинакового влияния на различные стороны жизни. Можно только сказать, что, раз начавшись, эксцентризм с возрастающей скоростью стремится охватить все тончайшие изгибы общественных отношений, отнюдь, однако, не равномерно по всем направлениям. Мы видим, например, что несмотря на значительное развитие в древнем мире разделения труда и, следовательно, эксцентрического периода, в области политики господствует простое сотрудничество.

Древняя история есть последовательная история ассириян, вавилонян, персов, египтян, евреев, греков (и в ней афинян, спартанцев) , македонян, римлян. Словом, древняя история есть история государств и народов. Государство же представляет собой такую социальную единицу, в которой хотя отдельные неделимые и утратили в большей или меньшей степени свою целостность, но вся совокупность их может выставить всю сумму сил и способностей, свойственных человеку. Не то мы видим в средние века, которые вообще представляют момент наибольшего развития, кульминационную точку эксцентрического периода. Здесь на арену истории выступают уже интересы и цели не государств и народов, а сословий, корпораций, цехов, т. е. таких социальных единиц, из которых каждая усвоила себе окончательно только одну какую-нибудь силу, одну какую-нибудь способность. Размеры нашей статьи до такой степени непропорциональны размерам заданной нами себе задачи, что на систематичность изложения нам претендовать никак не приходится. Мы сильно рассчитываем на помощь логики читателя. Поэтому мы забегаем несколько вперед, чтобы привести из Шиллеровских писем об эстетическом образовании человека мастерскую характеристику того, что мы называем эксцентрическим периодом социального развития. "Без сомнения, нельзя было и ожидать, чтобы простая организация первых республик пережила простоту первых нравов и отношений; но вместо того чтобы стать после них на высшую ступень живой жизни, она ниспала до пошлой и грубой механики; натура греческих республик, организовавшихся наподобие полипняков, в которых каждый индивидуум пользовался независимой жизнью, а в случае нужды мог своим трудом служить и общему, уступила место искусственно-машинно-часовому устройству, где из сплочения между собой бесконечно многих, но безжизненных частичек образуется механическая жизнь целого. Разорваны друг от друга церковь и государство, нравы и законы; наслаждение отделилось от труда, средства от цели, напряжение от удовольствия достижения. Вечно работая над каким-нибудь ничтожным отрывком из целого, человек и сам делается чем-то вроде отрывка; вечно слыша однозвучный шум только того колеса, которое вертит он сам, человек никогда не в состоянии развить гармонию в своем существе, и вместо того чтобы запечатлевать человечество в своей натуре, он делается только отпечатком своего занятия, своей науки. Но даже это скудное, обрывочное участие, которое привязывает частных членов к целому, состоит не в том, чтобы они самодеятельно выработали формы данных им обрывков (и в самом деле, можно ли было доверить их свободе столь искусную и светобоящуюся часовую машину?); нет, им с самой скрупулезной точностью начертаны образцы, которых и должно неуклонно держаться их свободное знание.

Мертвая буква заменяет живой разум; механическая память руководит вернее, чем гений и чувство. Если, по общепринятому мнению, должность служит масштабом достоинства человека, если люди в одном из своих сограждан уважают только память, в другом формальный разум, в третьем механическую ловкость; если в одном месте, не обращая никакого внимания на характер, требуют только знаний, в другом, напротив того, ради духа порядка и законной исполнительности самое глубокое помрачение разума почитают достоинством, если хотят при этом, чтобы каждая из этих частных способностей была доведена до такой интенсивности, какая только возможна по интенсивности субъекта, то можно ли удивляться, что остальные свойства души остаются в пренебрежении и с особенной тщательностью возделывается единственно то свойство, которое почитают и за которое дают награды?" В этих прекрасных словах значение греческих республик едва ли не преувеличено (любопытно, что знаменитый друг-соперник и совершенная антитеза Шиллера - Гете также с восторгом смотрел на классическую древность, а между тем Гете утверждал, что всякое целое, а в том числе и общество, тем совершеннее, чем менее сходны его части; он проводил также параллели между организмом и обществом) . Разделение труда со всеми его последствиями - отсутствием единства цели, безнравственностью междуличных отношений, патологическим состоянием неделимых, взаимным непониманием - достигло уже значительного развития в Древней Греции. С другой стороны, силен еще был объективный антропоцентризм. Величайшие мыслители Греции не могли оторваться от мысли о законности и необходимости рабства и с презрением смотрели на физический труд и варваров. Та целостность (Totalitflt) , которой восхищаются поклонники древней Греции, в значительной степени должна была поддерживаться искусственными средствами, какова гимнастика. Поддерживалась она и беспрестанными войнами, в момент которых простое сотрудничество временно одержало верх над разделением труда и ставило всем гражданам одну цель. VII В первом томе русского издания сочинений Спенсера напечатана между прочим статья "Обычаи и приличия", весьма важная для характеристики мыслителя как человека. К этой, наиболее для нас интересной стороне статьи мы обратимся ниже. Теперь заметим только, что в ней Спенсер старается доказать, что обычаи, приличия, религиозные представления и юридические нормы имеют один и тот же корень и что распадение их на самостоятельные категории произошло тем же общим путем последовательных дифференцирований. Он исходит из того положения, что личности "бога, государя и церемониймейстера" в наиболее отдаленную пору истории совпадали в одной личности. Едва ли можно принять это положение безусловно в таком виде. Но, во всяком случае, общий взгляд Спенсера имеет глубокое основание. Нам, современным людям, трудно представить себе единство различных сторон человеческой жизни, которое царило в доисторическую пору.

Религия, философия, наука, искусство - все эти для нас совершенно различные и часто друг другу противоречащие вещи, вещи, существующие рядом, несмотря на трудность и даже невозможность примирения по многим пунктам, - все это сливалось для первобытного человека в одно целое, в непосредственные отношения к природе. Ощущение вызывает ряд волнений и в них заключается вся психическая деятельность первобытного человека, ложащаяся в основу его узкого, но цельного, не раздробленного миросозерцания. Ощущения его, как справедливо замечает Спенсер, выражаются одиновременно звуками, образами и движениями. То, что для нас распадается на дух и материю, связано в нем неразрывно. И оттого он монист в теории и монист на практике. Приятное и неприятное ощущение немедленно приводят в движение весь его организм, все стороны индивидуальности -мускулы ног, рук, груди, горла сокращаются единовременно, и человек поет, пляшет, играет. Точно так же целостна его практическая философия. Различные элементы оценки человеческих поступков рассыпаны для цивилизованного человека по разным углам; он может признать данное явление приятным, но бесполезным; полезным, но безнравственным; нравственным, но незаконным и несправедливым; законным, но не богоугодным. Первобытный человек не знает этих противоречий; для него факт тождествен с принципом; веления богов, юридическая норма, нравственный кодекс, нравы и обычаи совпадают или, с нашей современной точки зрения, не отделились друг от друга, не выяснились, не дифференцировались.