Карта сайта

Но введя в свое рассуждение судьбу личности ...

Но введя в свое рассуждение судьбу личности реальной, Спенсер должен прийти к заключению совершенно противоположному. Действительно, если среднее сословие стало выражать, в придачу к тем чувствам, которые прежде волновали только его, также и те, которые прежде составляли монополию дворянства и духовенства; если оно таким образом не заговорило общечеловеческим языком только потому, что четвертое сословие еще ждало своей очереди для внесения своих чувств на арену истории и литературы, то ясно во всяком случае, что слог писателей третьего сословия стал разнороднее слога писателей дворянства и духовных, т. е. писатели, по крайней мере по отношению к слогу, стали совершеннее. Итак, писатель тем совершеннее, чем он разнороднее и чем общество, в котором он действует, однороднее, а между тем социальный прогресс состоит в переходе от однородного к разнородному. Это противоречие объясняется, во-первых, тем, что, трактуя о совершенстве слога писателя, Спенсер становится на субъективную точку зрения, которая исключается им из исследования законов социального прогресса; а во-вторых, тем, что в первом случае он берет во внимание тот элемент, который устраняет во втором, т. е. прогресс индивидуальный. Нетрудно видеть, что совпадение этих двух обстоятельств не случайное; что всякий раз, как Спенсер станет на телеологическую точку зрения, он необходимо должен будет принять в соображение судьбу не общества, а неделимого, и что, наоборот, следя за судьбой неделимого, он необходимо станет на телеологическую точку зрения, т. е. выставит некоторую цель, которой желательно достигнуть. Нетрудно, наконец, видеть и то, что только в этом случае он может прийти к результатам, бесспорно истинным. Если бы Спенсер рекомендовал не физиологам социологический метод, а, наоборот, социологам метод физиологический, то, исходя из того же закона Бэра, который составляет основание его выводов, он пришел бы к совершенно иным результатам. По этому закону организм тем развитее, тем выше, чем он сложнее, чем физиологическое разделение труда между его органами обозначено резче и яснее. Организм прогрессирует, когда он усложняется, т. е. переходит от однородности к разнородности, и регрессирует, когда упрощается, т. е. переходит от разнородности к однородности. Это истина бесспорная. Если индивидуальный организм нисходит до степени специального органа в организме социальном, то тем самым он переходит от разнородности к однородности, следовательно, регрессирует. В то же самое время социальный организм становится разнороднее, следовательно, прогрессирует. Какое из этих взаимно исключающихся движений следует принять за действительно прогрессивное? Объективная точка зрения не дает руководства для выбора.

Она говорит только, что прогресс есть переход от однородного к разнородному. А так как в истории движение общества именно в этом отношении обозначено, за весьма, впрочем, значительными исключениями, весьма явственно, то для объективной точки зрения этого и достаточно: общество прогрессирует, хотя и давит при этом личность, заставляя ее переходить от разнородности к однородности. Не то будет, когда мы станем на противоположную точку зрения: когда мы, признав, что общество, как личность идеальная, не живет и не умирает, не страдает и не наслаждается, возьмем за центр своего исследования мыслящую, чувствующую и желающую личность. Естественным образом мы признаем при этом прогрессивным только такое движение, которое увеличивает массу наслаждений этой личности и уменьшает массу ее страданий. Мы знаем далее, что нарушение равновесия органов, развитие одного из них в ущерб другому или другим, болезненно отзывается на личности и отнимает у нее самое очевидное благо - здоровье. Кроме того, такое нарушение равновесия ставит одну личность или одну группу личностей в зависимость от другой, которой удалось развить в себе более выгодную физиологическую функцию, так что первая так или иначе становится по отношению ко второй в более или менее замаскированное положение раба. Наконец, так как каждое естественное физиологическое отправление составляет источник наслаждения, то неделимое тем счастливее, тем полнее и многостороннее идет в нем физиологическая работа. С этой точки зрения прогресс выразится усложнением организма, переходом его от однородности к разнородности, хотя бы такой переход обусловливался обратным движением для общества; переход же общества от однородности к разнородности будет признаком регресса. Которое из этих решений правильнее, которое из них логически вытекает из закона Бэра? Очевидно, второе, потому что индивидуальный прогресс есть тот же прогресс органический, только в общественной среде. И прийти к этому второму решению Спенсеру помешало тщательное устранение вопроса о человеческом счастье. И натолкнуть его на это решение мог только этот вопрос. В этой каре человеческой логики за забвение человеческих интересов есть знаменательное указание, преследующее Спенсера во всех его ошибках, придающее им вид необыкновенной, странной грубости. Что может быть грубее и очевиднее его ошибки относительно задачи искусства? И произошла она от того, что для него как бы не существуют социальные контрасты, порожденные тем процессом дифференцирований общества, который он называет социальным развитием. И когда сопоставляешь эти примеры со множеством светлых, блестящих мыслей того же автора, то вопрос о законности объективного метода в социологии встает все назойливее и назойливее. Для подробной оценки значения этого метода да позволено нам будет сделать небольшое, а может быть, и довольно длинное отступление. Но нам не хотелось бы расставаться с читателем, не устранив одного возможного недоразумения. Нам не хотелось бы, чтобы читатель подумал, что для нас золотой век человечества лежит не впереди, а позади, не в будущем, а в прошедшем. Мы не признаем доктрины Руссо, которая, однако, несомненно верно указывает свойства некоторых сторон цивилизации.

Не становимся мы и в ряды поклонников Древней Греции (весьма многочисленных сравнительно очень недавно), хотя опять-таки и в их мнении есть значительная доля правды. С одной стороны, общество еще никогда не достигало и не может достигнуть состояния полной гармонии. С другой стороны, насколько цивилизация двигалась путем раздельного труда, она несомненно имела указанный выше двойственный характер. Но разделением труда не исчерпывается кооперация, и наряду с ним существовало и существует простое сотрудничество, т. е. сочетание труда равных людей, преследующих одну и ту же цель. И все будущее принадлежит этой форме кооперации. V Сравнивая несколько более или менее удаленных друг от друга исторических периодов, мы замечаем большую или меньшую разницу в соответствующих им состояниях общества. Мы видим различную группировку сил политических и экономических, различные способы производства богатств, различные типы их распределения, различные степени власти над природой, различные нравственные уровни, различные степени интеллектуального развития, наклонности к войне и торговле и т. д. Если, далее, мы достаточно подготовлены умственной работой над самим собой и над окружающими нас фактами, то мы без труда заметим некоторую связь между взятыми нами периодами в их последовательности; промежуточные фазы еще настойчивее укажут на эту связь. Но от этого смутного сознания существования известной правильности в последовательной смене исторических фактов еще далеко до отчетливого представления и формулирования самой этой правильности. Мы скорее угадываем, нежели сознаем отчетливо и ясно, что есть некоторый порядок в появлении на исторической сцене и исчезании с нее всех этих великих героев и пошлых негодяев, мирно занявших по три аршина земли для своего последнего жилища; всех этих глубоких дум, сильных чувств и страстных желаний, то сданных нами в архив, то превращенных в знамя нашей деятельности; всех этих потрясающих картин скорби и радости, в которых мы можем участвовать только мыслью; всех этих разнообразных отживших форм общежития и миросозерцания. Перед нами развертывается такая необъятная перспектива прошедшего, в которой различные общественные элементы, по-видимому, самым причудливым образом скрещиваются, переплетаются, цепляются друг за друга, сходятся и расходятся на тысячах пунктов, как неровные звенья множества перепутанных цепей. И ориентироваться в этой сложной сети тем труднее, чем дальше мы подвигаемся в густую чащу исторических фактов. Но нас гонят нужды настоящего, нас душит страх за будущее, и мы все тщательнее и внимательнее ищем такой пункт, с которого было бы всего удобнее осмотреть всю расстилающуюся за нами историю, чтобы по ней определить наше будущее. Здесь мы встречаемся с очень крупными затруднениями. Чтобы уловить законы социальной динамики, т. е. общественного прогресса, мы должны единовременно следить за движением всех общественных элементов сразу. Мы ищем не историю войны, торговли, экономических отношений, верований, нравственных, эстетических идеалов и т. д. Мы ищем законы, управляющие единовременным движением всех этих элементов. Если мы ухватимся за один какой-нибудь социальный элемент, почему-либо бросившийся нам в глаза, и по движению этой части будем судить о развитии целого, то вся история естественно окрасится для нас односторонним и ложным светом.