Карта сайта

Самоценность формы, нередко преувеличиваемая Иимейером ...

Самоценность формы, нередко преувеличиваемая Иимейером, вытекает из его представления об образной выразительности сооружения как одной из важнейших его функций («Красота,— заявлял он,— для меня является функцией» [5, с. 28]) и из веры в содержательность архитектурного образа, в его способность своим языком нести массам прогрессивные социальные идеи и показывать народу творческие, созидательные потенции и, возвышая его, приближать лучшее будущее. «Архитектура— это не просто инженерное ремесло, а своеобразная манифестация духа, воображения и поэзии» [2, с. 86].

Технологическая функция здания понимается О. Нимейером (и в этом он близок к Л. Мис ван дер Роэ) как подвижная, изменяемая во времени и, главное, не требующая однозначного проектного, в том числе и формального, решения: «Осталось далеко позади то время, когда архитектура была целиком подчинена решению функциональных задач... Сегодня, когда этот этап пройден, архитектура вернулась к своему естественному и вечному состоянию, вновь став творческим элементом в жизни, порождающим красоту и эмоции. Действительно, для архитектуры совершенно недостаточно ставить себе целью только решение технических и функциональных задач» [2, с. 31—32]. Впрочем, зодчий тут же оговаривает: «Вместе с тем мы не пытаемся утверждать, что пластическая красота должна стать самоцелью архитектуры; она всего-навсего обязательное условие для достижения высокого звания произведения искусства» [2, с. 32]. Нимейер многократно выражает беспокойство по поводу того, что «.. .архитектурный уровень многих зданий у нас до сих пор еще очень низок; порой из-за использования неподходящих материалов и злоупотребления формами они выглядят гротескно и смешно, излишне экстравагантно и нелепо» [2, с. 28].

Цельность внутреннего пространства позволяет наиболее свободно и полно удовлетворить чисто функциональные требования, что показывает и собственная практика Нимейера.

В момент почти всеобщего увлечения проектированием здания «изнутри наружу» и лозунгом «форма следует функции» Нимейер провозгласил новое для современной архитектуры отношение к зданию в единстве и взаимодействии его функции, конструкции и формы, причем форма не только производна и выявляет функцию в ее конструктивном воплощении, но дает функции и тем более конструкции жизнь, оказывает на них влияние, в большой степени определяя их конкретное решение. Нимейер призывал вернуть художественному образу доминирующее значение: «По-нашему, архитектура должна быть функциональной, но прежде всего прекрасной и гармоничной» [2, с. 12]. Он заявлял: «Я не боюсь возможных противоречий между формой, с одной стороны, и техникой и функцией, с другой стороны, будучи уверенным, что в конечном итоге победят красивые, неожиданные и гармоничные решения» [2, с. 86].

Подчеркивая необходимость решения функциональных проблем на высоком и отвечающем реальным возможностям страны техническом уровне, он неизменно отстаивал право и обязанность архитектора искать для выражения идейного и функционально-конструктивного содержания совершенную и оригинальную художественную форму, предостерегал от попыток достичь простоты ради простоты, игнорируя эстетические закономерности архитектуры.

Этот тезис претерпел целый ряд изменений в процессе творческого развития архитектора, и в период разработки проектов Музея современного искусства в Каракасе, и особенно дворцов Бразилиа, Нимейер писал: «Я занялся выработкой правил, способствующих упрощению пластической формы и соблюдению равновесия между ней и функционально-конструктивными требованиями. В связи с этим меня заинтересовали компактные геометрические решения». Но при этом, неоднократно отмечал Нимейер, подтверждая свою позицию примерами из собственной практики, «.. .я старался не впасть в ложный пуризм, в преувеличение роли индустриальной тенденции» [2, с. 57].

Могут нравиться или не нравиться конкретные формальные решения О. Нимейера, можно соглашаться или спорить с его творческими концепциями, но призыв к гуманизации архитектуры, индивидуализации и своеобразию композиционных построений, борьба с техницистскими увлечениями не может не привлекать, особенно в середине 80-х годов, когда воочию обнаружились не только преимущества, но и отрицательные аспекты технизации, вызрело представление о ценности духовной культуры и человеческой личности. Не случайно в статьях конца 70-х годов Нимейер не раз возвращался к рассказу о своем творческом становлении: об обстановке в семье, о горах и пляжах Рио-де-Жанейро, о спутниках его жизни. Он утверждает, что « . .произведения архитектуры во все времена отражали темперамент и чувства архитектора» [14, с. 18]. Он приходит к выводу: «Задача создания красоты всегда являлась одной из основных забот человека, восторгающегося величием мироздания», и заявляет: «Архитектура-скульптура всегда была уникальной формой, доминирующей над бесконечным пространством [14, с. 18—19]. Эту идею он и пытался столь настойчиво и последовательно реализовать, создавая ансамбль Бразилиа.

О. Нимейер страстно выступает в защиту свободы творчества архитектора, понимаемой многосторонне и диалектично, во взаимодействии с общественной необходимостью.

Лозунг свободы творчества, провозглашаемый Нимейером, имеет две содержательных особенности. Это, во-первых, стремление прогрессивного художника в условиях капиталистического строя оградить свое творчество, стремление нести массам гуманистические идеи языком архитектуры вопреки всесилию заказчиков и препятствиям, создаваемым социальным и конкретным частным заказом.