Карта сайта

Все это порождало чисто профессиональный, относительно безразличный ...

Все это порождало чисто профессиональный, относительно безразличный к содержанию проектной задачи формально-художественный подход к проектированию. Декларируя его, Нимейер не раз повторял слова Ле Корбюзье: «Архитектура — это мудрая, правильная и восхитительная игра освещенных объемов» [2, с. 58 и др.]. Именно поэтому, вероятно, на его эскизах, часто прилагаемых к проекту, объект изображается изолированным, независимым от окружения. Архитектор пытается увидеть будущее здание как самоценную пластическую форму, а не как сложный, живущий после завершения строительства по своим законам и отчуждаемый от творца организм, связанный с окружением и неизбежно врастающий в него. А, может быть, опыт подсказывал архитектору, что процесс вживания в среду и обживания архитектуры неизбежно подчиняет себе сооружение любого характера, и мастер стремился как раз не к сохранению и развитию сложившихся качеств среды, а к ее обогащению и изменению через обновление. Такая целевая установка делает Нимейера наследником и преемником пионеров современного движения.

В то же время архитектор начинает все чаще задумываться об истинных ценностях и целях зодчества, о социальных проблемах.

Сам О. Нимейер, пожалуй, излишне самокритично писал о своей работе этих лет (недаром статья называется «Свидетельство»): «Я тогда часто говорил, что считаю архитектуру своеобразным упражнением, которым следует заниматься, руководствуясь чисто спортивным духом, и больше ничего. Это приводило порой к недостаточно серьезному отношению к работе, особенно если принять во внимание богемный образ жизни, который я в то время вел. Я принимал бесконечное число предложений и выполнял работы иногда слишком поспешно, целиком полагаясь на свою способность к импровизации, которая, как мне казалось, мне присуща.

Существующие социальные противоречия приводили меня в состояние неуверенности. Не было правильных представлений о целях нашей профессии, что порождало во мне безразличие к некоторым вопросам. Я неустанно стремился быть оригинальным, и это стремление поддерживали во мне заказчики, которые хотели построить себе дома из ряда вон выходящими. В некоторых случаях это достигалось в ущерб простоте и логике конструкции и соображениям экономии, которые для многих случаев были второстепенными» [2, с. 57].

И тем не менее зодчий достойно продолжает: «Я не собираюсь, делая эти признания, заниматься самоунижением или целиком опорочить свои работы. Наоборот, я считаю их даже положительным явлением в развитии бразильской архитектуры, которой они придали в нужный момент творческий дух...» (выделено мною — В. X.). И диалектика заказа, индивидуального творческого поиска и результата оправдывает честно указываемые Нимейером противоречия и издержки его работы.

В 40—50-е годы неизмеримо возрастает профессиональный авторитет и общественная активность О. Нимейера. Он начинает регулярно выступать со статьями в периодической печати, давать интервью. Зарубежные исследователи (в первую очередь американец, выходец из Греции С. Пападаки) издают книги о его творчестве.

40—50-е годы были исключительно важным этапом в творческом развитии Нимейера. Он достиг подлинной зрелости, уверенности и совершенства в решении самых сложных и разнообразных профессиональных задач, не утратив заряженности на поиск, прежде всего образный.

Но такой скульптурный подход не приносил самому архитектору удовлетворения в соответствии с его пониманием архитектуры как деятельности социально-необходимой и средообразующей, ставящей и решающей крупномасштабные градоформирующие задачи. Не считая участия в крупной и этапной для бразильской архитектуры работе — проектировании министерства просвещения и здравоохранения в Рио-де-Жа-нейро, он начинал практическую деятельность с проектов достаточно миниатюрных сооружений.