Карта сайта

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ - часть 4 - Он умолкает ...

Он умолкает. Снег скрипит под санями, фыркает лошадь. Вдруг Иван Иванович поворачивает лошадь и везет меня в эти свои кварталы. И все показывает, показывает мне новые визиры, и новые вырубки, и шумные дороги, и лесоповалы. И не может понять, как это люди государственные, скажем тот же начальник торфопредприятия, не могут понять того, что нам с ним ясно. Ведь не могу же я не согласиться, что это все полная бессмыслица — разводить лес и на том же месте истреблять лес, разводить дичь и тут же ее распугивать, считать копеечный доход и не считать миллионных убытков. Может, конечно, начальник торфопредприятия тут ни при чем: у него свои заботы — люди, техника, план. Тогда должно быть общее планирование, общая заинтересованность. И должны быть строгие ограничения, должны быть полномочные и полновластные защитники природы от местных, довольно властительных начальников — начальников по дровам, по торфу...

— Государственный вы человек, — сказал я леснику.

— Ну уж, — усмехнулся он. — Большая должность. И в кабинете у меня теленок...

— А тут, наверно, нет прямой пропорции, — попытался утешить его я. — Наоборот даже бывает...

Иван Иванович на шутку мою не обиделся, поскольку понял сразу, что должностями я не заведую. К тому времени, как добрались мы до сторожки лесника Серова, в самой гуще леса, я успел изрядно продрогнуть. Мы зашли погреться. Лесника дома не было. Были только хозяйка и дети: двое школьников, что ходили каждый день через этот лес в школу, и один студент техникума, отдыхавший теперь на каникулах в родном лесу. В просторной сторожке пахло вениками, вареной картошкой, щенятами и валенками, нагретыми на печи. Оттаяв немного, мы поехали дальше. Иван Иванович рассказывал мне про здешнюю местность.

— Это вот Драчково озеро. Утки тут много. А вон там уже Сомино. Писатель Пришвин говорил, что это, мол, утиный рай. Тут про этого писателя все знают. Он даже Вексу помогал как-то раз каналом спрямлять. Но это еще до войны было. В Сомино вся рыба подходит "через Нерль Волжскую из Волги. Рыба тут всякая — окунь, щука, налим, линь, язь. А Сомино само среди леса, воды метра на два, а дальше «супропель», это ил такой, шест на дно суешь, суешь — и все конца этому «супро-пелю» нет. Векса течет из Плещеева озера и, значит, освежает Сомино озеро и летом и зимой. А прошлый год беда была: у самого Плещеева озера перемерзла Векса, и вода в озере не освежалась. Так рыбы здесь столько подохло, трудно счесть. Лунку откроешь — и всплывают щуки, окуни, язи, лини... Вот незадача. Кто-то должен за речкой следить: углубить ее надо было чуть-чуть возле истока, и все в порядке было бы. Рыбу спасли бы.

Мы выезжаем на шоссе у самой сторожки лесника. У плетня стоит лошадь с санями.

— Эту лошадь я в лесу уже видел сегодня, — говорит Иван Иванович встревоженно.

Лесника Бори нет дома. Жена его, молодая изящная цыганка в брюках, с сигаретой в руке, приветливо встречает нас у двери. За столом сидит гость, рыжеватый, маленький мужичок из какого-то ближнего села.

Цыганка Валя развлекает нас разговором про лошадей, которых она любовно называет лошадками.

— Скоро обратно Бастилию заберем из лесничества. Старая она, но уж такая хорошая лошадка. А ваша Баронка кусачая...

Когда Иван Иванович упоминает про Драчково озеро, где много дичи, Валя мечтательно говорит:

— Ох, сколько там лилий! Лилии там хороши...

Она начинает рассказывать мне про лилии, а Иван Иванович выясняет мало-помалу, зачем занесло в его квадраты рыжеватого колхозника. Тот невнятно объясняет, что кто-то задолжал ему десять бревен и теперь, мол, должник его получил разрешение на порубку.

Иван Иванович очень грозен в эту минуту. Он внушительно объясняет все правила, и рыжеватый, без него, конечно, знавший, что он все затеял не по правилам, поддакивает и мнется, не чая, как унести ноги.

Валя пытается перевести разговор на какую-нибудь другую тему, поприятнее, но Иван Иванович, строго взглянув на нее, договаривает до конца. Всем все ясно: он ничего не уступит в этом лесу. Рыжеватый вымученно улыбается: «Да я разве стану». Мы идем к лошади и выезжаем на шоссе.

— Тут чуть-чуть с ними свяжись — и пропадешь, — говорит лесник. — Нет, лучше уж перебиться, но чтоб душа спокойна была. Жена у меня теперь дорожным рабочим устроилась. А ребята вон уже какие выросли. Перебьемся.

Я вспоминаю большой стол, заваленный стопками книг, две головы, склоненные над тетрадями. Хорошие, наверно, ребята у Ивана Ивановича. Может, он еще и поэтому о будущем так часто упоминает, этот лесник. Будущее ему совсем не безразлично.

Когда я вернулся в Переславль, была оттепель. Истоптанная площадь у автовокзала оставалась белой только по краям у самых домов; посреди нее снег был мокрый, черный, и томительно пахло весной.

Домой возвращался я в полупустом автобусе. За окнами уже стемнело, и я напрасно таращился в темноту, стараясь разглядеть знакомые деревни, часовни, косогоры... Из головы у меня не шли разговоры с лесником Иваном Ивановичем, и, вспоминая тесную его избушку и просторные лесные квадраты, вспоминая, как бежал он возле саней, неуклюжий, огромный, и озабоченно отыскивал все новые визиры и порубки, не уставал я удивляться тому, как радеет этот немолодой и обремененный семейными заботами человек о лесе, и земле, и реках, и лесном зверье, и бесхозной церкви посреди села, и о будущем этой земли. Мне было странно чуть-чуть и радостно тоже, потому что ведь этого я хотел и искал. Хотел для нас для всех, потому что это наша земля, и нам досталась она по рождению и перейдет к нашим детям. И кто порадеет о ней, если не мы.