Карта сайта

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ - часть 9 - В автобусе тягостно замолчали ...

В автобусе тягостно замолчали. Однако безмятежная бабка спасла положение. Она живописнейшим образом описала баталию, которая разыгралась однажды в Ярославле между ней и зятем Женей. Все смеялись, и только пенсионер, побагровевший еще сильнее, молчал.

В Данилове я купил билет до Москвы и тут увидел, что в углу, у самой кассы, сидит на своем узелке та самая бабушка из автобуса. Мы с ней разговорились и даже познакомились. Звали бабушку Мария Алексеевна Чижова, и ехала она из Обноры в Ярославль. Тут же в уголке у кассы она прочитала мне великое множество своих сочинений — и про новую жизнь, и про старую, и про семейные, и про колхозные дела:

А теперь у нас светло — Есть повсюду электро.

Многие стихи ее и про лен, и про новый колхоз кончались рефреном: «То-то дело, милый мой, спасибо партии родной». Долго я слушал и пытался даже что-то запомнить, а потом только сообразил, что это надо записывать, и попросил бабушку читать чуть помедленнее. Она охотно согласилась:

Как я раньше-то жила —
Очень я была бедна.
Рано выдали меня
За сынка середняка.
Мать довольная была,
Что лошадушка своя:
Сей, паши, молоти,
По соседям не ходи.
И жила я так, жила,
И довольная была,
Но недолго так жила —
Овдовела рано я.
А детей-то я родила,
Но растить их не растила,
Потому что тогда
Была больница далека:
Умирала детвора.

Вот какая жизнь была.
Вдовой жила годочка два,
К себе парня в дом взяла
И в колхоз вступила я.
Тут и жизнь моя цвела.
Вдруг война, война, война...
Мужа взяли у меня,
И осталась я вдова,
Две дочурки у меня.
Одна дочек я растила,
Замуж их я угодила,
А потом уже сама
Стала я стара..
Дочки умны у меня —
Помогали без суда,
Дочерьми счастлива я.

Дальше шли стихи про дочек и зятьев. Про зятя Женю Мария Алексеевна диктовать не захотела, а жаль: очень смешной был стих, особенно как она ему говорит, что, Женя, милый, ты-то меня, конечно, хотел немножко проучить, мизинчиком, а я такая хрупкая старушка, как одуванчик, от ветра клонюсь.

— А вообще-то, у кого зять есть и дочка, тем надо такое вот запомнить, — сказала Мария Алексеевна, — пиши...

На этом месте моя фольклорно-диалектологическая деятельность была прервана самым неожиданным и грустным образом. В наш тихий и неподметенный уголок кассового зала, где мы в поте лица трудились с обнорской бабушкой, приткнувшись на узелке и рюкзаке, пожаловал тот самый пенсионер из автобуса. Выражение обиды еще не полностью исчезло с его лица, удочки и микропортфельчик торчали из-под мышек довольно воинственно, но в общем-то он выкушал кружку пива в станционном буфете, заскучал в одиночестве и готов был на мировую. Однако я был так увлечен бабкиными перлами, что пренебрег элементарной чуткостью и дал маху; совсем я не учел, как ему, в недавнем прошлом человеку вполне значительному, скучно и обидно теперь без внимания окружающих.

— Пишете? — сказал он, постояв над нами молча пяток минут. — Пишете?

— Угу, — буркнул я небрежно и продолжал писать. Вот тогда-то обида пробудилась в нем с новой силой и захлестнула его. — Пишете? — сказал он угрожающе. — Вот вы пишете, товарищ. А что может вам рассказать эта темная, необразованная бабка? И для кого пишете? А вы вот диктуете, бабушка? А почему диктуете? Вы узнали, кто этот человек? И для какого намерения он интересуется? Узнали? — повторил он грозно, и бабка сразу съежилась на своем узелке. У нее, наверно, появилось ощущение, что до дома она нынче не доберется и что старческая ее жизнерадостность не доведет до добра.

Кассирша высунулась из окошечка и сказала, добродушно улыбаясь нам всем:

— Да это, наверно, корреспондент...

— Ну уж нет, — загрохотал пенсионер. — Ну уж нет. Это я точно знаю. Корреспондент, или, точнее, журналист, пишет за столом. Приходит, и сажаешь его за большой стол — перед собой. Уж я видел, как они пишут...

Говорят, что нужно считать про себя: раз, два, три и так далее... Бабушка, запуганная до беспамятства, молчала, а кассирша захлопнула окошечко от греха.

Подобрав рюкзак, я вышел на перрон. В воздухе кружились белые мухи. Они изрешетили сиреневый вечер, мельтешили у фонаря. Я остыл немного и подумал, что, может, он и правда сидел за таким вот огромным столом. И сажал против себя. И бубнил что-нибудь общеизвестное значительным басом. А теперь никто не спрашивает его советов, не унижается, не просит; больше того, не интересуется его мнением. И дома у него молодые сыновья и дочки, которые тоже хотят жить, да что там — думать и то хотят по-своему, считая его мысли не стоящими внимания. А я сам виноват — зачем вылез в автобусе насчет пенсии. Все равно он никогда уже ничего не поймет. Вот сейчас я уеду и забуду про все, а жена будет отпаивать его валидолом. А младший сын тщетно доказывать, что он не маловер и не нытик и не хочет въехать в рай на чужом горбу...

Белые мухи кружились над перроном. Они неистово метались в луче подкравшегося электровоза. Все сильней пощипывал морозец. Я подумал, что снег уже не растает. Зима пришла на Ярослав-щину, и скоро станет белым-бело...